Цитаты из книги Мой брат Том

"Война -лучший стимулятор любви, потому что цена, которую, может быть, придется заплатить, всегда у вас перед глазами."

"Есть люди, которые всегда идут туда, куда зовет их долг. Том был одним из таких."

"Каким-то незащищенным участком мозга я угадывал, что лучшие мои зрелые годы будут отданы войне. И все наши парни, вплоть до последних тупиц и олухов, чувствовал это, но в отличии от других, Том знал, почему нам придется воевать и за что."

"Вот я и написал эту повесть про юношу, который жил в иную пору, с иными нравственными идеалами, но окрыленный самой высокой надеждой. Он хотел спасти мир и пал, сражаясь за его спасение."

"На мой взгляд, самая большая угроза, нависшая под Диком, заключается в идейной пустоте. Ведь основные заботы нашего времени - физическая безопасность и материальное благополучие, других почти нет"

"Он только-только прикоснулся к жизни ощутил ее трепетное биение, только-только по-новому посмотрел вокруг себя, и первая сложность, вставшая перед ним, состояла в открытии, что наш исповедующий равноправие австралийский городок лишь ждет случая раздавить и стереть в ничто его, как и всякого другого".

"Вчерашний мальчишка почувствовал силу обстоятельств, которые жизнь громоздит перед взрослым мужчиной, и ему захотелось хоть чем-нибудь выразить свой протест против тупой и жесткой силы, свое нежелание подчиниться ее нежданно мощному напору"

"Я и сейчас вспоминаю этот год как самый счастливый в моей жизни, а Том уже будучи летчиком, в 1940 году, говорил мне, что только верховая езда давала ему то же ощущение полного, безграничного блаженства, которое он испытывал за штурвалом самолета."

Единственный путь, о котором знаешь, куда он вел, — это тот, который был избран.

Все влюбленные одинаковы. Для них ни у кого нет глаз, нет языка, они точно полярные путешественники, затерянные среди снежной пустыни

может быть, просто сказалось время, в которое мы жили: наше будущее, лишенное перспектив, лицемерие наших политических и церковных деятелей, кризис внешнего мира

Было известно, что судья Мастерс никогда не забывал пропустить стаканчик, отправляясь на судебное заседание, где должен был выступать отец; это придавало ему миролюбия, и он только иногда вздыхал, иногда бросал на отца усталый взгляд, а иногда досадливо говорил ему: «Да уж ладно — не возражаю».

Я был еще молод, болезненно чувствителен ко всему, что могло вызвать боль, и не понимал, что ни отцу, ни Локки не дано зачеркнуть прожитую жизнь. Нет такого тормоза, который мог бы затормозить чью-то волю, нет такого механизма, что помешал бы человеку бессмысленно губить ближних и самого себя.

Вражда хуже обиды, потому что это та же обида, но пообмявшаяся, ушедшая вглубь и затаившаяся, собираясь с силами.

— Неправда? — воскликнул отец, точно на лету подхватил это слово в зараженном всеми пороками австралийском воздухе. — А кому здесь нужна правда, в этом городе? Кому, я спрашиваю? Мы живем в стране, где важно не то, что есть, а то, что кажется; не предмет, а его тень…

В семнадцать лет столкнуться со смертью — опасное испытание, оно может навсегда отбить вкус к жизни.

Я вообще не склонен к бесконтрольным поступкам, но тут сам не знаю, что меня дернуло дать Грэйс стихи, которые я недавно написал. Мне так хотелось, чтобы кто-нибудь прочитал их, пока я жив, а в двадцать лет часто кажется, что смерть ходит рядом.

— Это что же, настоящая любовь? — спросила Грейс с любопытством, всегда побуждающим женщину вымогать у мужчины признание в любви, пусть даже не в своей, а в чужой.