Отзывы о книге Детство Тёмы
lightning774 апреля 2026В школе проходят «Тёму и Жучку» - одну главу из повести «Детство Тёмы». И только в сейчас лет, прочитав всю историю целиком, я поняла – почему. С одной стороны, это – история взросления. Одна из тех автобиографических книг, которые отлично рассказывают историю, со всеми колоритными подробностями: тут и семейные отношения, и общий уклад жизни в провинциальном приморском городке (условной Одессе), и то, что представляла из себя система образования с её казарменной гимназической муштрой, и дети в их многообразных проявлениях – дружба, проказы, радости, беды.
Эта та история, которая напоминает сразу всё: «Белеет парус одинокий» Катаева, «Мальчиков» Чехова, «Кондуит и Швамбрания» Льва Кассиля, «Дорога уходит вдаль» Бруштейн (только там взрослеет девочка) и прочие-прочие.
С другой стороны – всё остальное. Именно то, почему в школах читают «Тёму и Жучку» и не читают «Детство Тёмы» полностью.
История начинается с совершенно Тематических переживаний мальчика. Как тут не скаламбурить, что «Детство Тёмы» - это «Детство Темы». Сначала мальчик проказничает, потом боится наказания, которое непременно воспоследует, ибо папенька у него – «старый солдат, который не знает слов любви». Выход для своего страха мальчик нашел весьма неожиданный:
Ведь он не хотел, руки сделали, и всегда руки. И он придет к отцу и прямо скажет ему: - Папа, зачем тебе сердиться даром, я знаю теперь хорошо, кто виноват, - мои руки. Отруби мне их, и я всегда буду добрый, хороший мальчик
Потом, собственно, будет наказание – порка. И то, как Гарин-Михайловский описывает происходящее, может войти в классику БДСМных произведений-переживаний. Ибо:
Затворится большая дверь, и он останется с глазу на глаз с ним. Ах, какой он страшный, какое нехорошее у него лицо… И зачем он молчит, не говорит ничего?! Зачем он расстегивает свой мундир?! Какой противный этот желтенький узенький ремешок, который виднеется в складке синих штанов его. Тёма стоит и, точно очарованный, впился в этот ремешок. Зачем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежать… Никуда он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждать. Отец не спеша снимет этот гадкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит на сына; лицо отца нальется кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мальчик, что самый близкий ему человек может быть страшным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожания, он может питать и ненависть, и страх, и животный ужас, когда прикоснутся к его щекам мягкие, теплые ляжки отца, в которых зажмется голова мальчика. Двери кабинета плотно затворяются…
Дальше идет порка. Подробная, буквально графическая. Автор всё опишет в подробностях.
Ладно, - говорит сурово отец, окончив необходимые приготовления и направляясь к сыну. - Расстегни штаны… Ужас охватывает душу мальчика; руки его, дрожа, разыскивают торопливо пуговицы штанишек; он испытывает какое-то болезненное замирание, мучительно роется в себе, что еще сказать, и наконец голосом, полным испуга и мольбы, быстро несвязно и горячо говорит: — Милый мой, дорогой, голубчик… Папа! Папа! Голубчик… Папа, милый папа, постой! Папа?! Ай, ай, ай! Аяяяй!.. Удары сыплются. Тёма извивается, визжит, ловит сухую, жилистую руку, страстно целует ее, молит. Но что-то другое рядом с мольбой растет в его душе. Не целовать, а бить, кусать хочется ему эту противную, гадкую руку. Ненависть, какая-то дикая, жгучая злоба охватывает его. Он бешено рвется, но железные тиски еще крепче сжимают его.
С одной стороны – это повод подумать/поговорить про воспитание и довольно странные его методы, про отношения родителей и детей, про любовь и доверие, про соразмерность проступка и наказания, про насилие в семье и прочее. Но автор не оставляет пространства для переживаний, кроме как переживаний совершенно конкретного свойства. Порка описана прям «от души».
И ловким поворотом Тёма на диване, голова его в подушке. Одна рука придерживает, а другая продолжает хлестать извивающегося, рычащего Тёму. Удары глухо сыплются один за другим, отмечая рубец за рубцом на маленьком посинелом теле.
Как правильный рассказчик Тематической прозы, автор не только готовит читателя к действу, не только опишет, как это было, но и непременно покажет третье лицо, которое подсматривает или подслушивает – для полноты картины. Таким зрителем/слушателем будет мать Тёмы:
С помертвелым лицом ждет мать исхода, сидя одна в гостиной. Каждый вопль рвет ее за самое сердце, каждый удар терзает до самого дна ее душу. Ах! Зачем она опять дала себя убедить, зачем связала себя словом не вмешиваться и ждать? Но разве он смел так связать ее словом?! И, наконец, он сам увлекающийся, он может не заметить, как забьет мальчика! Боже мой! Что это за хрип?! Ужас наполняет душу матери.
Вот, правда, я все понимаю и про исторический реализм, и про литературные традиции того времени, но любую ситуацию можно написать по-разному. Поэтому то, как написано, на что обращал внимание автор и что он счел необходимым бросить в читателя, значительно больше говорит об авторе, чем о персонажах. Я не хотела столько знать про Гарина-Михайловского и его переживания.
А вот персонажи получились у него совершенно прекрасными. К ним можно по-разному относиться, но все они – просто кладезь для психологов и радость для читателя. Самыми приятными и цельными оказались для меня какие-то очень сильно второстепенные герои, с которыми автор толком и не знакомит, но так уж получается, что некоторыми фразами он отлично создает образы. И поэтому, мясник, череда евреев (наверное, стоит сделать традиционное для литературы того времени предостережение: отношение к семитам тут соответствует эпохе), какие-то дворники-конюхи, одноклассники Тёмы, руководство гимназии. За кого ни возьмись – все понятные и логичные.
Как только речь заходит про главных персонажей: отца, мать и Тёму, становится «всё сложно». И это хорошо, люблю такое. Тёма оказался не мой герой, и даже спасенная Жучка не меняет моего общего отношения к мальчику, хотя он в этом своём поступке, конечно, молодец. С одной стороны, мальчишка совершенно нормальный: он живой, деятельный, непослушный, умный и гордый. У него есть своё понимание о достоинстве и о чести. Он умеет дружить. Как все обычные дети, он попадает в какие-то неприятности, не может просчитать последствия своих поступков, очень часто из-за этого наслаивает одно дурное дело на другое, обманывает, хитрит, боится, подворовывает и бросается в авантюры. Но для меня в мальчике было слишком много «влияния матери». Такой… «сыначка-корзиночка» получился в антураже 19 века. Понимаю, что иначе – в его условиях – наверное, и быть не могло. Но на фоне других мальчиков из этой же повести, он был излишне и чрезмерно. Чрезмерно эмоциональным, плаксивым, привязчивым, ведомым, нежным, плавным… Папа сделал из мальчика своими порками отличного пассива и сабмиссива, вот что.
С отцом, более-менее понятно: это военный, стереотипный и «типически-типический», у него своё понимание того, что есть правильно и как это достичь, что такое «честь», «достоинство», «гордость», «послушание» и так далее. Поэтому вот тут он будет драть сына, а несколькими страницами далее, будет говорить, что мальчик всё правильно сделал, когда камнем разбил лицо мяснику – «руки ему целовать что ли, за что, что уши драл». Уши мясник драл, к слову, не просто так.
Однажды ватага забрела на бойню. Тёма, увлекшись, не заметил, как очутился в самом дворе, как раз в тот момент, когда рассвирепевший бык, оторвавшись от привязи, бросился на присутствовавших, а в том числе и на Тёму. Тёму едва спасли.
Но это уже дело стопятое. Ибо мясник – ниже по статусу. Его можно. Противоречивость, непоследовательность, отрешенность – вот основная черта отца. Я не очень люблю таких героев в детских книгах, потому что для юных умов это получается не персонаж, а хаотик со странными телодвижениями. И, хотя внутренняя логика в нем есть, конечно, но она может считываться детьми только на определенном, инстинктивном уровне. Но в случае, когда чтение спускается именно на этот уровень, вместе со сложными персонажами в сознание проникает и всякий шлак, которого в книге более, чем достаточно. И который дети отфильтровать смогут очень вряд ли, поэтому потом, спустя много лет, будут они думать-гадать, откуда у них появляются странные фиксации и дивные образы.
Но вот для взрослых читателей подобные персонажи – просто кладезь. Потому что всем собой отец отлично объяснял, в какой обстановке рос мальчик, как сложно ему было лавировать между настроениями папеньки, как надо было постоянно прислушиваться, что там у папы в башке сегодня, ничего ли не стрельнет. И очень многое в характере мальчика объясняется тем, в какой обстановке он рос.
Мама, к слову, тоже прекрасна. С одной стороны, она прислушивается к тому, как дерут её сына, ужас наполняет душу матери, ручки она заламывает, с другой стороны, она ничтоже сумняшеся спешит высказать своё «фи» гимназическому начальству и учителям. И претензия её состоит в том, что те недостаточно чутко прислушиваются к детям, что не хотят знать, какие мысли их посещают, не хотят вникать в детскую точку зрения. Эй, тетка, хотелось мне сказать, ты или трусы надень, или крестик сними. И займись тем, что происходит в собственном доме за закрытыми дверями.
Мама очень сложна в своих проявлениях. Конечно, она переживает, хочет лучшего, заботится в меру сил (детей целый ворох, так что каждому надо хоть сколько-то времени и внимания уделить, за всеми не поспеешь).
Да, она уж не жила своей жизнью, и всё и вся ее заключалось в них, в этих подчас и неблагодарных, подчас и ленивых, но всегда милых и дорогих сердцу детях. Да и кто же, кроме нее, пожалеет их? Кому нужен испошленный мальчишка и в ком его глупая, самодовольная улыбка вызовет не раздражение, а желание именно в такой невыгодный для него момент пожалеть и приласкать его?
Мама любит детей, но это такой образ классического тогдашнего взрослого. Такой же была мама мальчика из рассказа Носова «Огурцы»:
Мясник грубый, но добрый человек, а ты грубый и злой… Иди, я не хочу такого сына!..
Манипуляции любовью, вниманием и прочее токсичное взаимодействие тут будет в полный рост.
У меня много вопросиков было к родителям, ибо наказания-наказаниями, папенька-военный папенькой-военным, но что такое дисциплина и субординация, мальчик Тёма узнал только в 11 лет и только попав в гимназию. Дома его подобному не учили. Дома знали, что такое страх, но не что такое дисциплина.
Впрочем, помимо страха, то, чему учили дома, и вообще, обстановка в семье, то, как был организован быт, духовная жизнь, воспитание (бонны и няньки), постоянное появление новых детей, отношения с мамой, то, как происходило «домашнее догимназическое образование», то, какую роль играл отец в воспитании (роль устрашения, а потому – авторитета) – всё тут есть. И как панорама дореволюционной жизни – просто прекрасно.
И в повести находится место очень многому: не только внутрисемейному, но и тому, как мальчишка открывал большой и сложный мир, взаимодействовал с детьми и взрослыми разных сословий и статусов, как ему приходилось лавировать между правилами и желаниями. Это очень небольшая по объему книга, но она дает отличное представление о той жизни.
И тут будет и жизнь приморского городка, и то, как перебивалась с воды на воду беднота, и то, как относились к героям войны, к людям работающим и людям немощным, в этой истории есть место и благотворительности, и жестокости – отличная панорама, правда.
Но есть столько «но». В книге полным-полно триггеров. Более того, я не встречала ни одной книги из мира автобиографических повестей, вот таких вот историй взросления, в которой бы было столько триггеров на единицу текста. Все книги, написанные в конце 19 – начале 20 века про детство, взросление, семейные отношения, ситуацию вокруг, про школы и гимназии, и прочее – реалистичны. В них, в каждой из них есть то, что непременно заденет и погрузит в печаль и отчаяние, что-то, что касается несправедливости, жестокости, смерти. То, где ребенок (и взрослый) может остановиться и подумать, пережить. Но это первая история, которая собрала в себе просто комбо. Тут есть и насилие в семье: и конкретной семье, как ячейке общества, и в семье, в целом, ибо подобное происходило не только с Тёмой, но и с другими. И семьи тут будут показаны совершенно разные. Тут будет и абьюз в школе, как со стороны сверстников, так и со стороны системы – классическая гимназия она, мне кажется, во всех воспоминаниях одинаковая: казарма и казарма. Тут будут несколько суицидов. И можно не сомневаться: автор не преминет все описать. В одном случае будет бабка-висельница:
Преодолев ужас, Гераська опять заглянул и разглядел тонкую бечевку, тянувшуюся с потолка к ее шее. Пульчиха, казалось, стояла на коленях, но не касаясь пола, а как-то на воздухе. Подняли тревогу, выломали дверь, вытащили старуху из петли, но уж все было кончено.
В другом случае будет попытка самоубийства, которая подпадает под «вот умру в корчах, пусть гадкие мамка с папкой страдают». Тут уж автор оторвался вовсю: и мотивация, и подготовка, и упивание, и предвкушение.
…отчего бы ему не умереть?! Ему даже как-то весело стало от мысли, какой эффект произвело бы это. Вдруг приходят, а он мертвый лежит. Вот тогда и сердись сколько хочешь! Конечно, он виноват – он понимал это очень хорошо, – но он умрет и этим вполне искупит свою вину. И это, конечно, поймут и отец и мать, и это будет для них вечным укором! Он отомстит им! Ему ни капли их не жалко, – сами виноваты!
Будут и переживания, и страх, и родительские реакции – будет просто всё. Отец и в этой ситуации опять будет молодцом:
- Пей, негодяй, или я расшибу твою мерзкую башку об стену! — закричал неистово отец, схватив сына за воротник мундира.
Впрочем, отец будет молодцом до конца. Собственно, мой юный читатель отвалился на главе про Жучку, и я не настаивала, ибо с самого начала сцена порки была для моей нежной ромашки тем ещё шоком.
Хорошо, что не настаивала! Ибо в финале сначала папенька расскажет про свои военные подвиги. В подробностях, как водится, поэтому скукотища будет перемежаться всякими «кровь-кишки»:
венгерец весь в крови, с разорванным лицом лезет из-под лошади, солдатик Иванчук, пуля в живот попала, скрутился калачиком, смотрит на меня, качает головой и воет; лошадь с выпученными потрохами тянется на четвереньках, а головой так и ищет туда и сюда, а глаза…
А потом папаня просто помрет в агонии. И агония тоже будет описана. Последние слова отца – просто прекрасны, думается мне:
Жил, как мог… - заговорил отец. - Все позади… И ты будешь жить… узнаешь много… а кончишь тем же, будешь, как я, лежать да дожидаться смерти…
Отличное напутствие, «отец года» просто. Так что я прекрасно поняла, почему в школе это не читают. И не надо читать. Есть другие прекрасные книги подобного толка, только без вываливающихся потрохов, сценок порки и агонии отца. Искренне рада, что дочитывала сама. Понимаю, что продолжение («Детство Тёмы» - первая часть цикла из четырёх книг) читать не буду – послевкусие осталось крепко так себе.
6 понравилось95
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым