Больше рецензий

28 марта 2019 г. 13:47

828

3.5 По-немецки - цацки-пецки, а по-русски - бутерброд

Неплохая обзорная работа по эволюции русского языка на примере питерского, тогда столичного говора. И на самом деле, несмотря на крепкость и определенную цельность работы, жаль, что она именно обзорная. Зачастую приходится верить автору на слово. Потому как подтверждений своим выкладкам и сентенциям он дает далеко не всегда. Мне сложно спорить с Колесовым, я не филолог и не лингвист, однако по некоторым моментам у меня сильное сомнение в высказываемых утверждениях. Чтоб не быть голословным,приведу пример. Автор пишет, что матросское "есть" - это искаженное английское yes. И возможно это так, однако в английском флоте в качестве ответа на офицерский приказ с 16 века использовалось (да и сейчас используется) не yes, но aye (точнее, даже Aye aye, sir), так что версия откровенно сомнительная. Это касается и слова даешь! - оно действительно из матросского арго, но подтверждения связи с якобы английским do yes я не нашел (по-моему, подобное сочетание этих слов в английском вообще не имеет смысла). К сожалению, не всегда понятно, версия это у автора или четкий факт. В результате возникают сомнения относительно многих других авторских заявлений, даваемых без подтверждений.

Однако очевидно, что если в каких-то деталях автор и позволил себе увлечься, то в общих тенденциях он вряд ли ошибается, демонстрируя массовые заимствования и кальки из европейских языков, ныне воспринимающихся нами как вполне русские, а то и старорусские. Чуть ли не каждое второе слово в нашей речи - искусственно придуманные всякими там карамзиными и пушкиными, заимствованные из французского, кальки с немецкого, странные макаронизмы с иностранным корнем и русскими префиксами-суффиксами. После этой книги беспокоиться, что в русский придет слово менеджер, даже как-то глупо.

Колесов препарирует язык по горизонтальным слоям - национальным (французский, немецкий, английский, финский) и профессиональным (чиновники, армия), и вертикальным (дворянство, мещанство, купечество, низшие сословия). Рассматривает множество разных сред, из которых слово попадало и закреплялось в языке, и различные медиаторы, посредством которых оно туда попадало. Колесов хорошо прослеживает общую эволюцию русского языка, глобальные тенденции, хотя по мелочам он как-то сильно утрирует и бывает, передергивает, и даже ошибается (глагол будировать вошел в русский язык задолго до Октябрьской революции - его еще Чернышевский употреблял) подгребая аргументы под утверждение и игнорируя то, что не соответствует.

И все бы хорошо, но вот зачем-то автор пытается как-то корявенько анализировать сословия и придавать им уникальные характеристики (мещанство "по характеру своему неустойчиво и безразлично ко всему на свете, кроме барыша его"). Мало того, что дребедень получается, так еще и никакого отношения к теме не имеет. Колесов делает это не часто, но каждый раз как железом по стеклу. Вообще разбор социума у автора очень поверхностный и скорее вредит книге, чем хоть как-то обогащает. Когда пишет о лингвистике, любо-дорого читать, все ладно и складно, но как только автора начинает кренить в сторону психологии и социологии, становится неуютно, рот сам собой кривится и хочется выключить свет. Книга неплохая, но стремление автора к неуместным комментариям оставляет жирный отпечаток почти на всем - как будто на каждую страницу поставили чашку с чаем и везде остался след.

Иногда автор вообще как будто перестает разговаривать с читателем и начинает общаться исключительно с собой. В какой-то момент перешел на какой-то птичий язык, и что хотел сказать, я так и не понял. Мировоззренческая функция языка отчасти утратила свое значение, поскольку ослабла в развитии речемыслительная его функция. Столь же бледной выглядит теперь и эстетическая функция: общий уровень художественности неуклонно понижается даже в беллетристике. Это что вообще должно значить? За что он ругает публицистику, я так и не понял. Весь его спич сам был полон публицистического задора и так же конъюнктурен.

Как будто спохватившись, под конец книги начинает быстро рассказывать о происхождении некоторых иностранных слов в русском и их метаморфозах. Получается, что когда надо, сбивается на перечисление и избегает аргументирования, а когда не особенно и нужно - вдруг расщедрился, причем без цели. То густо, то пусто - не есть хорошо.

Довольно странно, но автор несколько раз и особенно в конце высказывается в том духе, что мол, оскудел русский язык, обмельчал и чуть ли не оскотинился, и даже вроде аргументы приводит, на какие-то явления ссылается, да вот только то ли я не понимаю этих специализированных аргументов, то ли неубедительные, тепловатые они какие-то. И главное, вся книга доказывает обратное - язык развивается, выдумываются новые слова, что надо, заимствуем, где можно - калькируем, всплывают старые слова с новым значением, просторечные становятся литературными, что-то уходит, что-то приходит, и некоторая зацикленность Колесова на суффиксах-префиксах и пропадании корневого смысла для меня выглядит как старческое брюзжание, а не вердикт лингвиста.

Комментарии


мировоззренческая функция языка

Это действительно «птичий язык» :) Теоретики выделяют несколько функций (=задач) языка: основная, разумеется, коммуникативная — передача информации; когнитивная (у Колесова «речемыслительная») — язык как способ мышления; еще куча всяких... Мировоззренческая — это про влияние структр языка на восприятие действительности — можно гуглить по словам «гипотеза линвистической относительности». Согласна, книга неровная: в основном научпоп для всех, без глубокой аргументации; но порой впадает в филологизм. Собрал под одной обложкой статьи, изначально написанные для разных аудиторий?

Я после этой — и пары других — книжек долго зависала на мысли, в каком странном мире живет русскоязычный человек. Я совершенно не против заимствований, понимаю, отчего их так много, но если англоязычный спокойно пользуется предметами, названия которых для него понятны, потому что корни слов, даже новых, свои, родные, то нам приходится заучивать бессмысленные сочетания звуков: роутер, файл, ноутбук — это я сейчас глаза подняла от ай(прости-господи)пада. Выучим, а кто знает английский и догадается, почему так назвали, но эти осколки никак не сложить в разумно устроенную картину мира. К вопросу о мировоззренческой функции :)


Но подождите, английский же нашпигован французскими и латинскими корнями, разве нет? Думаю, что у англоговорящих ровно такое же отсутствие связи и заучивание бессмысленных сочетаний звуков.


Верно, но он «шпиговался» ими последнюю тысячу лет. Французский — с 1066 года, латынь — наследие церкви и университетов. За столько веков корни стали привычными, обросли словами-родственниками и коннотациями.

Но я даже не об этом. Боюсь, вам как человеку, знающему иностранные языки, очень сложно представить мир человека «простого». Вы приехали на троллейбусе в департамент, зашли в оупен-спейс, включили компьютер и принтер. Для вас и условного англичанина это вещественный мир тележек, отделов, считалок и печаталок, а для кого-то пустые ярлыки, без каких-то ассоциаций.

Конечно, заимствования не «засоряют» язык: появилось новое явление — для него требуется новое слово. У нас очень много новых явлений приходит извне, вместе с названиями. Все объяснимо, ничего с этим не поделать. Но цельной языковой картины мира не получается. Извините за занудство :)


Ну вот с коммунизмом тоже не задалось. :) Цельная языковая картина мира есть может только у аборигенов Амазонки и чуваков с Андаманских островов, стреляющих во все, что приближается к их берегам.


:) Чучхе же!


В этом плане, если я верно помню, любопытно культурное различие сербов и хорватов - сербы спокойно заимствуют, тогда как хорваты пытаются подыскивать замену из славянских корней (например - аеродром и zračna luka). Так что не чучхе единым, как говорится.


Это любопытственно.


С южнославянскими языками у меня совсем никак, но, если правильно помню из курса истории языка, это все политика: еще в сороковые усташи запретили использовать заимствования, особенно «сербизмы», а для новых явлений приказали использовать исконно хорватские корни. Наш аналог «Хорошилище грядет по гульбищу из ристалища на позорище в мокроступах» — только там все очень серьезно.


У меня вот тоже с южнославянскими никак, но "исконно хорватские" корни? Вроде те же самые, что и "исконно сербские", разве нет?


Только хорватским националистам этого не говорите :) Я здесь вступаю на зыбкую почву дилетантизма, но попробую объяснить их логику. Литературный сербохорватский — довольно искусственное образование из четырех (?) близких диалектов. Как если бы сейчас решили сделать литературный восточнославянский на базе белорусского, русского и украинского. Понятно, что праславянские и даже древнерусские корни у нас общие, но с XIV века в каждом языке появилось много своего, исконно белоусского/русского/украинского. В какой точке на временной шкале хоравты поставили границу «исконности» своего диалекта/языка, я не знаю.

Искала про хорватский Закон о языке 1941 года, выпала такая ссылка. Про язык там в конце, с 20 примерно страницы: В основе хорватского языка оставался штокавский диалект, однако теперь он считался исключительно хорватским. Сербы, мол, лишь заимствовали его... Загрязнение, порча хорватского языка варваризмами и, тем паче, попытки идентифицировать его с сербским языком воспринимались как покушения на само существование хорватского народа. И т.д.

Я почему и помню этот эпизод, что его приводили нам как пример влияния политики на языковую идентичность. Сначала в одну сторону (создание «югославского» литературного языка на основе близкородственных диалектов), а потом в другую (распад этого самого языка в резульате распада страны).


Ну что ж, буду знать, спасибо за справку.