Цитаты Julia_cherry

Да, очень неприятно держать язык на привязи. Но иногда это единственный способ пережить дурные времена. К тому же мертвый герой менее полезен людям, чем живой ученый.

Когда один стреляет, а другой падает, то не исключена возможность апоплексического удара. Но это бывает в одном случае из миллиона.

Кроме того, мне было бы поистине жаль ваших благообразных скул: они могут утратить свои правильные пропорции, если я решусь подчеркнуть своё удивление.

Брак – это непрерывно движущаяся история, построенная на близости, доверии и взаимопонимании; раздельная жизнь – это тайные сейфы, набитые секретными документами, не подлежащими огласке.

Он отодвинул телефон и еще с минуту размышлял о том, что важнее: машина или еще один разговор с сыном. Он не знал, на что решиться, и, сердито схватив ручку, выкинув из головы и сына и «Фиат», принялся за редактирование рукописи.

Я, безусловно, единственный человек в мире, которому судьба дает возможность воплотить, в жизнь мечту, заветную мечту любого из нас. Я взрослый мужчина, но если я захочу, то могу стать неискушенным как дитя! Было бы просто грешно не воспользоваться таким преимуществом. Отрекаюсь от вас. И так со вчерашнего дня накопилось слишком много вещей, которые следует забыть.

Вся наша жизнь с ее чудесной моралью и обожаемой нашей свободой, в конце концов, и заключается в том, чтобы принимать самих себя такими, какие мы есть… Эти восемнадцать лет, проведенные в приюте, то есть все то время, когда ты хранил себя в чистоте, это просто затянувшееся отрочество, второе отрочество, которому сегодня приходит конец. Ты вновь станешь взрослым мужчиной со всеми его обязанностями, слабостями, а также и радостями. Так прими же себя и прими меня, Жак.

ГАСТОН. Возможно, я не отдавал себе отчета, куда иду. Для восемнадцатилетнего война просто любопытное приключение. Но ведь это был уже не четырнадцатый год, когда матери украшали штыки сыновних винтовок цветами… Вы-то должны были знать, куда я иду.
Г-ЖА РЕНО. О, я думала, что война окончится раньше, чем ты успеешь пройти обучение в казармах, надеялась увидеться с тобой во время первой побывки перед отправкой в действующую армию. И к тому же ты всегда был так резок, так жесток со мной.
ГАСТОН. Но ведь могли же вы прийти ко мне в комнату, могли сказать: «Перестань дурить и поцелуй меня!»
Г-ЖА РЕНО. Я боялась твоих глаз… Твоей гордой ухмылки, которой ты непременно бы встретил меня. Ты способен был меня прогнать…
ГАСТОН. Ну и что ж, вы вернулись бы, рыдали бы под моей дверью, умоляли бы меня, встали бы на колени, лишь бы этого не случилось, и я поцеловал бы вас перед отъездом. Ах, как нехорошо, что вы не встали тогда на колени!
Г-ЖА РЕНО. Но я же мать, Жак!..
ГАСТОН. Мне было восемнадцать, и меня посылали на смерть. Пожалуй, стыдно так говорить, но вы обязаны были броситься на колени, молить моего прощения, как бы я ни был груб, как бы ни замыкался в своей идиотской юношеской гордыне.
Г-ЖА РЕНО. За что прощения? Я-то ведь ничего не сделала!
ГАСТОН. А что такого сделал я, раз между нами пролегла непроходимая пропасть?

Примерно, у нас по всей Сибири нет правды. Ежели и была какая, то уж давно замерзла. Вот и должен человек эту правду искать. Я мужик богатый, сильный, у заседателя руку имею и могу вот этого самого хозяина завтра же обидеть: он у меня в тюрьме сгниет, и дети его по миру пойдут. И нет на меня никакой управы, а ему защиты, потому без правды живем… Значит, в метрике только записано, что мы люди, Петры да Андреи, а на деле выходим – волки.

Ямщики ругаются во всё горло, так что их, должно быть, за десять верст слышно. Ругаются нестерпимо. Сколько остроумия, злости и душевной нечистоты потрачено, чтобы придумать эти гадкие слова и фразы, имеющие целью оскорбить и осквернить человека во всем, что ему свято, дорого и любо! Так умеют браниться только сибирские ямщики и перевозчики, а научились они этому, говорят, у арестантов. Из ямщиков громче и злее всех бранится виноватый.

Вазунгу до сих пор называют воду Виктория, по крайней мере, они говорили так на моем последнем путешествии, а теперь, когда вазунгу подняли свои флаги над нашей гаванью, кто знает, может, это озеро еще долгое время будет называться именем их женщины. Большинство вазунгу гордятся этим именем, потому что считают, озеро названо в честь королевы, но бвана Спик мне доверился, позднее, вечером — это счастливая случайность, что его мать и королеву его страны зовут одинаково, поэтому он смог посвятить озеро своей матери, без опасения, что его укорят за неуместное название. Но сахиб, у озера уже есть имя, озеро называется Ньянза. Чушь какая, закричал бвана Спик, и я почувствовал, как в нем закипает ярость, как это у него может быть имя, я его только сегодня открыл. Пойми, Сиди, оно пока не существует на картах. Его слова смутили меня, я долго размышлял, и решил в конце концов, ладно, ничего плохого, если у озер, и гор, и рек будет много имен, пусть это будут имена из разных ртов, имена для разных ушей, имена, говорящие о разных свойствах и разных надеждах.

— Мне недоступно, что вас радует в этих историях, вечер за вечером, так радует, что вы бросаете свои семьи. Мертвые цапли, обрезанные волосы и неверный, изо рта которого говорит дьявол.
— Мы узнаем что-то о мире, имам, это не может навредить.
— Я думаю, имам следует за мудростью, гласящей, что человек, который ничего не знает, не в чем не сомневается.
— Ты хочешь оскорбить еще и нашего имама?
— А вы хотите возмущаться всем, что не выскакивает из ваших собственных ртов?

Он ощутил во мне жажду выучить все то, что до сих пор скрывалось от меня, и позднее, уже при прощании, он сказал мне: взрослые ученики вырывают знания у учителя, а молодые, напротив, ждут, чтобы учитель затолкал в них знания, вы же знаете, человек может с силой брать, но не давать.

Он ощутил во мне жажду выучить все то, что до сих пор скрывалось от меня, и позднее, уже при прощании, он сказал мне: взрослые ученики вырывают знания у учителя, а молодые, напротив, ждут, чтобы учитель затолкал в них знания, вы же знаете, человек может с силой брать, но не давать.

Он ощутил во мне жажду выучить все то, что до сих пор скрывалось от меня, и позднее, уже при прощании, он сказал мне: взрослые ученики вырывают знания у учителя, а молодые, напротив, ждут, чтобы учитель затолкал в них знания, вы же знаете, человек может с силой брать, но не давать.

Наконец мы спрашиваем, куда ведет эта дорога.
— К юртам, — раздается короткий ответ.
— А если юрты уйдут дальше?
— То и дорога пойдет за ними.
Куда приведет эта дорога — не имеет для нас значения. Медленно и скупо роняя слова, с большими паузами, вступают монголы в разговор. В степях никто не торопится. Начинает темнеть. В спускающихся сумерках перед нами вырастает Байшинт — следующий этап нашего путешествия. Не знаю, почему на всех сколько-нибудь стоящих картах Монголии, отпечатанных в Европе, обязательно помечен Байшинт. По-монгольски это название означает «место, где стоят дома». Когда-то здесь, действительно, был большой поселок и в нем много домов. Но теперь, кроме развалин монастыря, тут совсем мало больших зданий, не больше, чем в любом другом сомонном центре.

В Венеции все совершается тайно, скрытно, безошибочно. Осужден, казнен; никто не видел, никто не скажет; ничего не услышать, ничего не разглядеть; у жертвы кляп во рту, на палаче маска. Что это я вам говорил об эшафоте? Я ошибся. В Венеции не умирают на эшафоте, там исчезают. Вдруг в семье недосчитываются человека. Что с ним случилось? То знают свинцовая тюрьма, колодцы, канал Орфано. Иной раз ночью слышно, как что-то падает в воду. Тогда быстрее проходите мимо. А в остальном — балы, пиры, свечи, музыка, гондолы, театры, пятимесячный карнавал, — вот Венеция. Вы, Тизбе, прекрасная моя комедиантка, знаете только эту сторону; я, сенатор, знаю другую.

Видишь ли, Гильберт, дожив до седых волос, не следует вспоминать убеждения, за которые сражался, и женщин, которых любил в двадцать лет. И женщины и убеждения кажутся тогда довольно-таки безобразными, старыми, жалкими, беззубыми и какими-то глупыми.

На свете только две вещи нелегко найти – итальянца без кинжала и итальянку без любовника.

А я стану министром и издам декрет, что каждый, у кого на руках мозоли, обязан находиться под опекой; что тот, кто работает до упаду, является уголовным преступником; что всякий, кто похваляется тем, что в поте лица своего ест хлеб свой, объявляется безумным и социально опасным; и потом все мы будем лежать в холодке и молить бога ниспослать нам макароны, арбузы и фиги, а также музыкальные глотки, классические телеса и комфортабельную религию.

Ах, как смешно, как смешно! Ваши высочества в самом деле обязаны своим счастьем счастливому случаю. Надеюсь, из любезности к случаю вы будете любить друг друга.

Петер. Кто вы?
Валерио. Если б я знал. (Медленно снимает с себя несколько масок, надетых одна на другую.) Это я? Или это? Или это? Право, я опасаюсь, что могу разоблачиться или расшелушиться таким образом до конца.

Церемониймейстер. Какой ужас! Все насмарку. Жаркое подгорает. Поздравления скисают. Крахмальные воротнички обвисли, как свиные уши. У крестьян снова отрастают бороды и ногти. У солдат развились локоны. Из двенадцати девственниц не осталось ни одной, которая не предпочла бы горизонтальное положение вертикальному.

Советник. А вы, господин учитель, отвечаете за трезвость?
Учитель. Конечно, конечно. Я едва на ногах стою от трезвости.
Советник. Слушайте, ребята, в программе сказано: «Все верноподданные, чисто одетые на собственный счет, сытые, с довольными лицами, выстраиваются вдоль дороги». Не осрамите нас!
Учитель. Будьте стойкими! Когда появятся молодые — перестаньте чесать за ухом и ковырять в носу, изобразите на лицах почтительные чувства, не то будут приняты чувствительные меры. Вы только поймите, что для вас сделали: выстроили перед кухней, так что раз в жизни вы можете услышать запах жаркого.

1 2 3 4 5 ...