"Не поймет, и не оценит... «Поезд на третьем пути»

• 

  o4evidec

  4 октября 2012•Видна всем

  В друзья

  "Не поймет, и не оценит гордый взор иноплеменный"... Ни взор, ни слух в особенности. А музыки московских сочетаний на западный бемоль не переложишь. -- "Не уложить в размеры партитур пленительный и варварский сумбур". Санкт-Петербург пошел от Невского Проспекта, от циркуля, от шахматной доски. Москва возникла на холмах: не строилась по плану, а лепилась. Питер -- в длину, а она -- в ширину. Росла, упрямилась, квадратов знать не знала, ведать не ведала. Посад к посаду, то вкривь, то вкось, и всё в развалку, медленно, степенно. От заставы до другой, причудою, зигзагом, кривизной, из переулка в переулок, с заходом в тупички, которых ни в сказке сказать, ни пером описать. Но всё начистоту, на совесть, без всякой примеси, без смеси французского с нижегородским, а так, как Бог на душу положил. Только вслушайся -- на век запомнишь! -- Покровка. Сретенка. Пречистенка. Божедомка. Петровка. Дмитровка. Кисловка. Якиманка. -- Молчановка. Маросейка. Сухаревка. Лубянка. -- Хамовники. Сыромятники. И Собачья Площадка. И еще на всё: Вшивая горка. Балчуг. Полянка. И Чистые Пруды. И Воронцово поле. -- Арбат. Миуссы. Бутырская застава. -- Дорогомилово... Одно слово чего стоит! -- Охотный ряд. Тверская. Бронная. Моховая. -- Кузнецкий Мост. Неглинный проезд. -- Большой Козихинский. Малый Козихинский. Никитские Ворота. Патриаршие Пруды. Кудринская, Страстная, Красная площадь. -- Не география, а симфония! А на московских вывесках так и сказано, так на вечные времена и начертано: -- Меховая торговля Рогаткина-Ежикова. Булочная Филиппова. Кондитерская Абрикосова. Чайная развесочная Кузнецова и Губкина. Хлебное заведение Титова и Чуева. Молочная Чичкина. Трактир Палкина. Трактир Соловьёва. Астраханская икра братьев Елисеевых. -- Грибы и сельди Рыжикова и Белова. Огурчики нежинские фабрики Коркунова. Виноторговля Молоткова. Ресторан Тестова. "Прага" Тарарыкина. -- Красный товар купцов Бахрушиных. Прохоровская мануфактура. Купца первой гильдии Саввы Морозова главный склад. И уже не для грешной плоти, а именно для души: -- Книжная торговля Карбасникова. Печатное дело Кушнерёва. Книготорговля братьев Салаевых. А там, за городом, за городскими заставами, будками, палисадами, минуя Петровский парк, -- Яр, Стрельна, Самарканд. Живая рыба в садках, в аквариумах, цыганский табор прямо из "Живого трупа". У подъездов ковровые сани, розвальни, бубенцы, от рысаков под попонами пар идёт, вокруг костров всякий служилый народ греется, на снегу с ноги на ногу переминается. Небо высокое, звёздное; за зеркальными стеклами, разодетыми инеем, морозным узором, звенит музыка, поет Варя Панина, Настя Полякова, Надя Плевицкая. Разъезд будет на рассвете. Зарозовеют в тумане многоцветные купола Василия Блаженного; помолодеет на короткий миг покрытый мохом Никола на Курьих ножках; заиграет солнце на вышках кремлевских башен. И зелено-бронзовые кони барона Клодта над фронтоном Большого Театра обретут свой чёткий, утренний рельеф. А на другом конце города, -- велика, широка Москва, всё вместит, всё объемлет, -- за другими оградами, рогатками и заставами, от хмельного тяжёлого, бредового сна и проснётся на жёстких нарах по-иному жуткий, темный и преступный мир, тот самый Хитров рынок, который никем не воспет, хотя и весьма прославлен. И вот, поди, разберись!.. Москву, как Россию, не расскажешь, не объяснишь. А только одно наверняка знаешь и внутренним чутьём чувствуешь: -- Петербург -- Гоголю, Петербург -- Достоевскому. Болотные туманы, страшные сны, вещее пророчество: -- Быть Петербургу пусту. А грешной, сдобной, утробной Москве, с часовнями ее и с трактирами, с ямами и теремами, с нелепием и великолепием, тёмной и неуёмной, с Яузой, и Москвой-рекой, и с Замоскворечьем купно -- всё отпустится, всё простится. -- За простоту, за широту, за размах великий, за улыбку ясную и человеческую. За московскую речь, за говор, за выговор. За белую стаю московских голубей над червлёным золотом царских теремов, часовенок, башенок, куполов. А пуще всего за здравый смысл, а также за добродушие. В Петербурге -- съёжишься, в Москве -- размякнешь. И открыл её не Гоголь, не Достоевский, а стремительный, осиянный, озарённый Пушкин. "Моё! сказал Евгений грозно, И шайка вся сокрылась вдруг"... Шарахнулись в сторону, попятились назад и мёртвые души, и Бесы.

  2 понравилось

  239