– Ах, Петрушенька, все живой, однако! – воскликнул вдруг кто-то с ласковым удивлением и тут же закричал яростно: – Куда прешь? Объезжай! Вертай, говорю, колесья!

– Чего? Нешто спятил, Фролов? Чего разорался? – сердито сказали солдаты, толкавшие пушку.

– Вертай, говорю! Не видишь – цветок?

– И чего цветок? Пропускай орудье!

– А то, что живой! С утра невредимый. Раскрой, дура, глаза!

Солдаты, толкавшие пушку, остановились.

– Глянь, правда живой. Живая, братцы, растенья.

– Ишь, рученьки растопырил, красуется.

– И как уцелел? Лютик не лютик…

– Лютик, сказал! Это копытка.

– Врешь, не копытка! Копытка весной играет. Шептуха это, верное слово. В четыре лепесточка, смотри.

– Нет, не шептуха. Запах сурьезней…

Солдаты толпились, разглядывали, нюхали. Среди черной, изрытой земли, среди обломков и мертвых тел стоял как ни в чем не бывало полевой цветок. Его желтые лепестки светили свежо и радостно.

– С самого утра фертом! – радовался солдат. – Ах ты Петруша! Я загадал: коль он уцелеет, то и мне будет вторая жизня.

Солдаты смеялись.

– Не глупствуй, Фролов. Цветок себе за икону выбрал.

– А ты объезжай! Давай стороной колесьями. Петрушу помнешь!

– Хо-хо! – гоготали солдаты. – Петруша! Ладно, обкрутим. Пущай твой Петруша живет!