Молитва
Христос и Бог! Я жажду чудаТеперь, сейчас, в начале дня!О, дай мне умереть, покудаВся жизнь как книга для меня.
Ты мудрый, ты не скажешь строго:– «Терпи, еще не кончен срок».Ты сам мне подал – слишком много!Я жажду сразу – всех дорог!
Всего хочу: с душой цыганаИдти под песни на разбой,За всех страдать под звук органаИ амазонкой мчаться в бой;
Гадать по звездам в черной башне,Вести детей вперед, сквозь тень…Чтоб был легендой – день вчерашний,Чтоб был безумьем – каждый день!
Люблю и крест, и шелк, и каски,Моя душа мгновений след…Ты дал мне детство – лучше сказкиИ дай мне смерть в семнадцать лет!
Таруса, 26 сентября 1909
Франкфуртская песенкаМы оба любили, как дети,Дразня, испытуя, играя,Но кто-то недобрые сетиРасставил, улыбку тая, —И вот мы у пристани оба,Не ведав желанного рая,Но знай, что без слов и до гробаЯ сердцем пребуду – твоя.Ты всё мне поведал – так рано!Я всё разгадала – так поздно!В сердцах наших вечная рана,В глазах молчаливый вопрос,Земная пустыня бескрайна,Высокое небо беззвездно,Подслушана нежная тайна,И властен навеки мороз.Я буду беседовать с тенью!Мой милый, забыть нету мочи!Твой образ недвижен под сеньюМоих опустившихся век…Темнеет… Захлопнули ставни,На всем приближение ночи…Люблю тебя, призрачно-давний,Тебя одного – и навек!
Мы оба любили, как дети,Дразня, испытуя, играя,Но кто-то недобрые сетиРасставил, улыбку тая, —И вот мы у пристани оба,Не ведав желанного рая,Но знай, что без слов и до гробаЯ сердцем пребуду – твоя.
Ты всё мне поведал – так рано!Я всё разгадала – так поздно!В сердцах наших вечная рана,В глазах молчаливый вопрос,Земная пустыня бескрайна,Высокое небо беззвездно,Подслушана нежная тайна,И властен навеки мороз.
Я буду беседовать с тенью!Мой милый, забыть нету мочи!Твой образ недвижен под сеньюМоих опустившихся век…Темнеет… Захлопнули ставни,На всем приближение ночи…Люблю тебя, призрачно-давний,Тебя одного – и навек!
4–9 января 1910
БаловствоВ темной гостиной одиннадцать бьет.Что-то сегодня приснится?Мама-шалунья уснуть не дает!Эта мама совсем баловница!Сдернет, смеясь, одеяло с плеча(Плакать смешно и стараться!),Дразнит, пугает, смешит, щекочаПолусонных сестрицу и братца.Косу опять распустила плащом,Прыгает, точно не дама…Детям она не уступит ни в чем,Эта странная девочка-мама!Скрыла сестренка в подушке лицо,Глубже ушла в одеяльце,Мальчик без счета целует кольцоЗолотое у мамы на пальце…
В темной гостиной одиннадцать бьет.Что-то сегодня приснится?Мама-шалунья уснуть не дает!Эта мама совсем баловница!
Сдернет, смеясь, одеяло с плеча(Плакать смешно и стараться!),Дразнит, пугает, смешит, щекочаПолусонных сестрицу и братца.
Косу опять распустила плащом,Прыгает, точно не дама…Детям она не уступит ни в чем,Эта странная девочка-мама!
Скрыла сестренка в подушке лицо,Глубже ушла в одеяльце,Мальчик без счета целует кольцоЗолотое у мамы на пальце…
1910
Привет из вагонаСильнее гул, как будто выше – зданья,В последний раз колеблется вагон,В последний раз… Мы едем… До свиданья,Мой зимний сон!Мой зимний сон, мой сон до слез хороший,Я от тебя судьбой унесена.Так суждено! Не надо мне ни ношиВ пути, ни сна.Под шум вагона сладко верить чудуИ к дальним дням, еще туманным, плыть.Мир так широк! Тебя в нем позабудуЯ, может быть?Вагонный мрак как будто давит плечи,В окно струей вливается туман…Мой дальний друг, пойми – все эти речиСамообман!Что новый край? Везде борьба со скукой,Всё тот же смех и блестки тех же звезд,И там, как здесь, мне будет сладкой мукойТвой тихий жест.
Сильнее гул, как будто выше – зданья,В последний раз колеблется вагон,В последний раз… Мы едем… До свиданья,Мой зимний сон!
Мой зимний сон, мой сон до слез хороший,Я от тебя судьбой унесена.Так суждено! Не надо мне ни ношиВ пути, ни сна.
Под шум вагона сладко верить чудуИ к дальним дням, еще туманным, плыть.Мир так широк! Тебя в нем позабудуЯ, может быть?
Вагонный мрак как будто давит плечи,В окно струей вливается туман…Мой дальний друг, пойми – все эти речиСамообман!
Что новый край? Везде борьба со скукой,Всё тот же смех и блестки тех же звезд,И там, как здесь, мне будет сладкой мукойТвой тихий жест.
9 июня 1910
ПравдаМир утомленный вздохнул от смятений,Розовый вечер струит забытье…Нас разлучили не люди, а тени,Мальчик мой, сердце мое!Высятся стены, туманом одеты,Солнце без сил уронило копье…В мире вечернем мне холодно. Где ты,Мальчик мой, сердце мое?Ты не услышишь. Надвинулись стены,Всё потухает, сливается всё…Не было, нет и не будет замены,Мальчик мой, сердце мое!
Мир утомленный вздохнул от смятений,Розовый вечер струит забытье…Нас разлучили не люди, а тени,Мальчик мой, сердце мое!
Высятся стены, туманом одеты,Солнце без сил уронило копье…В мире вечернем мне холодно. Где ты,Мальчик мой, сердце мое?
Ты не услышишь. Надвинулись стены,Всё потухает, сливается всё…Не было, нет и не будет замены,Мальчик мой, сердце мое!
Москва, 27 августа 1910
«Безнадежно-взрослый Вы? О нет!..»Безнадежно-взрослый Вы? О нет!Вы дитя и Вам нужны игрушки,Потому я и боюсь ловушки,Потому и сдержан мой привет.Безнадежно-взрослый Вы? О нет!Вы дитя, а дети так жестоки:С бедной куклы рвут, шутя, парик,Вечно лгут и дразнят каждый миг,В детях рай, но в детях все пороки, —Потому надменны эти строки.Кто из них доволен дележом?Кто из них не плачет после елки?Их слова неумолимо-колки,В них огонь, зажженный мятежом.Кто из них доволен дележом?Есть, о да, иные дети – тайны,Темный мир глядит из темных глаз.Но они отшельники меж нас,Их шаги по улицам случайны.Вы – дитя. Но все ли дети – тайны?!
Безнадежно-взрослый Вы? О нет!Вы дитя и Вам нужны игрушки,Потому я и боюсь ловушки,Потому и сдержан мой привет.Безнадежно-взрослый Вы? О нет!
Вы дитя, а дети так жестоки:С бедной куклы рвут, шутя, парик,Вечно лгут и дразнят каждый миг,В детях рай, но в детях все пороки, —Потому надменны эти строки.
Кто из них доволен дележом?Кто из них не плачет после елки?Их слова неумолимо-колки,В них огонь, зажженный мятежом.Кто из них доволен дележом?
Есть, о да, иные дети – тайны,Темный мир глядит из темных глаз.Но они отшельники меж нас,Их шаги по улицам случайны.Вы – дитя. Но все ли дети – тайны?!
Москва, 27 ноября 1910
КошкиМаксу Волошину
Они приходят к нам, когдаУ нас в глазах не видно боли.Но боль пришла – их нету боле:В кошачьем сердце нет стыда!Смешно, не правда ли, поэт,Их обучать домашней роли.Они бегут от рабской доли:В кошачьем сердце рабства нет!Как ни мани, как ни зови,Как ни балуй в уютной холе,Единый миг – они на воле:В кошачьем сердце нет любви!
Максу Волошину
Они приходят к нам, когдаУ нас в глазах не видно боли.Но боль пришла – их нету боле:В кошачьем сердце нет стыда!
Смешно, не правда ли, поэт,Их обучать домашней роли.Они бегут от рабской доли:В кошачьем сердце рабства нет!
Как ни мани, как ни зови,Как ни балуй в уютной холе,Единый миг – они на воле:В кошачьем сердце нет любви!
Лето 1911
«Сердце, пламени капризней…»Сердце, пламени капризней,В этих диких лепестках,Я найду в своих стихахВсё, чего не будет в жизни.Жизнь подобна кораблю:Чуть испанский замок – мимо!Всё, что неосуществимо,Я сама осуществлю.Всем случайностям навстречу!Путь – не всё ли мне равно?Пусть ответа не дано, —Я сама себе отвечу!С детской песней на устахЯ иду – к какой отчизне?– Всё, чего не будет в жизни,Я найду в своих стихах!
Сердце, пламени капризней,В этих диких лепестках,Я найду в своих стихахВсё, чего не будет в жизни.
Жизнь подобна кораблю:Чуть испанский замок – мимо!Всё, что неосуществимо,Я сама осуществлю.
Всем случайностям навстречу!Путь – не всё ли мне равно?Пусть ответа не дано, —Я сама себе отвечу!
С детской песней на устахЯ иду – к какой отчизне?– Всё, чего не будет в жизни,Я найду в своих стихах!
Коктебель, 22 мая 1913
«Идешь, на меня похожий…»Идешь, на меня похожий,Глаза устремляя вниз.Я их опускала – тоже!Прохожий, остановись!Прочти – слепоты куринойИ маков набрав букет,Что звали меня МаринойИ сколько мне было лет.Не думай, что здесь – могила,Что я появлюсь, грозя…Я слишком сама любилаСмеяться, когда нельзя!И кровь приливала к коже,И кудри мои вились…Я тоже была, прохожий!Прохожий, остановись!Сорви себе стебель дикийИ ягоду ему вслед:Кладбищенской земляникиКрупнее и слаще нет.Но только не стой угрюмо,Главу опустив на грудь.Легко обо мне подумай,Легко обо мне забудь.Как луч тебя освещает!Ты весь в золотой пыли…– И пусть тебя не смущаетМой голос из-под земли.
Идешь, на меня похожий,Глаза устремляя вниз.Я их опускала – тоже!Прохожий, остановись!
Прочти – слепоты куринойИ маков набрав букет,Что звали меня МаринойИ сколько мне было лет.
Не думай, что здесь – могила,Что я появлюсь, грозя…Я слишком сама любилаСмеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,И кудри мои вились…Я тоже была, прохожий!Прохожий, остановись!
Сорви себе стебель дикийИ ягоду ему вслед:Кладбищенской земляникиКрупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,Главу опустив на грудь.Легко обо мне подумай,Легко обо мне забудь.
Как луч тебя освещает!Ты весь в золотой пыли…– И пусть тебя не смущаетМой голос из-под земли.
Коктебель, 3 мая 1913
«Идите же! – Мой голос нем…»Идите же! – Мой голос немИ тщетны все слова.Я знаю, что ни перед кемНе буду я права.Я знаю: в этой битве пастьНе мне, прелестный трус!Но, милый юноша, за властьЯ в мире не борюсь.И не оспаривает ВасВысокородный стих.Вы можете – из-за других —Моих не видеть глаз,Не слепнуть на моем огне,Моих не чуять сил…Какого демона во мнеТы в вечность упустил!Но помните, что будет суд,Разящий, как стрела,Когда над головой блеснутДва пламенных крыла.
Идите же! – Мой голос немИ тщетны все слова.Я знаю, что ни перед кемНе буду я права.
Я знаю: в этой битве пастьНе мне, прелестный трус!Но, милый юноша, за властьЯ в мире не борюсь.
И не оспаривает ВасВысокородный стих.Вы можете – из-за других —Моих не видеть глаз,
Не слепнуть на моем огне,Моих не чуять сил…Какого демона во мнеТы в вечность упустил!
Но помните, что будет суд,Разящий, как стрела,Когда над головой блеснутДва пламенных крыла.
11 июля 1913
«Уж сколько их упало в эту бездну…»Уж сколько их упало в эту бездну,Разверстую вдали!Настанет день, когда и я исчезнуС поверхности земли.Застынет всё, что пело и боролось,Сияло и рвалось:И зелень глаз моих, и нежный голос,И золото волос.И будет жизнь с ее насущным хлебом,С забывчивостью дня.И будет всё – как будто бы под небомИ не было меня!Изменчивой, как дети, в каждой минеИ так недолго злой,Любившей час, когда дрова в каминеСтановятся золой,Виолончель и кавалькады в чаще,И колокол в селе…– Меня, такой живой и настоящейНа ласковой земле!– К вам всем, – что мне, ни в чемНе знавшей меры,Чужие и свои?!Я обращаюсь с требованьем верыИ с просьбой о любви.И день и ночь, и письменно и устно:За правду да и нет,За то, что мне так часто – слишкомгрустноИ только двадцать лет,За то, что мне – прямая неизбежность —Прощение обид,За всю мою безудержную нежностьИ слишком гордый вид,За быстроту стремительных событий,За правду, за игру…– Послушайте! – Еще меня любитеЗа то, что я умру.
Уж сколько их упало в эту бездну,Разверстую вдали!Настанет день, когда и я исчезнуС поверхности земли.
Застынет всё, что пело и боролось,Сияло и рвалось:И зелень глаз моих, и нежный голос,И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,С забывчивостью дня.И будет всё – как будто бы под небомИ не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой минеИ так недолго злой,Любившей час, когда дрова в каминеСтановятся золой,
Виолончель и кавалькады в чаще,И колокол в селе…– Меня, такой живой и настоящейНа ласковой земле!
– К вам всем, – что мне, ни в чемНе знавшей меры,Чужие и свои?!Я обращаюсь с требованьем верыИ с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно:За правду да и нет,За то, что мне так часто – слишкомгрустноИ только двадцать лет,
За то, что мне – прямая неизбежность —Прощение обид,За всю мою безудержную нежностьИ слишком гордый вид,
За быстроту стремительных событий,За правду, за игру…– Послушайте! – Еще меня любитеЗа то, что я умру.
8 декабря 1913
«Осыпались листья над Вашей могилой…»Осыпались листья над Вашей могилой,И пахнет зимой.Послушайте, мертвый, послушайте, милый:Вы всё-таки мой.Смеетесь! – В блаженной крылаткедорожной!Луна высока.Мой – так несомненно и так непреложно,Как эта рука.Опять с узелком подойду утром раноК больничным дверям.Вы просто уехали в жаркие страны,К великим морям.Я Вас целовала! Я Вам колдовала!Смеюсь над загробною тьмой!Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала —Домой.Пусть листья осыпались, смыты и стертыНа траурных лентах слова.И если для целого мира Вы мертвый,Я тоже мертва.Я вижу, я чувствую, – чую Вас всюду!– Что ленты от Ваших венков! —Я Вас не забыла и Вас не забудуВо веки веков!Таких обещаний я знаю бесцельность,Я знаю тщету.– Письмо в бесконечность. – Письмо в беспредельность —Письмо в пустоту.
Осыпались листья над Вашей могилой,И пахнет зимой.Послушайте, мертвый, послушайте, милый:Вы всё-таки мой.
Смеетесь! – В блаженной крылаткедорожной!Луна высока.Мой – так несомненно и так непреложно,Как эта рука.
Опять с узелком подойду утром раноК больничным дверям.Вы просто уехали в жаркие страны,К великим морям.
Я Вас целовала! Я Вам колдовала!Смеюсь над загробною тьмой!Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала —Домой.
Пусть листья осыпались, смыты и стертыНа траурных лентах слова.И если для целого мира Вы мертвый,Я тоже мертва.
Я вижу, я чувствую, – чую Вас всюду!– Что ленты от Ваших венков! —Я Вас не забыла и Вас не забудуВо веки веков!
Таких обещаний я знаю бесцельность,Я знаю тщету.– Письмо в бесконечность. – Письмо в беспредельность —Письмо в пустоту.
4 октября 1914
«Под лаской плюшевого пледа…»Под лаской плюшевого пледаВчерашний вызываю сон.Что это было? – Чья победа? —Кто побежден?Всё передумываю снова,Всем перемучиваюсь вновь.В том, для чего не знаю слова,Была ль любовь?Кто был охотник? – Кто – добыча?Всё дьявольски-наоборот!Что понял, длительно мурлыча,Сибирский кот?В том поединке своеволийКто, в чьей руке был только мяч?Чье сердце – Ваше ли, мое ли —Летело вскачь?И всё-таки – что ж это было?Чего так хочется и жаль?Так и не знаю: победила ль?Побеждена ль?
Под лаской плюшевого пледаВчерашний вызываю сон.Что это было? – Чья победа? —Кто побежден?
Всё передумываю снова,Всем перемучиваюсь вновь.В том, для чего не знаю слова,Была ль любовь?
Кто был охотник? – Кто – добыча?Всё дьявольски-наоборот!Что понял, длительно мурлыча,Сибирский кот?
В том поединке своеволийКто, в чьей руке был только мяч?Чье сердце – Ваше ли, мое ли —Летело вскачь?
И всё-таки – что ж это было?Чего так хочется и жаль?Так и не знаю: победила ль?Побеждена ль?
23 октября 1914
«Над Феодосией угас…»Над Феодосией угасНавеки этот день весенний,И всюду удлиняет тениПрелестный предвечерний час.Захлебываясь от тоски,Иду одна, без всякой мысли,И опустились и повислиДве тоненьких моих руки.Иду вдоль генуэзских стен,Встречая ветра поцелуи,И платья шелковые струиКолеблются вокруг колен.И скромен ободок кольца,И трогательно мал и жалокБукет из нескольких фиалокПочти у самого лица.Иду вдоль крепостных валов,В тоске вечерней и весенней.И вечер удлиняет тени,И безнадежность ищет слов.
Над Феодосией угасНавеки этот день весенний,И всюду удлиняет тениПрелестный предвечерний час.
Захлебываясь от тоски,Иду одна, без всякой мысли,И опустились и повислиДве тоненьких моих руки.
Иду вдоль генуэзских стен,Встречая ветра поцелуи,И платья шелковые струиКолеблются вокруг колен.
И скромен ободок кольца,И трогательно мал и жалокБукет из нескольких фиалокПочти у самого лица.
Иду вдоль крепостных валов,В тоске вечерней и весенней.И вечер удлиняет тени,И безнадежность ищет слов.
Феодосия, 14 февраля 1914
«При жизни Вы его любили…»При жизни Вы его любили,И в верности клялись навек,Несите же венки из лилийНа свежий снег.Над горестным его ночлегомПомедлите на краткий срок,Чтоб он под этим первым снегомНе слишком дрог.Дыханием души и телаСогрейте ледяную кровь!Но если в Вас уже успелаостыть любовь —К любовнику, – любите братца,Ребенка с венчиком на лбу, —Ему ведь не к кому прижатьсяВ своем гробу.Ах, он, кого Вы так любилиИ за кого пошли бы в ад,Он в том, что он сейчас в могиле, —Не виноват!От шороха шагов и платьяДрожавший с головы до ног —Как он открыл бы Вам объятья,Когда бы мог!О женщины! Ведь он для каждойБыл весь – безумие и пыл!Припомните, с какою жаждойОн вас любил!Припомните, как каждый взгляд выЛовили у его очей,Припомните былые клятвыВо тьме ночей.Так и не будьте вероломныУ бедного его креста,И каждая тихонько вспомниЕго уста.И прежде чем отдаться бегуСаней с цыганским бубенцом,Помедлите, к ночному снегуПрипав лицом.Пусть нежно опушит вам щеки,Растает каплями у глаз…Я, пишущая эти строки,Одна из вас —Неданной клятвы не нарушу– Жизнь! – Карие глаза твои! —Молитесь, женщины, за душуСамой Любви.
При жизни Вы его любили,И в верности клялись навек,Несите же венки из лилийНа свежий снег.
Над горестным его ночлегомПомедлите на краткий срок,Чтоб он под этим первым снегомНе слишком дрог.
Дыханием души и телаСогрейте ледяную кровь!Но если в Вас уже успелаостыть любовь —
К любовнику, – любите братца,Ребенка с венчиком на лбу, —Ему ведь не к кому прижатьсяВ своем гробу.
Ах, он, кого Вы так любилиИ за кого пошли бы в ад,Он в том, что он сейчас в могиле, —Не виноват!
От шороха шагов и платьяДрожавший с головы до ног —Как он открыл бы Вам объятья,Когда бы мог!
О женщины! Ведь он для каждойБыл весь – безумие и пыл!Припомните, с какою жаждойОн вас любил!
Припомните, как каждый взгляд выЛовили у его очей,Припомните былые клятвыВо тьме ночей.
Так и не будьте вероломныУ бедного его креста,И каждая тихонько вспомниЕго уста.
И прежде чем отдаться бегуСаней с цыганским бубенцом,Помедлите, к ночному снегуПрипав лицом.
Пусть нежно опушит вам щеки,Растает каплями у глаз…Я, пишущая эти строки,Одна из вас —
Неданной клятвы не нарушу– Жизнь! – Карие глаза твои! —Молитесь, женщины, за душуСамой Любви.
30 августа 1914
«Все глаза под солнцем – жгучи…»Все глаза под солнцем – жгучи,День не равен дню.Говорю тебе на случай,Если изменю:Чьи б ни целовала губыЯ в любовный час,Черной полночью кому быСтрашно ни клялась, —Жить, как мать велит ребенку,Как цветочек цвесть,Никогда ни в чью сторонкуГлазом не повесть…Видишь крестик кипарисный?– Он тебе знаком —Всё проснется – только свистниПод моим окном.
Все глаза под солнцем – жгучи,День не равен дню.Говорю тебе на случай,Если изменю:
Чьи б ни целовала губыЯ в любовный час,Черной полночью кому быСтрашно ни клялась, —
Жить, как мать велит ребенку,Как цветочек цвесть,Никогда ни в чью сторонкуГлазом не повесть…
Видишь крестик кипарисный?– Он тебе знаком —Всё проснется – только свистниПод моим окном.
22 февраля 1915
«Повторю в канун разлуки…»Повторю в канун разлуки,Под конец любви,Что любила эти рукиВластные твоиИ глаза – кого-кого-тоВзглядом не дарят! —Требующие отчетаЗа случайный взгляд.Всю тебя с твоей треклятойСтрастью – видит Бог! —Требующую расплатыЗа случайный вздох.И еще скажу устало,– Слушать не спеши! —Что твоя душа мне всталаПоперек души.И еще тебе скажу я:– Всё равно – канун! —Этот рот до поцелуяТвоего был юн.Взгляд – до взгляда – смел и светел,Сердце – лет пяти…Счастлив, кто тебя не встретилНа своем пути.
Повторю в канун разлуки,Под конец любви,Что любила эти рукиВластные твои
И глаза – кого-кого-тоВзглядом не дарят! —Требующие отчетаЗа случайный взгляд.
Всю тебя с твоей треклятойСтрастью – видит Бог! —Требующую расплатыЗа случайный вздох.
И еще скажу устало,– Слушать не спеши! —Что твоя душа мне всталаПоперек души.
И еще тебе скажу я:– Всё равно – канун! —Этот рот до поцелуяТвоего был юн.
Взгляд – до взгляда – смел и светел,Сердце – лет пяти…Счастлив, кто тебя не встретилНа своем пути.
28 апреля 1915
Страницаиз30
СкороКнижный режим
