Глава 3
Отправляясь в поездку, Луис Игнасио прекрасно знал, что придется столкнуться в пути с большими неудобствами. Дорога из Неаполя в Рим, известная в народе как Miglio d’oro («Золотое мильо»), не ремонтировалась, пожалуй, со времен Публия Стация, назвавшего ее когда-то regina viarum – «царицей дорог». Некоторые участки этого пути были довольно неплохо вымощены большими плоскими булыжниками, но между их стыками находились широкие щели, на которых карета изрядно подпрыгивала, причиняя едущим седокам массу мучений.
На преодоление расстояния от Неаполя до Рима без смены лошадей требовалось три-четыре ночевки на ужасных постоялых дворах, полных блох и клопов. Хозяева придорожных локанд и альберго то ли из лени, то ли по убеждению, а может, из-за отсутствия каких-либо альтернатив у странствующих не желали предоставлять путникам ни подобающих их рангу и статусу услуг, ни желаемой приватности. В этих заведениях с гораздо большей заботой относились к лошадям, чем к путешествующим с их помощью людям.
Отдельная комната для отдыха была большой редкостью. Конечно, хорошая платежеспособность вояжера могла в некоторых случаях помочь в этом вопросе, но Луис Игнасио знал, что бывают такие моменты, в особенности накануне больших праздников, когда дороги буквально переполнены путниками. Тогда мест на постоялых дворах катастрофически не хватает, и даже респектабельным и очень состоятельным приезжим приходится делать выбор: спать сидя в карете или занять место на сеновале постоялого двора либо в пустых стойлах для лошадей и скота.
На родине де Велады дело с дорогами и заезжими домами обстояло отнюдь не лучше. Широких путей, пригодных для четырехколесных экипажей, было всего несколько. Они начинались в Мадриде и вели в Толедо, Байону, Сарагосу, Барселону, Валенсию и Севилью. Остальные расстояния экипажи должны были преодолевать по бездорожью, через поля и луга, в которых не было ни малейшего намека на колею.
Зять уговорил Луиса Игнасио воспользоваться для поездки его дорожной каретой. В отличие от дормеза маркиза, этот экипаж был куда легче и маневреннее. Кроме указанных достоинств, в нем были и другие, а именно поворотный круг и вертикальные рессоры, в значительной мере смягчавшие тряску при езде. Вдобавок к этому в карете герцога можно было разложить сиденья в полноценную кровать. Она была просторной: при желании с легкостью могло поместиться до четырех человек.
Луис Игнасио знал, что у мужа сестры, годовой доход которого составлял от двенадцати до пятнадцати тысяч дукатов в год, было около сорока каретных лошадей, двадцать коней и кобыл для верховой езды, более десяти различных экипажей, десяток портшезов, пять возничих, пять грумов, шестеро выездных лакеев и около четырех или пяти бегущих перед колесницами воланти.
Такие скороходы в Неаполе были необходимостью повседневной жизни. Днем они мчались впереди карет, словно пытались догнать унесенные ветром хозяйские шляпы, и выкрикивали мешающим пешеходам громкое: «Ehi, attento!» Вечерами и ночами воланти держали в руках горящие факелы, освещая в темном городе путь разъезжающим экипажам.
Сейчас карета, запряженная четверкой лошадей, громыхала по мостовым Виа Толедо, выложенным массивными плитами из вулканического базальта. Подковы лошадей стесывали сделанные зубилом на каменной мостовой противоскользящие насечки, отчего вслед за каждой каретой неслось облако пепельной пыли.
Виа Толедо – любимая улица неаполитанцев. Это главная артерия столичного организма. Самая веселая и оживленная улица в мире. Она вливается во все кварталы города, питая и насыщая их. Это канал, в который ручьями стекаются со всей столицы толпы народа. Для аристократии она место променада, для купцов и торговцев – меркато, для лаццарони – дом под открытым небом.
Знать любит промчаться по ней в каретах и экипажах. Торгаши катят вдоль нее тележки, нагруженные разным добром. Беднота нежится на нагретых жарким солнцем вулканических камнях дорожного покрытия.
Нигде больше в Неаполе не найти такого количества ресторанов, кафе, магазинчиков и лавок. Проезжая по ней, кучер то и дело кричит: «Attenti! Attenti!», чтобы мулы, груженные вязанками дров, мешками с мусором, ящиками с овощами и фруктами, встречные кареты, лоточники или обычные зеваки, праздно шатающиеся вдоль нее, поостереглись и посторонились, и езда рысью могла продолжаться без вынужденных задержек и остановок.
Проехав Виа Толедо, конная повозка миновала Порта Каподикино и в скорости нырнула в темный туннель, пробитый поперек горы с незапамятных времен. Это сооружение упоминал в своих трудах еще Сенека. Длиною оно было около девяносто пасо, шириною – около пятнадцати, высотой – примерно тридцать пять. В тунеле господствовал вечный мрак, поэтому масляные фонари горели здесь постоянно. Только в одном месте, примерно посередине, было отверстие, в которое проникали солнечные лучи.
Кучер герцога по имени Антонио сказал, что дважды в год, в день весеннего и осеннего равноденствия, солнце, перед тем как утонуть в море за островом Искья, освещает всё пространство туннеля последними своими лучами и сквозь него озаряет лишь один дом на набережной Кьяйи – Палаццо-Караччоло-ди-Торелла, который находится на небольшом удалении от этого коридора в горе.
Миновав туннель, вызвавший у Луиса Игнасио немалый восторг, карета выехала на старую римскую дорогу Виа Антиниана, пробитую в туфе. По левую руку остался холмистый Позиллипо, по правую – деревенька Фуригротта, потухшие вулканы-карлики Монте-Спина и Монте-Руспино, а также Лаго-ди-Аньяно с Собачьей пещерой, которую Луис Игнасио посещал в прошлый приезд в Неаполь.
В теплом июньском воздухе под ярко-синим небом разливался дурманящий аромат лимонных, апельсиновых, миртовых и лавровых деревьев. Он соединялся с влажным и солоноватым запахом моря, образуя пьянящую смесь, радостно заполнявшую легкие. Горы, холмы, распаханные равнины и террасные виноградники – всё здесь собрано вместе, всё создает великолепное прибрежье, которое еще древние римляне прозвали латинским словом felix – благодатное, счастливое, плодоносное.
Особое внимание на себя обращали роскошь садов придорожных деревушек и крылатые маховики ветряных мельниц. Садовые насаждения вокруг крестьянских домиков и аристократических вилл прекрасно вписывались в окружающую местность, напоминавшую маркизу райский сад под открытым небом.
Ближе к Поццуоли дорога начала взбираться на вершины протянувшихся грядами холмов вулканического происхождения. С них открывался удивительно красивый вид на ухоженные виноградники и оливковые рощи, тянувшиеся до самого подножия гор.
Бывало, карета выезжала на безымянную равнину, над которой сизым облаком висели зловонные испарения такого же безымянного сероводородного источника. Кипучие воды подземных рек и ручьев, выдыхающих серу, мертвили окружающую природу, придавая ее облику нечто мистическое и потустороннее. Тем приятнее было видеть густеющую вдоль озер и ручейков растительность в виде дубрав и орешников.
У Луиса Игнасио было несколько причин заскочить на виллу в Поццуоли. Помимо озвученной, связанной с забытыми документами, были две другие. Прощаясь, зять маркиза сказал, что написал записку приятелю, барону Карло Ланце, гостившему в это время в «Эдеме». В ней содержалась просьба отдать распоряжение мажордому палаццо Ланца в Капуе принять на ночлег шурина герцога Маддалони.
Луис Игнасио, зная об ужасающем состоянии постоялых дворов в Италии, решил, что ночевка в богатом дворце куда лучше ночлега в захудалых капуанских локандах. Поэтому он воспринял предложение зятя переночевать в палаццо товарища как огромное благо.
Но у де Велады был и еще один мотив сделать такой немаленький крюк. В череде прочих он был если не определяющим, то, несомненно, весьма важным. Этот крюк Луис Игнасио делал с большой охотой, ведь появился вполне законный повод попасть на виллу, где гостила сейчас младшая сестра герцога – Фьямметта, с коей маркиз намеревался познакомиться ближе.
Фьямметта, Фьямма… Трясясь в карете, Луис Игнасио пробовал это имя на вкус, пережевывал его, как вкусную, сочную ягоду. Выдыхал его с непонятным наслаждением. Ему нравилось имя той, которая стала призрачным наваждением. Грезой-мечтой, тайным желанием. Воспоминанием, прочно поселившимся не только в голове, но и в душе, а может быть, даже и в сердце.
И вот теперь призрачность обрела телесность. Луису Игнасио нравился и притягательный облик той, воспоминание о которой целый год его манило, и само ее необычное имя. Эта девушка стала для него вожделенным оазисом в безынтересной пустыне жизни.
По дороге в Поццуоли маркиз де Велада придумал предлог, который помог бы ему остаться с предметом интереса наедине, – попросить Фьямметту Джаду сопроводить его на прогулке к амфитеатру Флавиев. Луис Игнасио знал, что неподалеку от виллы герцога были расположены остатки древнеримского амфитеатра, именуемого в народе Ка́рчери – «Темницы». Это название напоминало о гонениях на христиан во втором и третьем веках. Считалось, что именно там спасшийся от огня и диких зверей Сан-Дженнаро пал от рук себе подобных, став мучеником великой религиозной революции. Перед казнью на арене амфитеатра он томился в одном из подвалов этого сооружения. Его заточение и дало месту столь неблагозвучное название.
При подъезде к Поццуоли де Велада почувствовал зловонное дыхание Флегрейских полей. Местность, чьи недра дышат порами нескольких десятков серных источников и фумарол, источающих тяжелый запах тухлого мяса, древние греки назвали «выжженной землей».
По легендам, именно здесь некогда находилось обиталище бога Вулкана. Именно здесь, по мнению древних, боги во главе с Зевсом сражались с титанами за господство на Олимпе. В этих краях случились некоторые события «Одиссеи» Гомера. Там же много столетий спустя высадился с соратниками апостол Павел.
Дорога от Неаполя до Поццуоли заняла немногим больше часа. Вилла Eden находилась в прекрасном месте. Должно быть, когда-то отсюда открывался великолепный вид на древние Кумы, которые в ту пору не заслонял дурацкий Монте-Нуово. Этот холм, поросший деревьями, по сути своей являлся потухшим вулканом.
Луису Игнасио рассказывали, что он возник буквально за несколько дней после землетрясения 1538 года. Вырос рядом с озером Лукрино, поглотив половину его площади, деревню Триперголе и виллу Цицерона. Если бы Монте-Нуово не было, отсюда можно было бы разглядеть и знаменитое озеро Аверно. Мифы убеждали, что там находился вход в подземное царство.
Несмотря на холм, торчавший посреди местности, как ячмень на глазу, вид из окон виллы был более чем впечатляющий. Отсюда виднелся весь залив Поццуоли, легендарные Байи и старинный Арагонский замок на возвышенном южном мысе Байской бухты. Если бы ветер всё время дул с моря и зловонное дыхание Флегрейских полей не доносилось сюда, это место действительно можно было бы посчитать осколком рая, случайно упавшим на землю.
Приехав на виллу зятя, Луис Игнасио забрал нужные документы, получил письменное распоряжение Карло Ланцы, но, к большому огорчению, сестру Джанкарло Марии там не обнаружил. Управляющий сообщил ему, что юная маркиза спешно собралась и покинула их. На вопрос «куда направилась?» ему ответили, что «ее сиятельство маркиза в сопровождении дуэньи по какой-то неотложной надобности отбыла в Рим».
Перед тем как выехать из Поццуоли в Капую, расстроенный Луис Игнасио сказал Антонио, что хотел бы получше рассмотреть дорогу. Возничий предложил устроиться рядом с ним на сэрпе.
– Всем здесь хорошо, вот только отвратный запах всю приятность впечатления портит, – произнес маркиз, когда они проезжали мимо Сольфатары.
– Запах – это да, – согласился Антонио. – Запах в районе Флегрейских полей стоит убийственный. Это еще хорошо, что Сольфатара молчит. Вот бы и Везувий заглох навеки! В 1761 году моя жена, что была на сносях, чуть не разродилась ночью, когда вулкан начал извергать огонь и лаву. Везувий тогда грохотал, как гигантская, ни на миг не замолкающая мортира.
Поразмыслив немного, кучер добавил:
– Зато в течение следующих пяти лет урожай винограда на склонах вулкана и его подножиях был преотличным.
Луис Игнасио в этот момент впервые подумал, что у неаполитанцев в крови содержится выработанная веками привычка жить вблизи источника смертельной опасности. А их умению приспосабливаться к сосуществованию с вулканом и находить в этом преимущества можно было только позавидовать.
Рядом с Сольфатарой виднелись покрытые виноградом склоны Монте-Барбаро. Это тоже кратер, самый высокий на Флегрейских полях, но давно покоящийся. Антонио сказал, что местные крестьяне полагают, будто бы гора эта содержит несметные сокровища: статуи королей и королев, отлитые из чистого золота, кучи монет и драгоценностей, такие большие, что понадобились бы огромные корабли, чтобы вывезти их отсюда. Легенды эти попахивали стариной. Луис Игнасио подумал, что они своим источником берут смутные воспоминания о несметном запасе сокровищ, которые древние готы хранили в цитадели Кумы.
Карета ехала довольно споро. Ее тянул в основном один из каждой двойки запряженных коней. Кучер называл такую лошадь cavallo sotto le stanghe. Вторая из пары – bilancino – лишь гарцевала рядом, возбуждая и зажигая желание напарницы бежать как можно быстрее. Это и было ее основной задачей. Длинные поводья кучер держал левой рукой. Кнутом в правой он подстегивал лошадей, выравнивая таким образом рысцу всех четверых.
Незаметно они выехали на дорогу, ведущую в Капую. Этот город – ключ неаполитанских дорог, потому что именно там была древняя столица Неаполитанского королевства.
Путь был очень живописным. Луис Игнасио с удовольствием разглядывал местные пейзажи с красивыми деревеньками, окруженными рядами виноградников и оливковых рощ. Он испытывал нежную симпатию к этой удивительной стране, которую Бог из-за ревностного предпочтения осыпал дарами как из рога изобилия. Маркизу нравился ее беспечный народ, походивший на избалованного вниманием и заботой небесного прародителя несмышленого малыша. Его жизнь – праздник, его единственная забота – счастье.
Неаполитанское королевство в целом напоминало ему прекрасную сирену, которую ласкают теплые воды Средиземного моря, согревают жаркие лучи солнца, которая засыпает и просыпается под звуки птиц, напевающих песни любви и радости. Песни, чьи мелодии сочиняет сам Господь.
И под трели этих безмятежных птах Бог шепчет любимице: «Для тебя стелю Я по земле богатые ковры из цветов и зелени. Над тобой растянул лазурный балдахин, чистый и яркий. Тебе посылаю самые божественные ароматы. Только тебе дарю все сокровища из кладовой красоты и гармонии».
Петляющая дорога вывела карету на местность, обочины которой были засажены индейской смоквой, сплошь усыпанной оранжево-желтыми цветами. Издали казалось, будто верхушки растений охвачены ярким пламенем.
Вид цветущих кактусов по ассоциативной связи напомнил Луису Игнасио о рыжеволосой девушке, с которой опять не удалось встретиться. Он так надеялся, что приезд в Поццуоли подарит такую возможность, но «огненная мечта» вновь упорхнула куда-то.
Занятый мыслями о родной сестре зятя, маркиз де Велада не сразу разглядел впереди на дороге остановившуюся и накренившуюся карету. Ее кучер, завидев подъезжающий экипаж, стал активно размахивать руками.
Приблизившись, де Велада с Антонио поняли, что у встреченной кареты сломалось колесо и треснула рессора. Перепачканный возничий стал просить помощи, но кучер маркиза, взглянув на поломку, сказал, что вряд ли сможет чем-то помочь. Единственное, что в его силах, – это прислать подмогу с почтовой станции в Аверсе.
Луис Игнасио, спустившийся на землю с сэрпы и ставший свидетелем разговора, хотел было вернуться в карету, как вдруг дверца сломанного экипажа распахнулась, и из нее буквально выпало ему в руки женское тело в черной мантилье. Маркиз успел вовремя его подхватить и поставить на ноги. Женщина подняла лицо… и Луис Игнасио обомлел, узнав в пассажирке ту самую красавицу, сестру Джанкарло Марии, о которой думал несколько мгновений назад и с которой безуспешно пытался встретиться в Поццуоли.
От потрясения де Велада воскликнул:
– ¡Qué el diablo me confunda! No puedes ser ella!
К его удивлению, девушка отозвалась на чистейшем испанском:
– Disculpa, ¿qué dijiste? ¿Qué significa: ‘No puedes ser ella!’?
Маркиз действительно был поражен не столько обстоятельствами встречи, сколько самим этим фактом. Казалось, сам Господь свел их в этом месте и в это время. Придя в себя, де Велада перешел на итальянский:
– Простите мою неучтивость, синьорина, просто не ожидал, что наш небесный Создатель так небрежно швырнет мне прямо в руки одно из своих занятнейших творений.
Оглядев девушку с головы до ног, маркиз неопределенно хмыкнул. Трудно было понять, какие мысли всплыли в его голове, поэтому синьорина сделала вид, что не расслышала. Даже не улыбнувшись, она спросила:
– Простите, синьор, могу ли обратиться к вам с просьбой?
Де Велада взлетом бровей обозначил любопытство.
– Не могли бы вы подвезти меня на почтовую станцию в Аверсе?
В эту минуту из кареты выглянула пожилая женщина. Она была одета в черный дублет. На ее голове красовалась черная кружевная мантилья, увенчанная пейнетой. Внешним видом эта старушенция напомнила Луису Игнасио уроженок Кастильи-Ла-Манчи. У смуглокожей испанки под подбородком висел сморщенный кожаный мешок, как у рассерженной индюшки.
– Синьорина Фьямма, я не отпущу вас одну! – выкрикнула та.
Девушка обернулась.
– Донья Каталина, я и не собираюсь ехать туда одна. Надеюсь, этот синьор окажет любезность двум дамам, попавшим в затруднительное положение, и довезет нас до Аверсы. Там я пересажу вас в почтовую карету и отправлю в Неаполь. С опухшей ногой вы в Рим не поедете.
– Но, дорогая, не кажется ли вам, что поломка кареты и травма моей ноги – это знак, что не стоит туда ехать в принципе? По здравом размышлении вы придете к выводу, что нужно отказаться от своих намерений.
– Ни за что! Я ни в коем случае не стану менять их. Продолжу путь в одиночестве. А вы, донья Каталина, вернетесь либо на виллу в Поццуоли, либо в палаццо Ринальди и будете дожидаться меня там.
– Фьямметта Джада! – в голосе спутницы девушки послышались истеричные нотки. – Я никуда не отпущу вас! На смертном одре вашей матушки я поклялась заботиться о вас как о собственной дочери.
– Что вы и делали всё это время и за что авансом заслужили лучшее место у Господа в раю. Право, донья Каталина, я уже не маленькая и вполне могу позаботиться о себе.
Луис Игнасио вклинился в перепалку двух женщин.
– Синьорина Фьямметта, я ведь прав? Я не ошибся? Вы сестра Джанкарло Марии Ринальди?
Девушка удивленно вскинула рыжевато-коричневые бровки идеальной формы:
– Вы меня знаете?
– В этой ситуации меня больше волнует другое: почему до сих пор меня не знаете вы!
Девушка округлила колдовские глазки цвета зеленого нефрита. На их радужке вокруг черного зрачка были рассыпаны крохотные янтарно-коньячные брызги, искрившие дерзостью и удалью.
Маркиз поклонился и произнес:
– Разрешите представиться: Луис Игнасио Фернандес де Москосо и Арагон, девятый маркиз де Велада, пятнадцатый граф де Трастамара, пятый герцог де Атриско и родной брат Хасинты Милагрос.
Девушка ахнула:
– Вы тот самый брат Хасинты? Наслышана-наслышана. Надо же! Вот так встреча!
– Да, встреча, действительно, неожиданная, но меня больше интересует, что скрывается за формулировками «тот самый брат» и «наслышана-наслышана». Впрочем, надеюсь, у нас еще будет время выяснить это. А сейчас я хотел бы спросить, куда это вы направляетесь? Пару часов назад по поручению вашего брата я заезжал на виллу в Поццуоли. Управляющий сказал, что вы уехали в Рим. Мне и впрямь стало крайне любопытно, вы в самом деле решили совершить такое неблизкое путешествие в одиночестве?
– Почему в одиночестве? Я отправилась в Рим в сопровождении дуэньи.
– Но, как я слышал, хотите отослать ее назад в Поццуоли.
– Это вынужденная мера. Донья Каталина повредила правую ногу. Когда карета сломалась, мы не смогли удержаться на местах и обе упали. К большому сожалению, мое падение пришлось на ногу дуэньи. Она получила ушиб либо растяжение. Как понимаете, я не могу в таком состоянии тащить несчастную женщину в Рим. Ей стоит вернуться назад и обратиться к врачу.
– Согласен. Для вашей дуэньи это лучший выход. Но как часто вам самой приходилось совершать столь длительные путешествия в одиночестве?
Фьямметта Джада на миг смутилась, а потом вздернула носик и с уверенностью в голосе произнесла:
– Признаться, переживать подобный опыт мне пока что не доводилось, но, как говорят у вас в Испании: «Lo que no se empieza, no se acaba. – Что не начато, то никогда не будет закончено».
Луис Игнасио хмыкнул:
– Хм-м. Меня, безусловно, радует столь глубокое погружение в изучение моего родного языка, но вряд ли знание испанского поможет вам в задуманном предприятии. Да будет вам известно, на постоялых дворах Италии нет отдельных комнат для женщин. В лучшем случае сможете получить ширму или занавеску, которой вашу кровать отгородят от кроватей прочих постояльцев. Я уже не говорю об ужасающих условиях, в коих вынуждены находиться путники.
Хозяева постоялых дворов сметают паутину в спальнях реже, чем ваши слуги делают это в конюшне. О персидском порошке они не наслышаны вовсе, поэтому придется столкнуться с полчищами блох и клопов. Сколько раз по пути в Неаполь я лежал на набитом соломой матраце, брошенном на кровать, сколоченную из обструганных досок и застеленную сырым застиранным бельем из грубой ткани, и гадал, свалится ли с потолка паутина на лицо или всё же пронесет и когда клопы и блохи насытятся, наконец, моей сладкой кровью.
Сами спальни в ваших альберго голые и неуютные. Оловянная посуда и столовые приборы видали виды. Скатерти и салфетки такого же цвета, как поверхность засаленных деревянных столов. Еда более чем незамысловата. Суп с плавающими кусочками печени, тарелка мозгов, жаренных в форме оладий, пара сваренных в лохмотья кур да запеченные голуби, которые заменят свинину, – вот и всё, чем сможете питаться в дороге. Хлеб на всём пути чрезвычайно плохой, а масло прогорклое.
Конечно, я покривлю душой, если умолчу, что в качестве нежданного сюрприза в одной из десятка захудалых локанд, как манну небесную, вам подадут небольшой кусочек баранины или телятины и постелют чистые простыни. Но остальные девять покажутся сущим адом. Так что я настоятельно советовал бы вам отправиться в обратную дорогу.
Если хотите, могу развернуть свою карету и отвезти куда пожелаете. Хотите – в Неаполь, хотите – в Поццуоли. Вот только в Сант-Агата-де-Готи отвезти не смогу. Время и срочность дела не позволят мне сделать это.
В любом случае я не разрешу вам одной пускаться в столь непростое предприятие. Помимо всего, меня волнует вопрос, в курсе ли ваш брат о том, что вы задумали. Сдается, герцог не слишком обрадуется известию, что его младшая сестра решила в одиночку отправиться в Рим. Да и Хасинта Милагрос не простит мне, что видел вас и не вернул. А моя сестра, как вы знаете, сейчас не в том положении, чтобы ее волновать подобными вестями. Так что будьте благоразумны, поезжайте домой.
Слова маркиза на обеих женщин произвели разнонаправленный эффект. Пожилая довольно улыбнулась и закивала головой, молодая поникла и закусила губу. От выволочки, устроенной маркизом, прекрасные глаза заметно увлажнились.
Луис Игнасио сунул руку в карман, достал и протянул девушке носовой платок. Решив шуткой разбавить надвигающуюся мелодраму, произнес:
– У вас в Неаполе, как и у нас в Мадриде, каждый уважающий себя кабальеро имеет в кармане два платка: батистовый, чтобы вытирать пот со лба, и шелковый, чтобы сморкаться. Но у некоторых, особо расчетливых, таких, как я, в запасе есть третий платок для того, чтобы вытирать пыль с обуви. Его-то я и пытаюсь вам одолжить, и да, этот платок, в отличие от двух прочих, еще ни разу не использовался по назначению.
Дуэнья в почтовой карете на эти слова недовольно фыркнула, а девушка улыбнулась и взяла протянутый кусочек ткани, однако применила его иначе, чем предполагалось. Заметив приближающуюся веттуру, направляющуюся в сторону Аверсы, Фьямметта замахала платком и выбежала на дорогу, пытаясь закрыть собою путь повозке. Де Веллада ухватил девушку за талию и оттащил на обочину.
Пиратского вида веттурино, смуглый, с золотой серьгой в ухе, остановил странного вида экипаж и спрыгнул с сэрпы. Обратившись к девушке, обнадеженно спросил:
– Синьорина хочет нанять мой калессино?
– Не совсем так, – ответила обрадованная Фьямметта. – Я хочу выкупить ваш экипаж.
Возничий от удивления округлил глаза.
– Синьорина хочет выкупить мой калессино?
– Да-да. Именно выкупить. Во сколько мне это обойдется?
Извозчик, обрадованный возможностью негаданной прибыли, почесал затылок, раздумывая, как бы не продешевить, а потом выдал:
– Повозка обойдется вам в десять дукатов. За лошадь возьму тридцать карлино. Ну и за упряжь по мелочи. Синьорина будет править сама или хотите нанять меня в качестве вашего барроччайо? Если так, соглашусь всего за пару дукатов. Мне будет в радость покатать такую яркую красотку.
Фьямметта сунула руку в карман и достала полный кошель монет. Обнадеженный удачной сделкой, возничий хищно улыбнулся и потер ладони.
– Забудьте даже думать об этом! – воскликнул грозным голосом разъярившийся де Велада. – Я никуда не отпущу вас с этим типом!
Девушка, услышав громогласный рык маркиза, вздрогнула, а старая дуэнья, с беспокойством наблюдавшая за этой сценой, удовлетворенно произнесла:
– Фьямма, дорогая, его светлость прав на сто процентов. Вам нельзя ехать одной с незнакомым мужланом. Подумайте о репутации!
Фьямметта Джада повернулась в ее сторону:
– Донья Каталина, моя репутация была изодрана в клочья еще до моего рождения. Вам ли не знать про мезальянс между моими родителями? О какой репутации в этой ситуации может идти речь? Я никогда не пыталась поправить непоправимое. И уж тем более не стану печься о том, чего нет и не было.
Луис Игнасио выдвинул аргумент:
– Если не хотите подумать о репутации, позаботьтесь хотя бы о безопасности.
Дуэнья очень обрадовалась весомому доводу, однако ее радость длилась недолго. Луис Игнасио, потерев пальцами подбородок, решительным голосом постановил:
– Мы поступим так: вы, милейшая синьорина, сядете в мою карету, но перед этим клятвенно пообещаете слушаться меня во всём, потому как я намереваюсь взять вас с собою в Рим. У нас в Испании говорят: «Где есть место для одного, найдется и для двоих». А вот вашу дуэнью мы отправим обратно в Поццуоли на этом самом калессино.
Девушка счастливо улыбнулась и, захлопав от радости в ладоши, запрыгала на месте. Такое ребячливое проявление юной маркизой эмоций вызвало у Луиса Игнасио сдержанную улыбку.
– Поверьте, вам со мною в дороге не будет скучно, – обнадежила она будущего спутника.
– Нисколько не сомневаюсь, – заметил де Велада со скептическим смешком. – Одно ваше триумфальное появление из кареты чего стоит.
– Клянусь: такое больше не повторится. Я чуть было не упала, потому что никогда не выбиралась из кареты в одиночку. Но в дороге обещаю быть паинькой!
Фьямметта Джада, казалось, была готова сейчас поклясться в чем угодно. Ее голос буквально звенел безудержным оптимизмом.
Возмущенный возглас доньи Каталины врезался в радостное аллегро девушки недовольным ринфорцандо:
– Ваша светлость, я думала, мы союзники! Я надеялась на вас, а вы потворствуете сумасбродным планам моей воспитанницы!
Упрек дуэньи Луис Игнасио встретил с непрошибаемым спокойствием.
– При всём моем почтении, уважаемая донья Каталина, воспрепятствовать маркизе я не в силах. Но клятвенно обещаю проследить, чтобы с ней не случилось ничего плохого в дороге. Заверяю, она вернется домой живой и здоровой.
Поняв, что ей не найти у этого мужчины поддержки, женщина высказала воспитаннице последнее соображение:
– От слуг палаццо Ринальди я наслышана о брате герцогини Маддалони. Синьорина Фьямма, подумайте о том, какой урон вашему реноме нанесет путешествие в компании мужчины, чья репутация грязнее, чем ухо исповедника, в которое влетают страшные тайны и греховные признания. Вы же совершенно не знаете этого человека! Кто поручится за его благородство по отношению к вам? Вы окажетесь в руках скандального незнакомца!
Вместо девушки ответил Луис Игнасио. Его голос в этот момент отличался непрошибаемой невозмутимостью:
– Донья Каталина, мы с синьориной Фьямметтой в некотором роде родственники. Маркиза Гверрацци приходится теперь мне конкуньядой, не знаю, как это будет по-итальянски.
– Аффине, ваша светлость, – подсказала дуэнья сердито.
– Вот-вот, никогда не разбирался в таких мелочах. Одним словом, мы с этой синьориной породнились через брак наших кровных родственников, и я, как pariente por afinidad, могу за ней присмотреть. Маркиза Гверрацци сама сказала, что «наслышана» обо мне. Так что вряд ли меня можно считать абсолютным незнакомцем. Но чтобы ваше сердце было спокойно, могу поклясться, что буду вести себя с вашей воспитанницей как самый строгий и ревностный guvernisto.
Они бы еще долго препирались, но де Велада взял быка за рога. Он приказал своему возничему и кучеру сломанной кареты перегрузить багаж синьорины к себе в экипаж, а вещи дуэньи – в калессино. В один момент Луиса Игнасио немало удивило, что девушка самолично и бережно перенесла небольшую гитару прекрасной работы, по всей видимости, вышедшую из-под умелых рук венецианских лютье. Однако в это время у него на руках находилась пожилая синьора, которую он транспортировал в двуколку «пирата», поэтому заострять внимание на этом не стал, а лишь расплатился с веттурино и приказал отвезти почтенную дуэнью на виллу Eden в Поццуоли.
Пожилая женщина продолжала пыхтеть, как подоспевшее тесто в накрытой крышкой кастрюле, и угрожала рассказать обо всём герцогу Маддалони, но веттурино стеганул кнутом тощую лошаденку, повозка двинулась в обратный путь, и постепенно недовольные возгласы стихли.
Когда Луис Игнасио и Фьямметта Джада оказались лицом к лицу в карете, направляющейся в сторону Аверсы, девушка не удержалась:
– Ваша светлость, хочу от души поблагодарить за то, что решились взять меня с собою в Рим. Вы даже не представляете, какую неоценимую услугу мне тем самым оказали.
Луис Игнасио хмыкнул и, вышивая голосом, как шелком по перламутровому бархату, вкрадчиво произнес:
– Если моя услуга и впрямь столь неоценима, не могли бы вы, любезнейшая синьорина, в качестве скромного вознаграждения объяснить, что за нужда вынудила вас отправиться практически в одиночку в такое дальнее и небезопасное путешествие? Вы ведь понимаете, что, случись в дороге нечто экстраординарное, как нападение шайки разбойников, коих немало в ваших краях, или посягновение на вашу честь со стороны незаконопослушных особей мужского пола, ваша дуэнья вряд ли смогла бы стать для вас щитом, ограждающим от подобных напастей. Единственное, что она могла бы сделать – это сломать парасоль о спину первого попавшегося негодяя. Каковы же ваши намерения, дражайшая маркиза? Что заставило так поспешно отправиться в Рим? Вчера днем вы были в палаццо вашей семьи в Неаполе, и вот я встречаю вас уже на пути в Папское государство.
Девушка вздернула аккуратненький носик и ответила воркующим голосочком:
– При всём моем уважении и искренней благодарности к вам, ваша светлость, свои намерения я лучше оставлю при себе.
Несколько неучтивый ответ спутницы, упакованный в мягкий фантик, Луис Игнасио встретил многозначительным хмыканьем.
– Хм-м, ну-ну. И всё же задам, пожалуй, еще один вопрос: вы хотя бы старшего брата о поездке уведомили?
Произнес он это совершенно иным, более строгим голосом. Фьямметта Джада отрицательно мотнула головой.
– Преотлично! – воскликнул маркиз. – Матерь Божия, во что я ввязался?! Похоже, по возвращении в Неаполь мне предстоит довольно неприятный разговор с мужем моей сестры.
Девушка встрепенулась и, немного смутившись, заверила:
– Ваша светлость, вам не стоит на сей счет переживать, – пролепетала она голосочком нашкодившего ребенка. – Поверьте, все проблемы с братом я улажу сама.
– Ну-ну, – повторил маркиз, но уже с явственной интонацией нескрываемого скепсиса. – Мне кажется, что в вашей голове хранится больше тайн, чем у всех обитательниц всех женских монастырей вашего королевства, вместе взятых. И меня прямо-таки распирает желание разгадать хотя бы часть из них.
Фьямметта Джада, испугавшись, что ей учинят допрос, прибегла к хитрости:
– Простите, ваша светлость, нам предстоит не один день пути. У вас еще будет время задать вопросы, которые выдают себя уплотнившимся воздухом вокруг вашей головы. Эти пара дней были непростыми, я бы даже сказала, очень волнительными. Кстати, я не успела поздравить вас с рождением племянника. Примите запоздалые поздравления.
– Вы мои тоже. Просто удивительно, как много у нас общего.
– Благодарю вас, – ответила Фьямма.
Немного помолчав, добавила:
– Если не возражаете, я немного подремлю. Ехать до Аверсы, как сказал ваш коккьере, не менее часа. А меня очень вымотало это наше приключение с каретой.
Луиса Игнасио распирала масса вопросов, но он решил, что у него действительно достаточно времени впереди. Именно поэтому маркиз кивнул.
Девушка сдвинулась к окошку, откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Луису Игнасио выпала возможность беспрепятственно разглядеть ту, которая вызывала в нем неподдельный интерес. Ту, которая цветом волос оставила след ожога на его памяти. Ту, мысли о которой целый год неотвязно мучили его.
Ранее, когда они переговаривались с Фьямметтой Джадой у сломанной кареты, Луис Игнасио отметил два притягательных момента во внешности девушки: невероятно красивые глаза и аккуратные, словно ровные жемчужинки, зубки. Сейчас же маркизу де Велада выпал шанс рассмотреть «мечту» всю целиком, с ног до головы.
Юная маркиза была одним из самых неординарных созданий, какие только встречались ему на жизненном пути. В ее облике соединились два типа красоты – южный и северный. Она была обладательницей длинных огненно-рыжих волос, красивых по форме темно-медных бровей, миндалевидных глаз, опушенных длинными коричневыми ресницами, и алых, как лепесток розы, губ. Формы же девушка имела исключительно неаполитанские. У нее была небольшая, но налитая грудь, узкая, изящная талия и женственные бедра, не скрытые широким панье по причине более простого по фасону дорожного платья.
Черный цвет мантильи и огненный цвет волос еще больше подчеркивали восхитительный тон лица, напоминающий редкий коралл, именуемый в Италии Pelle d'Angelo – «кожа ангела». Точеный лобик и аккуратный носик отсылали к лучшим образцам мраморных изваяний древних гречанок.
Но более всего взгляд Луиса Игнасио притягивала небольшая округлая родинка над верхней губой в левом углу рта. И главное – это была не искусственная завлекалочка, не мушка из тафты или бархата, а самый что ни на есть настоящий, подлинный neo assassino – «новый убийца», сразивший маркиза наповал в самое сердце.
Не открывая глаз, девушка поправила рукой мантилью на голове, и взгляду маркиза открылось узкое, изящное запястье, обтянутое тонкой, почти просвечивающейся, как китайский фарфор на свету, кожей. Ею и ножкой ребенка Фьямметта Джада легко могла бы посрамить первых красавиц Испанского королевства.
В попытке уловить запах, исходящий от кожи девушки, Луис Игнасио подался немного вперед. В юности он слышал, что рыжеволосые женщины пахнут иначе, чем все остальные. Говорили, что их кожа источает аромат серой амбры, с характерной для нее сладостью и чувственностью. И сейчас маркиз вознамерился подтвердить или опровергнуть это. Однако выполнить миссию не удалось, потому как карета затормозила и остановилась. Маркиза Гверрацци резко распахнула потрясающие глаза и уставилась на него.
– Что такое? – спросила она. – Почему вы так на меня смотрите?
– Да вот, слушаю, как вы сопите, – поддел ее маркиз.
– Неправда! Я не сопела. Я даже уснуть не успела.
– Ну, значит, мне показалось, – произнес де Велада примирительно.
Девушка ничего больше не сказала, но при этом посмотрела на мужчину с нескрываемым подозрением и настороженностью.
По словам Антонио, в Аверсе они остановились лишь затем, чтобы напоить лошадей. Луис Игнасио и его новоиспеченная спутница вышли из кареты, дабы размяться.
Неожиданно для маркиза Фьямметта Джада обратилась к возничему с вопросом:
– А где здесь находится почтовая станция?
Заметив недоумение во взгляде Луиса Игнасио, пояснила ему:
– Хочу попросить ее начальника, чтобы выслал каретного мастера к нашему экипажу. Нужно уведомить его о поломке колеса и рессоры и оплатить ремонтные работы.
Антонио махнул рукой в сторону обшарпанного здания, расположенного на углу площади, на которой они остановились. Девушка хотела было уже отправиться туда, но строгий окрик маркиза вернул ее:
– Садитесь в карету и ждите. Я улажу эту проблему сам.
Луис Игнасио повернулся и пошел по направлению к почтовой станции. Фьямметта Джада смотрела ему в спину и думала: ей действительно повезло, что брат Хасинты решил взять ее с собой. Мужское плечо, так вовремя подставленное, смело́ часть страхов, связанных с этой поездкой.
Фьямма в самом деле никогда не ездила прежде на столь значительные расстояния. Она впервые в одиночку покинула Сант-Агата-де-Готи в день похорон отца. Самые дальние поездки, которые она совершала с родителем, были поездками в Неаполь. Путешествие в Рим выглядело довольно опасным предприятием, но страх потерять любовь всей жизни был столь велик, что переборол любые опасения.
Фьямметта отправилась в дорогу не раздумывая, но, когда случилась поломка кареты, поняла всю непредусмотрительность своего поступка. Она была в затруднительном положении и не знала, как поступить. Единственное, в чем была уверена твердо: ей во что бы то ни стало необходимо оказаться в Риме. Она должна встретиться с Анджело Камилло и отговорить его от принятого решения. Но, казалось, Господь восстал против ее намерений. Так она думала, пока на ее пути не оказался старший брат Хасинты Милагрос.
Подруга много рассказывала о родственнике. Ее характеристика не была однозначной, но то безграничное чувство любви, которое Синта испытывала к брату, определенно, свидетельствовало в его пользу. Столь замечательная девушка, как Хасинта, не могла так сильно любить плохого человека. Именно поэтому Фьямметта Джада доверилась маркизу.
И вот теперь, под опекой почти что родственника, с ее плеч свалился ощутимый груз забот и переживаний. Признаться, всё сложилось как нельзя лучше. Донья Каталина вернется на виллу, а она поедет бороться за светлое будущее. В том, что рядом с Анджело оно обязательно станет таковым, Фьямметта Джада ни капли не сомневалась.
Луис Игнасио вернулся и сел в карету.
– Всё, дело улажено.
Девушка улыбнулась:
– Я даже не знаю, каким образом вас отблагодарить.
– Не переживайте на сей счет. Думаю, у вас еще появится такая возможность, – ответил маркиз и лукаво улыбнулся.
Экипаж тронулся и покатил по дороге в направлении Капуи.
За неспешной светской беседой о красотах Неаполитанского королевства, увлечении Фьямметты Джады пением и разглядыванием ее инструмента, невероятно красиво инкрустированного слоновой костью, черным деревом и черепаховым панцирем, незаметно пролетело чуть больше двух часов. Столько времени потребовалось, чтобы преодолеть расстояние от Аверсы до Капуи.
Время от времени путники бросали взгляд на окрестные пейзажи равнины Терра-ди-Лаворо. Дорога вилась между зеленеющими полями, ровными, как шелковый ковер. Наделы перемежались рассаженными в ряд тополями, за нижние ветви которых цеплялись крепкие и рослые виноградные лозы. И так до самой Капуи, расположенной в излучине реки Вольтурно.
Этот город представлял собой добротно выстроенное укрепление, имевшее атрибуты правильной во всех отношениях крепости. Там были крепкие стены, бастионы, люнеты, равелины, потерны и дозорные пути.
Обогнав группу нагруженных зеленью, каплунами и ягнятами ослов, подгоняемых торговцами, везущими товар к завтрашнему меркато, они въехали в город через Порта Наполи и стали неспешно продвигаться по узким улицам славного города, имеющего долгую историю, уходящую вглубь веков.
Капуя, ставшая, по словам Тита Ливия, гробницей могущества Ганнибала, хранила следы былого величия. Там был огромный амфитеатр, чьи развалины сохранились и по сей день. Было там и множество других руин, по существованию которых вполне можно судить о том, насколько большим и важным являлся когда-то этот известный в истории город. Однако главная заслуга островка прежней цивилизации заключалась в том, что здесь были придуманы бои гладиаторов.
Как и предполагалось, путешественники остановились в палаццо Ланца, на углу которого местный шарлатан, прикидывающийся доктором, навязывал легковерным матронам сотворенное непонятно из чего лекарство от всех болезней.
Дом Карло Ланцы представлял собой недавно обновленный в барочном стиле двухэтажный дворец с красивыми ажурными балконами, поддерживаемыми каменными горгульями. Легкая и воздушная арочная лестница вела в уютный внутренний дворик с небольшим фонтанчиком.
По анфиладе комнат, украшенных гротескной темперой, их провели в светлую, уютную гостиную, где путешественники, к своему большому удивлению, увидели священника преклонных лет в епископском облачении.
Фьямметта Джада сразу же узнала в этом больном с виду старике Альфонсо Марию де Лигуори – епископа епархии Сант-Агата-де-Готи. Фьямма часто бывала на воскресных мессах, которые он проводил. Она знала, что священник давно страдает от артрита, из-за которого его позвоночник сильно искривился и изогнулся до такой степени, что на спине появился внушительный горб. Несмотря на сильные боли, он с рвением истового служителя Господа, с большим достоинством и честью нес земное бремя.
Во время ужасного голода, обрушившегося на Неаполитанское королевство зимой 1763 года, этот человек сумел существенным образом облегчить страдания малоимущего населения епархии. Он лично контролировал цены на хлеб, взлетевшие в восемь – десять раз. Организовывал бесплатные обеды для голодающих, помогал им и словом, и делом.
Фьямма помнила, как к воротам Дуомо-ди-Сант-Агата-де-Готи приползали люди, похожие на ходячие скелеты. Как голодные дети отбирали еду у бродячих собак. Как больные и истощенные умирали прямо на улицах.
Голод и последовавшая за ним эпидемия унесли в общей сложности от трехсот до четырехсот тысяч человек. Некоторые деревни почти полностью обезлюдели. В одной столице в ту зиму умерло около пятидесяти тысяч неаполитанцев.
Альфонсо де Лигуори организовал пешую экспедицию по епархии, раздававшую хлеб бедным по низкой цене. Он договорился с пекарями, чтобы те каждый день в один и тот же час выдавали голодающим определенное количество буханок. Все расходы по этому предприятию оплачивал из собственного кармана.
Маркиз де Велада и маркиза Гверрацци поздоровались с епископом и отправились в отведенные для них комнаты, чтобы переодеться и освежиться.
Ужинали они вместе с Альфонсо Лигуори, который, как выяснилось, возвращался из Ватикана в епархию и по пути туда остановился в палаццо своего родственника Карло Ланцы.
За столом завязалась дружеская беседа, какая случается всякий раз, когда коренные жители страны сталкиваются с чужестранцами. Епископ расспрашивал испанского гостя о том, что уже удалось посмотреть в Неаполе и окрестностях и какое впечатление произвела на заморского гостя столица южноитальянского королевства.
– Неаполь – рай земной, – сказал маркиз с улыбкой. – Напитываясь морским воздухом, дивными ароматами растений, растворяешься в состоянии хмельного блаженства. Отчетливо помню, как в прошлый приезд сюда поймал себя на этом и подумал: «Либо я всю жизнь был сумасшедшим пьяницей, либо сделался таковым здесь, в Неаполе». Лазурное море, вулканы, роскошная природа, остатки древности вперемешку с цивилизацией и дивная опера в Сан-Карло. Нигде в мире больше не встретить подобного сочетания.
Альфонсо Лигуори ответил Луису Игнасио понимающей улыбкой:
– Да, Неаполь дивный город. Недаром у нас говорят: «Взгляни на Неаполь и затем умирай».
Де Велада рассмеялся:
– Вы, неаполитанцы, умеете расхваливать красоты своего королевства, как никто другой. Мне кажется, у вас самое ходовое слово «диви́но» – «божественный». О чем ни зайдет речь, только и слышно «дивино» да «дивино». Караваджо – божественный, Скарлатти – божественный, Фаринелли – божественный, Бернини – божественный, Торквато Тассо – божественный.
Впрочем, погрешу против правды, если скажу, что не восхищен рукотворными и нерукотворными красотами Неаполитанского королевства и творениями великих детей его.
– Вы были в Геркулануме и Помпеях? – спросил с интересом епископ Лигуори.
– Что я там забыл? Города-кладбища не входят в спектр моих интересов. Тем более что всё более или менее ценное, что было найдено в них, давно перекочевало в богатые неаполитанские палаццо, которые я с удовольствием посещаю.
К примеру, в этот приезд запланировал побывать в Палаццо-дельи-Студи, где выставлены предметы из археологических раскопок.
– Но, ваша светлость, позвольте! – воскликнула Фьямметта. – По-моему, вы совершенно не правы.
Де Велада иронично изогнул бровь.
– Надеюсь, вы оставите за мной это право?
– Какое именно, позвольте узнать? – лицо девушки выражало искреннее непонимание.
– Право быть неправым, конечно, – ответил маркиз с игривой улыбкой.
Немного помолчав, он развил мысль:
– Нет ничего более скучного и унылого, чем постоянно и во всём быть правым. Однообразие не красит нашу жизнь.
– А вот, на мой взгляд, Помпеи и Геркуланум – самое любопытное, что мне довелось увидеть, – вклинился в диалог священник. – Ощущение, что на волшебной машине времени переносишься в античность, о которой читал в книгах. С удовольствием посетил бы раскопки еще раз. Думаю, с момента моего последнего визита туда они продвинулись гораздо глубже.
Когда Альфонсо Лигуори предложил маркизу взглянуть на редкую по красоте статую из Геркуланума, которую сумел приобрести владелец этого палаццо, де Велада пошутил:
– Надеюсь, в этом случае не получится как в том анекдоте, который передается во всех гостиных Неаполя из уст в уста.
– Какой анекдот вы имеете в виду? – вновь подала голос притихшая было маркиза Гверрацци.
Женский интерес, по обыкновению, заставил де Веладу распустить павлиний хвост. Он развернулся к девушке и принялся говорить вкрадчиво и доверительно:
– Один английский знаток древностей, путешествующий по Италии, захотел познакомиться с этрусской вазой, найденной при раскопках Помпей. Он пришел в палаццо некоего маркиза Икс с желанием узреть античную находку.
К большому сожалению, хозяина дома не оказалось, но дворецкий за полученную мзду с радостью провел его к вазе. Ученый муж дивился ее формам, орнаментам и отличной сохранности, потратил время на зарисовку, а когда прощался, слуга предложил зайти завтра поутру. На вопрос «зачем» мажордом ответил, что тогда его сиятельство маркиз сможет продемонстрировать ему оригинал вазы.
Оказалось, что тот керамический горшок, который с таким радением зарисовывал англичанин, был не слишком искусной копией, сделанной руками хозяина палаццо, желающего повторить оригинал. Посрамленный сноб просил мажордома никому не рассказывать об этом казусе, но, как водится, уже назавтра о забавном случае судачил весь Неаполь.
Фьямма и епископ посмеялись, после чего Альфонсо Лигуори спросил, как долго гости собираются пробыть в Капуе. Услышав, что утром путешественники отправятся в сторону Мондрагоне, посоветовал осмотреть перед отъездом достопримечательности городка, для чего предложил воспользоваться услугами мажордома палаццо Ланца.
– Лоренцо Альгарди – человек весьма начитанный. Он сможет стать для вас лучшим чичероне.
Маркиз на это лишь усмехнулся:
– Уверен, что рассказ вашего чичероне в первую очередь будет посвящен истории о том, как Ганнибал потерял в Капуе половину войска. Я читал Марцелла и знаю эту легенду. Мне вот другое интересно: что такого особенно есть в капуанках, чего нет в остальных жительницах вашего королевства? Неужели их тело устроено как-то иначе? Ответ именно на этот вопрос для меня гораздо интереснее любования церквами и дворцами.
Пикантность поднятой маркизом темы заставила Фьямму покраснеть, а епископа Лигуори приумолкнуть. Однако в это самое время слуги подали десерт, и Луис Игнасио, пользуясь случаем, заговорил о другом:
– Я заметил среди неаполитанцев большое пристрастие к холодным сорбетам, в особенности лимонным и шоколадным. Их у вас обожают до безумия! Мне интересно, где в таком жарком климате берете столько льда?
Фьямметта решилась ответить первой:
– Признаться, особо не задумывалась об этом. Знаю только, что у нашего повара лед хранится в хладнике. А вот каким образом он попадает туда, надо расспросить нашего кастеляна.
Альфонсо Лигуори улыбнулся:
– Думаю, смогу приоткрыть для вас завесу тайны. В разгар зимы предприимчивые неаполитанцы поднимаются за льдом на вершину Везувия. В специальных холстинах они спускают ледяные глыбы к подножию вулкана и набивают колотым льдом холодильные цистерны. Эти цистерны опускаются в специальные хладохранилища, которые у нас называют невьерами. И вот уже из них лед попадает в хладник вашего повара, дочь моя, – произнес епископ, обратившись к Фьямметте Джаде.
Разговор о хладнике стал последним, что Фьямму действительно интересовало. Когда беседа зашла о политике, она заскучала и поймала себя на мысли, что разглядывает брата Хасинты.
Подруга говорила, что он ровесник ее мужа. Джанкарло Марии тридцать шесть лет. Значит, маркизу тоже тридцать шесть. Но если у герцога Маддалони в каштановых кудрях проступила ранняя фамильная седина, то волосы маркиза де Велада черны как смоль. Как и у Хасинты Милагрос, они густые и шелковистые. Как и у нее, длинные и вьющиеся.
Фьямма не могла не отметить, что между братом и сестрой есть заметное сходство. Их кожа смугла. Носы прямые и ровные, без каких-либо видимых изъянов. Губы красивые и пухлые. Донья Каталина называет такие губы грешными. Жгуче-карие, почти шоколадные, очерченные по контуру бархатной каймой густых черных ресниц глаза очень выразительны. Но если у Хасинты они светятся добром и нежностью, то у маркиза – горят огнем искушения. Настоящие ojos diabolicos – дьявольские очи.
Маркиз де Велада, на взгляд Фьяммы, от кончиков длинных аристократичных пальцев до кончиков густых смоляных волос выглядел исключительно безупречно.
Фьямметте не приходилось видеть ранее таких красивых мужчин. Нет, когда брат представил ее в свете, эффектных мужчин она видела, но вот такого сочетания красоты и соблазна не встречала ни в ком.
В кабинете отца висела копия картины испанского художника Эль Греко «Христос, несущий крест». Так вот, маркиз внешностью напоминал отчасти героя этой картины. Отчасти, потому что в нем было больше обольщающе-совращающей красоты Асмодея, чем божественно-жертвенной красоты Иисуса.
От блуждающих мыслей Фьямметту Джаду отвлек вопрос маркиза, который она никак не ожидала услышать от легкомысленного, как ей показалось, брата Хасинты:
– Ваше преосвященство, а как вы относитесь к реформам Бернардо Тануччи?
«Его и впрямь интересует это?» – с удивлением подумалось ей. Из рассказов подруги о старшем брате она создала в голове образ завзятого вертопраха, развлекающегося женщинами. Между тем маркиз с непоказным интересом стал слушать ответ епископа Лигуори:
– Будучи истинно верующим человеком, я не могу быть сторонником этих реформ, а как гражданин своей страны должен принимать нововведения как заботу о благосостоянии нашего королевства. Маркиз Тануччи всеми силами стремится отмежеваться от института Церкви. Оставаясь заклятым врагом Его Святейшества, он шаг за шагом ограничивает папу римского в правах и привилегиях на территории королевства. Крестовый поход маркиза против Ватикана повлек за собой целый ряд декретов, последствия которых вряд ли пойдут на пользу стране.
– Что вы имеете в виду?
– Не знаю, насколько глубоки ваши познания о жизни Неаполитанского королевства, но наверняка слышали, что епископам запретили занимать гражданские должности. У нас за истекшие два-три года существенным образом сократилось число монастырей, а пару лет назад из страны были изгнаны иезуиты. Да и бракосочетание всё чаще становится гражданско-правовым актом.
– Насчет последнего я с маркизом Тануччи солидарен, – откликнулся на рассказ священника маркиз де Велада. – При всём моем уважении к институту Церкви подготовка к обряду венчания стала слишком замороченной. Если когда-нибудь решусь вновь связать себя узами брака, не хотел бы снова проходить пре-кану и прочие сопутствующие этому событию нудные процедуры.
– А вы, маркиза? – Луис Игнасио неожиданно обратился к Фьямметте, отчего она вздрогнула и покраснела. – Какое у вас мнение на сей счет? Вы хотели бы венчаться или просто засвидетельствовать брак в муниципио?
Задав вопрос, маркиз отчего-то слишком пристально посмотрел на девушку. Под прицелом внимательных глаз Фьямметта Джада покраснела еще сильнее. По какой-то неведомой причине ей показалось, что этот мужчина раскрыл ее секрет, что он знает, с какой целью она едет в Рим и чего хочет добиться там.
Заметив смущение девушки, епископ Лигуори пришел на выручку:
– Я видел, что маркиза заносила в палаццо гитару. До меня долетали слухи, что дочь герцога Маддалони обладает дивным голосом. Было бы чудесно, если бы этот приятный вечер завершился красивой песней. Синьорина Фьямметта, дитя мое, побалуйте меня, старика.
Юная маркиза Гверрацци отказываться не стала, тем более что петь для нее было гораздо привычнее, чем говорить с посторонними людьми на столь щекотливые темы. Когда слуга принес гитару, Фьямметта Джада спела короткую ариетту композитора Антонио Кальдара:
Голос певицы звучал невероятно чисто. Он искрился, рассыпался звенящим колокольчиком, расцвечивался виртуозными руладами. Во время исполнения Фьямма всей кожей ощущала взгляд маркиза. Этот взгляд казался обжигающе-горячим. Она чувствовала его каждой клеточкой, каждой мурашкой, каждым волоском на теле.
Петь под неотрывным, изучающим взглядом было непросто, поэтому, закончив ариетту, девушка поблагодарила слушателей и поспешила удалиться. Но и в спальне еще долго ощущала на себе следы, оставленные этими дьявольски-завораживающими жгуче-темными глазами. Еще долго прислушивалась к биению всполошенного сердца.
Уже в постели Фьямма подумала, правильно ли поступила, отправившись в поездку с таким неоднозначным мужчиной. Но, поразмыслив немного, решила, что не будет зацикливаться на этом вопросе. Маркиз – брат Хасинты и приятель Джанкарло Марии. Вряд ли он захочет ссориться с ними и потому вряд ли обидит ее. А остальное не должно волновать ее в принципе. Главное теперь – вернуть помолвку с любимым. Всё прочее – мелочи жизни.
Вспомнив разговор маркиза с епископом Лигуори, Фьямма сделала зарубку в памяти узнать подробнее о возможности скрепить брак иным способом, нежели обручением и венчанием. Она готова пойти и на такой шаг, если на то согласится Анджело Камилло. Это могло бы стать выходом в их случае. Интересно, допускается ли такая форма брака в Папской области?
Фьямма привыкла не только мечтать, она примеряла грезы к реальной жизни. И то, что видела в фантазиях, ей очень даже нравилось. Она представляла себя женой Анджело Камилло, представляла, как будут вместе жить в Кастелло Бланкефорте, унаследованном от отца, и не могла с уверенностью сказать, какая роль ей нравится больше: жены или хозяйки замка.
Повертевшись еще какое-то время без сна, Фьямма расслабилась и представила, что вошла в реку и легла на воду. Сначала она ничего не ощущала, а потом вдруг течение увлекло ее вместе с собой, сделав тело легким, невесомым. Такой, почти бестелесной, она пересекла границы реальности и утонула в мире грез и сновидений.
Маркиз де Велада в это время лежал в спальне без сна. Да и могло ли быть иначе? Эти пара дней принесли много сюрпризов: рождение племянника, внезапная поездка в Рим. Но главное – чудесная материализация фантома, который преследовал его целый год. И нужно признаться, это воплощение призрака в девушку пришлось ему по душе.
Мог ли он предположить, что огненно-рыжая красавица, закутанная в траурные одежды, которую видел на поминальной мессе, – родная дочь герцога Маддалони? Почему он не задумывался о значении имени маркизы Гверрацци?
Герцог неспроста назвал любимую дочь Фьямметтой. Это имя на итальянском означает «маленькое пламя», «огонек». Почему же у него никогда не возникало мысли, что та рыжеволосая незнакомка из церкви и есть Фьямметта Джада, подруга Синты, о которой так часто писала сестра? Ведь он помнил, что именно таким именем называл медноголовую возлюбленную Джованни Боккаччо. Поэт упоминал ее в «Декамероне» и назвал в ее честь одно из произведений. Более того, Луис Игнасио прекрасно знал, что такое же имя носила знаменитая рыжеволосая куртизанка Фьямметта Микаэлис. Так почему ни разу не соотнес это имя и свое видение?
Как бы то ни было, де Велада был рад, что всё вышло именно так. Это тот случай, когда оригинал намного ярче грезы.
