Глава 2
Проводив сестру взглядом, Джанкарло Мария улыбнулся и впервые возблагодарил Господа за то, что эта несносная девица появилась в его жизни. Да, Фьямметта Джада неидеальна, но она вся как на ладони. В ней нет подводных камней и опасных течений. Взбалмошна и упряма, но искренне привязана к тем, кого любит и считает семьей. В ее поведении нет ни капли притворства. Она может хитрить, лукавить, молоть чепуху, но никогда не станет лицемерить и притворяться. Черное всегда назовет черным, а белое – белым. Ему потребовался год, чтобы понять это и до конца принять, что у него есть единокровная сестра, которую нужно любить и о которой следует заботиться.
Совсем иные чувства пятый герцог Маддалони испытывал в тот момент, когда узнал, что такая родня вообще существует. В те дни душу Джанкарло раздирали острые противоречия: сыновний долг боролся в нем с детской обидой на отца. Вторая жена родителя и мнимая сестрица казались ему презренными авантюристками.
Арканджело Гуитто, давний поверенный семьи, знающий все лазейки законов лучше, чем дьявол, и имеющий совесть судейского крючкотвора, запятнанную чернильными кляксами, на этот раз побожился, что Фьямметта Джада Ринальди и в самом деле является родной дочерью четвертого герцога Маддалони. Впрочем, стоило только Джанкарло воочию взглянуть на «сестрицу», как отрицать очевидное стало совершенно бессмысленно.
В чертах рыжеволосой девушки явно проглядывало фамильное сходство как с отцом, так и с ним самим. Оно было не столь явным, но оспариванию не подлежало. Осознание сего факта вынуло камень-основание из того барьера, который новоявленный герцог Маддалони мысленно возвел между собой и девятнадцатилетней сестрой.
Рассказ Арканджело Гуитто об обстоятельствах повторного брака его нанимателя вынул еще парочку камней из возведенной сознанием преграды.
По большому счету о причинах такого поступка отца Джанкарло догадывался. Пьетро Винченцо Ринальди стал вдовцом довольно рано, когда единственному сыну едва исполнилось десять лет. Брак родителей был выгодным, но не слишком удачным. Сколько Джанкарло себя помнил, герцог и герцогиня не переходили в общении на «ты». Они относились друг к другу со сдержанным и довольно прохладным терпением. Никаких теплых чувств к своей половине прилюдно не демонстрировали. Для обоих союз был навязанным, а браки по расчету редко становятся счастливыми. Для герцога и герцогини Маддалони семейные узы явно были ярмом на шее.
Мать Джанкарло умерла рано. У нее было слабое сердце. До четырнадцати лет Джанни жил с отцом вдвоем. Он не знал, были ли у отца женщины после смерти матери. Поводов для подозрений герцог Маддалони не давал, а собственными глазами Джанкарло видел родителя лишь в компании книги или бутылки хорошего вина.
Отношения между отцом и сыном были сдержанными и прохладными. Они старались избегать проявления искренних эмоций. Маленький Джанни отцовской любви не ощущал с рождения. Он рано понял, что не был для родителя желанным ребенком. Наследник фамилии – да, любимый сын – никогда. Со временем он привык и сам не проявлять эмоций. Глубоко спрятанная любовь и демонстрируемая почтительность – вот те чувства, который младший Ринальди испытывал по отношению к отцу.
В четырнадцать лет Джанкарло был зачислен на философский факультет Болонского университета. Вынужденную разлуку с родителем он воспринял с некоторым облегчением. Во время каникул не рвался домой, стараясь использовать свободное время для путешествий по Италии и ближайшим странам Европы, благо денег на его содержание отец не жалел.
Из писем из дому Джанкарло знал, что отец после отъезда сына в Болонью перебрался из Неаполя в родовой замок в небольшом городке Сант-Агата-де-Готи. Джанкарло жизнь в Кастелло Бланкефорте не прельщала, он не стремился туда и никаких подробностей о существовании отца не знал.
Когда тайны всплыли наружу, теперь уже пятый герцог Маддалони стал винить себя за то, что так мало интересовался жизнью единственного родного человека. Все скрытые подробности Джанкарло узнал из уст поверенного Арканджело Гуитто, посвященного в непростые перипетии этой загадочной истории.
Выяснилось, что четвертый герцог Маддалони женился вторым браком на неровне. Его второй женой стала дочь подесты Сант-Агата-де-Готи, Сильвана Аличе. Ее отец, Нани Паскуале Россетти, был довольно богатым патрицием родом с Сицилии. На момент венчания девушке было девятнадцать лет, герцогу – сорок четыре.
Этот брак, хоть и был союзом по сильной и страстной любви, по сути являлся морганатическим. «Хромым браком», как такие женитьбы называют в народе. Вторая супруга герцога не получила титул учтивости, а вот их дочь, рожденная в законном браке, с появления на свет была маркизой.
И именно этот момент для Джанкарло оказался самым болезненным. Тот факт, что отец отважился родить птенца в январе, был им, как ни покажется странным, воспринят довольно спокойно, и он гораздо проще пережил бы его, если бы у отца появился бастард или адюльтерный ребенок. Но это была вполне законная дочь, рожденная в союзе, скрепленном церковью, а значит, имеющая все права, в том числе на имя, титул и наследство. Такое событие могло бы обрадовать лишь инфантильного бессребреника. Джанкарло Мария Ринальди таковым не являлся вовсе.
По словам Арканджело Гуитто, вторая супруга герцога была скромной и абсолютно неамбициозной. Ее семья не бедствовала, и сама она не рвалась к тому, чтобы подняться по социальной лестнице на ступеньку выше.
Сильвана Аличе боялась оказаться не принятой сыном мужа и аристократическим обществом Неаполя и упросила супруга не представлять ее королевскому двору и высшему свету. Но и Пьетро Винченцо не был готов ради любви противостоять целому миру. На пятом десятке доказывать чванливым ханжам, что ты не осел, – так себе развлечение. Поэтому-то герцог и решил скрыть факт женитьбы ото всех, включая сына. Он тайно наслаждался обществом молодой супруги, скрывая красавицу-жену и новорожденную дочь от злых и завистливых глаз.
Жил герцог Маддалони, по сути, на два города: бóльшую часть времени проводил в Сант-Агата-де-Готи и изредка наведывался в Неаполь. Его приезды в столицу с каникулами сына совпадали нечасто, и юный маркиз не догадывался о том, что у отца есть другая семья.
Молодость вообще эгоистична. Она зациклена на себе, на собственных интересах и удовольствиях. Ей недосуг справляться о чаяниях и заботах других людей. Сына не волновало отцовское желание уединиться в отдаленном замке. Он воспринимал его как обыкновенное чудачество родителя. Нравится отцу сидеть в этой дыре – так тому и быть. Главное, чтоб в его жизнь тот вмешивался как можно меньше.
Из дневников четвертого герцога Маддалони, врученных поверенным, Джанкарло узнал, что отец не хотел поднимать шум в свете и привлекать внимание к неравному браку. Он втихую наслаждался семейной идиллией, которая, к несчастью, продлилась очень недолго. Когда дочери герцога исполнилось десять лет, ее мать скончалась в родовой горячке сразу после рождения второго ребенка. Младенец, а это был мальчик, последовал на тот свет за матерью.
Судя по записям в дневнике, отец тяжело переживал потерю любимой женщины и третьего ребенка. Джанкарло Мария помнил это время. Герцог Маддалони окончательно удалился от света и безвылазно сидел в Кастелло Бланкефорте. По признанию отца, доверенному дневнику, весь смысл его жизни с той поры сосредоточился на горячо любимой дочери. Он холил, лелеял и всячески баловал любимицу. Та платила родителю искренней заботой и любовью.
По словам Хасинты, которая близко сошлась с сестрой, горе дочери после известия о смерти отца было столь велико, что она впервые в одиночку приехала в Неаполь, дабы лично присутствовать на траурной мессе.
Когда Джанкарло услышал об этом, в его памяти всплыл момент, связанный со странным поведением шурина после той мессы. Маддалони отлично помнил, что Луис Игнасио у всех расспрашивал, знает ли кто-нибудь что-нибудь о рыжеволосой девушке, которая присутствовала в церкви во время панихиды. Джанкарло было тогда не до причуд родственника жены, славящегося любвеобильностью, но, когда Хасинта рассказала, что Фьямметта Джада посетила заупокойную литургию, он вспомнил тот факт преотлично.
Пообщавшись с Фьяммой лично, Джанкарло Мария выяснил, что сестра лишь после смерти отца узнала о существовании старшего брата. Оказывается, их родитель хранил тайны не только от сына, но и от дочери. Информации о мотивах такого поступка не было ни у поверенного, ни в отцовских дневниках. Эти тетради по большей части были заполнены романтически-сопливой чушью о любви к юной красавице-жене и рассказами о проделках обожаемой дочери.
Читая отцовские признания, Джанкарло Мария впервые понял, какие гадкие чувства – зависть и ревность. То, в каких выражениях Пьетро Винченцо Ринальди писал о Фьямметте Джаде, навевало грустные мысли о том, что единственного сына отец не любил вовсе. В этом трудно признаваться, но никогда по отношению к себе или к матери Джанкарло не слышал из уст родителя таких цветистых выражений, полных искренней любви и щемящей нежности, которыми изобиловали страницы отцовских тетрадей, адресованные дочери и жене.
Когда о существовании тайной дочери герцога Маддалони стало известно в свете, разразился грандиозный скандал. В те крайне неприятные дни, когда только ленивый не перекатывал на языке, истекающем язвительной желчью, их фамилию, новоиспеченного герцога Маддалони поддержала юная супруга. Хасинта Милагрос поощряла любые усилия мужа по налаживанию взаимоотношений с новообретенной сестрой.
Фьямметта Джада после смерти отца осталась жить в Кастелло Бланкефорте. Вместе с ней жила пожилая дуэнья. Донья Каталина была старой девой из обнищавшего испанского дворянского рода. По словам пожилой женщины, она поклялась матери Фьяммы на смертном одре, что будет заботиться о девочке как о дочери.
Фьямметта Джада, благодаря уговорам Хасинты, приехала погостить в палаццо Ринальди. Так у Фьяммы и Синты появилась возможность познакомиться поближе и подружиться.
Именно Хасинта поведала Джанкарло о том, что сестра обладает удивительно красивым голосом. Оказалось, что Фьямметта Джада действительно прекрасно поет и аккомпанирует себе на гитаре. Джанкарло Мария оплатил уроки сестры у Николы Салы. С того момента лед между сестрой и братом начал таять, а еще через пару месяцев они перешли на «ты».
Джанкарло Мария вспомнил, какую неподдельную тревогу выражали глаза Фьямметты, когда она влетела сегодня утром в его кабинет. Сестра прибыла в палаццо Ринальди мгновенно, по первому же сигналу. Наплевала на собственную безопасность, потому что беспокоилась о жизни подруги и племянника.
Герцог усмехнулся, вспомнив, что Фьямметта Джада совершенно позабыла о том, что в таких случаях принято поздравлять родителей с рождением наследника. В этом вся она, порывистая, суматошная. Когда ее захлестывают эмоции, Фьямма забывает о должных манерах, однако их отсутствие не делает девушку менее милой и обаятельной.
В дверь кабинета постучали.
«Наверняка это сестра, – подумал герцог. – Вспомнила о своем упущении с поздравлением и решила вернуться».
– Войдите, – отозвался Джанкарло на стук.
На пороге комнаты появился мажордом палаццо Ринальди Сальваторе Палумбо.
– Ваша светлость, я пришел доложить, что несколько минут назад к нам пожаловал брат вашей супруги маркиз де Велада.
Джанкарло Мария поднялся из-за стола.
– Луис Игнасио? – переспросил он оживленно. – Где он? Почему ты не пригласил его ко мне?
– Для синьора маркиза стала большой неожиданностью информация о том, что ее светлость герцогиня сегодня ночью разрешилась от бремени. Его сиятельство попросили умыться с дороги, а после этого они выразили желание проведать сестру.
– Спальня Хасинты превращается в проходной двор, – буркнул Джанкарло недовольно. – Доктор сказал, что роженицу нужно беспокоить как можно меньше. Я вот почему-то сижу здесь и не захожу к ней. Спрашивается, почему другим можно, а мне нет?!
– Наверное, потому, что вы искренне любите супругу и по-настоящему заботитесь о ней, – ответил мажордом с улыбкой.
Джанкарло Мария хмыкнул.
– Ладно, Сальваторе. Когда маркиз освободится, пригласи его пройти ко мне. Пусть пока пообщается с сестрой. Думаю, что положительные эмоции для Хасинты будут только полезны. А я пока займусь почтой.
Луис Игнасио хранил молчание о том, что Инес Адорасьон и Хасинта Милагрос родные ему лишь наполовину. Он любил сестер. Они были всем, что осталось от его семьи.
Когда этой зимой восемнадцатилетняя Инес Адорасьон заболела воспалением легких, Луис чуть с ума не сошел. Болезнь протекала тяжело. Де Велада до смерти боялся потерять и ее. Выздоровление шло непросто. Окончательно Инес пришла в себя к маю. Сестра поправилась, а Луис Игнасио, напротив, впал в уныние. Наверное, все эмоциональные силы израсходовал во время ее болезни.
Видя подавленное состояние любимого брата, малышка Инес озаботилась тем, чтобы чем-то развлечь его. Она вдруг начала настоятельно советовать Луису Игнасио навестить Хасинту в Неаполе. Герцогиня Маддалони, по всем подсчетам, должна была скоро родить. Инес стала уговаривать брата, чтобы он поехал поддержать сестру в трудное для нее время.
Поразмыслив, Луис согласился и в очередной, теперь уже четвертый раз отправился в Италию. Если так пойдет и дальше, эта страна станет для него вторым домом. Пожалуй, придется со временем и недвижимостью в ней обзаводиться. Не всё же у зятя на шее сидеть. Есть, правда, троюродный брат, но у него тоже большая семья. Торчать там, как бельмо на глазу, де Веладе было не по нутру. Нет, он, конечно, как и все испанцы, любил пожить libre y sin costas, но свободу и независимость ценил гораздо больше.
Так что да, наверное, следует присмотреть себе что-то. Синта скоро родит, навещать ее и племянников придется частенько, поэтому действительно стоит позаботиться о жилье в столице Неаполитанского королевства.
Именно с такими мыслями Луис Игнасио Фернандес де Москосо и Арагон направлялся в начале лета 1769 года в Неаполь. Инес Адорасьон осталась дома, в Испании. Она была еще достаточно слаба, чтобы предпринять такое длительное и утомительное путешествие.
Приехав в палаццо Ринальди, Луис Игнасио узнал, что судьба преподнесла их семье новое испытание. Слова мажордома о том, что герцогиня Маддалони преждевременно родила и потеряла при этом много крови, а потому очень слаба, не на шутку встревожили его.
Идя по коридорам палаццо Ринальди, Луис Игнасио поймал себя на мысли, что совершенно позабыл расспросить дворецкого о состоянии новорожденного. Кто это, мальчик или девочка? Он так сильно переживал за здоровье сестры, что о родившемся ребенке даже не подумал. В его сознании пока не отложился тот факт, что у него есть теперь маленький племянник или племянница. Да и вообще, как говорится, глаз не видит, сердце не чувствует. Может быть, позже, когда взглянет на малыша, начнет и впрямь волноваться и переживать за него, а пока… Пока его мысли были заняты одной сестрой.
Умывшись с дороги, маркиз де Велада первым делом направился в будуар герцогини. И только он взялся за ручку двери, как та распахнулась, и… Из нее выпорхнуло рыжеволосое чудо! То самое, воспоминание о котором не давало покоя весь минувший год.
Обычно в памяти яркие события утрачивают контрастные и отчетливые очертания. Они предстают перед внутренним взором окутанными смутной грустью минувшего и флером очарования, которым наделяют пережитое душа и осознание, что такое никогда не повторится, ибо, даже если события и произойдут вновь, их оценка будет иной, потому что и сам человек к той поре будет иным.
Но рыжую красавицу Луис Игнасио помнил, как будто сцена с ее участием произошла лишь вчера.
Как называется то, что происходило с ним всё это время? То, что он раз за разом вспоминал образ медноволосой незнакомки, гадая, кто она такая и что делала в то время в той церкви? То, что раз за разом на страницах его дневника появлялся один и тот же нежный девичий профиль, а рядом с ним – поэтические посвящения незнакомке? То, что в снах всё чаще и чаще, как наваждение, как услада души, являлось рыжеволосое чудо, которое, вопреки памятному печальному образу, не плакало, а задорно улыбалось и манило его. Как называется всё это?
Зацикленность, фиксация иной раз хуже болезни. Как ни странно, с течением времени мысли о красотке не исчезли, а участились. В какой-то момент их стало слишком много в голове, и тогда ему впервые стало плохо от женщины. Точнее от ее отсутствия в его жизни.
Пережив злобный оскал судьбы в виде смерти горячо любимой дочери, маркиз де Велада, казалось, вернулся к прежнему образу жизни, но и себе не мог признаться в том, что перестал получать прежнее удовольствие от смены любовниц в постели. В глубине души вызревала потребность найти подходящую женщину и снова жениться, чтобы сызнова испытать утраченную радость отцовства.
Со времен давней юности Луис Игнасио привык относить женщин к категории инструментов: инструментов развлечения, инструментов удовольствия, инструментов наслаждения, – одним словом, инструментов, позволяющих скрасить унылую бренность существования. Как и любые другие инструменты, женщины нуждались в бережном обращении и уходе. И пока инструмент был нужен, он именно так к нему и относился.
В амурном багаже маркиза де Велада хватало всяких женщин: блондинок-кокеток и жеманных брюнеток, страстных львиц и целомудренных голубиц, плоскогрудых прилипал и сражающих пышным задом наповал, нимфеток-овечек и любительниц острых словечек. Стройных, красивых и ядовитых, как аконит, нежных, легких и безмятежных, как канареечное перышко. Галантных, элегантных придворных сеньор и веселых, резвящихся, как котята, юных девушек.
Испробовав пару ученых дам, Луис Игнасио сделал вывод, что искушенность в науках не тождественна искушенности в любви. С тех пор заумных особ стал избегать вовсе. Однако и пустоголовых хорошеньких курочек в кровать перестал завлекать тоже, предпочтя в этом вопросе золотую середину.
Он красиво ухаживал за одними и грязно путался с другими. Залезал на балкон к третьим и уводил из-под носа строгих мамаш и дуэний четвертых. Был настойчив и безучастен, волочился и делал вид, что весь женский пол ему совершенно безразличен. Выглядел то грешным Гомесом Ариасом иль распутным донжуаном, то храбрым, бесстрашным Сидом или же благородным донкихотом.
Поначалу его влюбленности напоминали любовь мартовского кота – до первой попавшейся кошки. Затем одна светская «киска» довольно быстро стала сменять другую. А еще позже де Велада сделался весьма разборчивым, и теперь уже сами кошечки разных мастей гонялись за ним в надежде урвать порцию удовольствия.
В любовных играх Луис Игнасио редко оставался при пиковом интересе. Он не мог вспомнить ни одной женщины, которую бы захотел, а она отказала. Хотя нет, одна всё же была: жена его новообретенного троюродного брата Бьянколелла. Но она не в счет. То был особый случай.
Удовлетворяя свои прихоти и считая, что самая маленькая из них стоит золотого дублона, маркиз де Велада не отступал от принципов. Женщины друзей и обитательницы домов терпимости, способные без изучения геометрии за звонкую монету продемонстрировать все удобства и преимущества принимаемого ими горизонтального положения, были для него mujeres prohibidas.
Однако и в этом моменте не было какой-то особой заслуги маркиза. У него никогда не возникало потребностей в так называемых cantoneras, как в высшем свете называли торгующих телом уличных девок, потому что под рукой всегда находилась знатная или не очень, красивая или не слишком, но главное, чистенькая и относительно здоровая постельная грелка, могущая удовлетворить его непомерные аппетиты.
Как ни странно, со времен вдовства количество calientacamas резко поубавилось. Нет, с потенцией всё было в норме, но память сердца не давала возможности в полной мере доверять прекрасному полу. Луис Игнасио и до женитьбы держал этот важнейший человеческий орган в узде, а уж после эгоистичного поступка маркизы, приведшего к столь печальному финалу, разочаровался в женской половине человечества окончательно.
Он не впал в монашество от безвозвратных потерь, понимал, что слезы, пролитые в скорби по умершим, – потерянные слезы. Они не могут вернуть мертвого к жизни, поэтому нет смысла отчаиваться. Нужно найти подходящие лекарства, способные излечить душевную хворь. Взгляды украдкой, таинственные недомолвки, нечаянные касания, шлейфовый запах женских волос вполне могли бы стать таковыми. Вот только хотения в маркизе как-то резко поубавилось.
С той поры де Велада стал брать женское тело лишь по большой нужде. Приспичит – возьмет. А если будет лень возиться – оставит до следующего раза.
Ну а после романа с рыжей танцовщицей он разуверился и в том, что плотские утехи со случайными женщинами способны вернуть былое самоощущение истинного самца. Вернуть те времена, когда маркиз де Велада то и дело слышал от любовниц: «¡Eres todo un macho en la cama! – В постели ты просто мачо!» и «¡Te conviertes en un toro! – Ты превращаешься в быка!»
В последний год во время редких эротических экзерсисов и эскапад он ни с того ни с сего зависал и проваливался в думы о незнакомке, ставшей для него наваждением. А очнувшись, сердился: до каких пор мысли об этой женщине будут вырывать его из реальности?
Поняв, что бороться с собой невозможно, Луис Игнасио смирился с этим как с данностью, и утешительно думал о том, что, если неотвязные мысли с настойчивостью труженика-дятла долбят его, значит, Ее Величество Судьба когда-нибудь непременно сведет его с рыжей занозой, которая незаметно превратилась в потаенную мечту.
Но даже имея такую идею, де Велада никак не ожидал, что «мечта» в один прекрасный момент в буквальном смысле слова чуть ли с ног его не собьет. Рыжеволосая красотка пропищала какие-то извинения и упорхнула куда-то вновь.
Потрясение Луиса Игнасио от произошедшего было столь велико, что его первыми словами, обращенными к сестре после годичной разлуки, были:
– Кто эта девушка и куда она так торопится?
– Узнаю любимого братца, – рассмеялась лежащая в кровати Хасинта. – Вместо «Здравствуй, сестра! Как я рад тебя видеть! Как твое самочувствие?» звучит вопрос «Кто эта девушка?».
Луис Игнасио на шутливую выволочку Хасинты Милагрос лишь улыбнулся. Подошел к кровати, наклонился и, взяв ее руки, нежно поцеловал обе, а потом прикоснулся губами к щеке и произнес:
– Ну, здравствуй, малышка! Я слышал, что тебя можно поздравить с рождением ребенка? Знаешь, я так разволновался, что совершенно позабыл спросить у вашего мажордома, кого же ты произвела на свет.
Хасинта Милагрос усмехнулась.
– Это совершенно неудивительно. Маркиз де Велада в своем репертуаре. Впрочем, как и всегда. Красивых девушек он замечать успевает, а вот задать важные и нужные вопросы забывает, – добродушно пожурила она брата. И после этого ответила на вопрос:
– Сына. Я родила сына.
– Сына? – переспросил маркиз воодушевленно. – Значит, у меня теперь есть племянник, а у твоего мужа наследник? Вот ведь ты молодчина! Тогда поздравляю вдвойне!
Луис Игнасио склонился над кроватью и чмокнул сестру в щеку.
Когда он выпрямился, продолжил говорить иным, уже не таким восторженным тоном:
– Знаешь, сестрица, ты ведь заставила всерьез поволноваться за тебя! Признаюсь честно, когда мажордом сказал, что ты родила и потеряла много крови, у меня все поджилки затряслись. А ты, вижу, ничего, улыбаешься. Бледненькая, правда, как книжная моль, но факт, что шутить можешь, внушает некоторый оптимизм.
Хасинта мягко улыбнулась брату.
– Как славно, что ты приехал, Лучо! – она потянулась и взяла ладонь маркиза. – Не ожидала увидеть тебя так скоро. Почему вы с Инес не предупредили? Я ведь сегодня утром думала, что, как только приду в норму, сразу же позову вас с сестрой в гости. Ты же не один приехал? Где Инес Адорасьон? Устала с дороги и решила прилечь?
– Инес осталась дома. Я не сообщал, чтобы не волновать тебя. Наша сестра в конце зимы болела воспалением легких. Тяжело болела. Признаюсь, иной раз возникали недобрые мысли, что мы с тобой ее потеряем. Но, слава Господу и старику Дельгадо, который упорно лечил ее, Инесита поправилась. Как понимаешь, тащить сестру, едва пришедшую в себя, в столь длительное путешествие – значит, подвергнуть ее ослабленное здоровье неоправданному риску. А крошке Инес ни в коем случае нельзя больше болеть, ведь через год у нее свадьба. Герцог Сегорбе, с которым она помолвлена, писал недавно, что начинает готовиться к этому знаменательному событию.
Хасинта Милагрос после рассказа Луиса Игнасио побледнела еще больше:
– Как ты меня расстроил этим известием, брат! А как Инесита чувствует себя теперь? Только прошу, скажи истинную правду. Я крепкая, всё выдержу.
– В том, что ты крепкая, не сомневаюсь, но насчет сестры можешь не волноваться. Инес абсолютно здорова. Бледновата немного, это да. Исхудала значительно, такой факт тоже присутствует. Но она находится под приглядом дуэньи, а ты ведь знаешь ее: донья Хосефа – не женщина, а стенобитное орудие. Если на кого-то насядет, то в жизни не отвертишься. Теперь у малышки Инес главное в распорядке дня – правильное питание и прогулки на свежем воздухе. Так что, даст бог, сестра скоро окрепнет.
– Дай бог, дай бог, – произнесла Хасинта, задумавшись.
– Лучше расскажи, как ты сама. Как себя чувствуешь? – поинтересовался у сестры маркиз.
Герцогиня Маддалони вздохнула.
– Ну что тебе сказать? Чувствую слабость и усталость. Болезненные ощущения тоже пока не покидают. Но доктор Сангинетти, который принимал роды, сказал, что это вполне нормально. Требуется время, чтобы организм пришел в норму. Но, признаться, я не о себе волнуюсь. Меня беспокоит здоровье малыша. Сын родился недоношенным. Я очень тревожусь за него. Хочется, чтобы колыбель разместили в моей спальне, но доктор Сангинетти запретил. Может быть, поговоришь с мужем на сей счет? Пусть кроватку малютки поставят здесь. Мне кажется, если буду видеть и слышать его, станет гораздо легче.
– Хорошо, поговорю с Джанкарло. Но, честно признаться, кажется, в этом вопросе доктор прав. Вам с сыном стоит побыть в раздельности. Ребенку нужна здоровая мать. Ты должна сначала прийти в себя и уже потом начинать заботиться о малыше. Я успел неплохо изучить твоего мужа. Уверен, он обеспечит младенцу наилучший уход.
Хасинта Милагрос улыбнулась:
– В этом ты, пожалуй, прав. Уж в чем в чем, а в этом сомневаться не приходится. Мой муж заботлив и внимателен. Надеюсь, к нашему ребенку он будет относиться с еще большим рвением, чем делает это по отношению ко мне.
Маркиз сначала хмыкнул, а потом подтвердил:
– Зная герцога, уверен, именно так всё и будет.
Помолчав немного, задал вопрос, уже несколько минут не дающий покоя:
– Та девушка, с которой столкнулся в дверях, кто она? Рыжеволосая красотка так приватно общалась с тобой, что можно подумать, что вы с нею лучшие подруги. И одета как аристократка. Так кто же она?
Хасинта Милагрос рассмеялась:
– Я была уверена, что сестра мужа тебя заинтересует.
– Сестра мужа? – переспросил маркиз удивленно.
Затем, поразмыслив, выдал:
– Я помню, что ты писала об обретении герцогом единокровной сестры, но не помню, чтобы в каком-то письме упоминала, что она рыжая.
– А для тебя это обстоятельство столь важно?
– Конечно! – воскликнул маркиз.
А потом вдруг неожиданно для себя поправился:
– В смысле, хотел сказать, что этим качеством она вовсе не похожа на брата. Более того, я бы сказал, что совсем не похожа.
– Так кажется поначалу, но, когда приглядишься тщательнее, то заметишь сходство между ними, – заметила Хасинта. – При более внимательном рассмотрении оно вполне очевидно. Впрочем, у тебя еще будет возможность заметить это.
– Да? Ну что же, посмотрим-посмотрим. А куда эта рыжая белка так неслась? Будто и не белка она, а кошка, бегущая по раскаленным углям.
Хасинта Милагрос неопределенно пожала плечами.
– Честно говоря, я сама не поняла. Фьямметта Джада получила письмо с неприятным известием и тут же подорвалась, не объяснив толком план действий. Хотя лично меня это нисколько не удивляет. Поступки Фьяммы невозможно просчитать. Но я писала тебе, что сестра Джанкарло – добрая и милая девушка. И она единственная моя подруга здесь. Я очень дорожу ею. Так что прошу тебя, продемонстрируй Фьямметте лучшую свою версию. Вы точно должны поладить. У вас много общего. И у нее, как и у меня, практически нет иных друзей. Так что я заинтересована в том, чтобы вы нашли общий язык и стали добрыми друзьями.
– Насчет дружбы не обещаю. Ты же знаешь, с женщинами я умею делать что угодно, но только не дружить.
Луис Игнасио лукаво улыбнулся, подмигнул сестре, а потом закончил фразу:
– Однако с твоей подругой обещаю быть паинькой, лапочкой, милашкой… Ну и всё такое.
Хасинта Милагрос сделала вид, что нахмурилась, и погрозила брату пальчиком:
– Но-но! Меня как раз это-то и настораживает. Когда ты говоришь, что будешь паинькой, лапочкой и милашкой, это значит, что выпустишь на вольный выгул всё обаяние. А обаятельный маркиз де Велада – прогнозируемый итог. Прошу, обещай, что не будешь флиртовать с моей единственной здесь и любимой подругой.
Луис Игнасио рассмеялся.
– Ну, этого обещать не могу, а вот то, что не буду ее нарочно привораживать, обещаю.
Герцогиня фыркнула и выразила взглядом скепсис:
– Один с волка волос, и тот со лба. Впрочем, это уже хоть что-то.
Луис Игнасио склонился к сестре и понежил ее щеку тыльной стороной пальцев.
– Не кривись, Синта, ты же знаешь, я всегда делаю то, что обещаю.
Разогнувшись, маркиз огляделся, как если бы искал взглядом, куда присесть. Затем подошел к стулу, на котором до него сидела Фьямметта Джада, и опустился на него.
– Лучо, ты, я вижу, с дороги. Тебе, наверное, нужно умыться, переодеться и перекусить. Прошу тебя, чувствуй себя в палаццо Ринальди как дома. Ты же знаешь, ты самый дорогой человек для меня.
– Ты тоже, малышка. Ты тоже дорога для меня. Давай, приходи скорей в себя и сил набирайся. Ты большая умница. Справилась со сложной задачей. Теперь перед тобой стоит новая цель: нужно поскорее вернуть прежнюю форму.
В дверь спальни постучали, и в комнату вошла камеристка герцогини Симона:
– Ваша светлость, кухарка спрашивает, подавать ли второй завтрак.
– Конечно, подавать! Какие могут быть вопросы?! – ответил за герцогиню брат. – Молодой мамочке надо хорошо питаться, чтобы восстанавливать утраченные силы. Так что неси сюда всё, что кухарка наготовила, и проследи, чтобы ее светлость всё до крошки съела.
Камеристка смотрела на маркиза не отрываясь, как завороженная, поэтому ему пришлось спросить:
– Симона, кажется, если правильно помню?
Служанка зарделась и коротко кивнула.
– Ну и что же ты стоишь, Симона? Ждешь, когда придам шлепка для ускорения?
Камеристка хихикнула довольно и тут же испарились.
Хасинта Милагрос, наблюдавшая за этой сценой, лишь покачала головой:
– В этом мире может измениться что угодно, один маркиз де Велада остается самим собой.
– Я вижу, ты всё с бумажками возишься, – поддел мужа сестры вошедший в кабинет Луис Игнасио.
Герцог отложил письмо, которое читал, и улыбнулся.
– С приездом, куньято, – поприветствовал он вошедшего, поднимаясь из-за стола. Мужчины обнялись и дважды расцеловались: сначала в правую, затем в левую щеку.
– Как добрался? Надеюсь, дорога была не слишком утомительной, – спросил маркиза герцог.
– Как и любая дальняя дорога, – ответил тот.
– Мне доложили, что ты успел побывать в спальне моей жены?
– Я успел побывать в спальне моей сестры, – поправил зятя Луис Игнасио, – но вот сына вашего еще не видел. Кстати, дружище, прими самые искренние поздравления с рождением наследника!
Де Велада похлопал зятя по плечу.
– Когда покажешь племянника родному дяде?
– За поздравление спасибо, – поблагодарил шурина Джанкарло. – А насчет твоего вопроса отвечу так: мой сын слишком мал и слаб. Его кормилица и нянька в один голос твердят, что младенца стоит пару недель поберечь от лишних глаз. Ты же, как понимаю, не на денек к нам заскочил?
– Конечно нет. Я еще успею надоесть вам с Синтой.
– Это вряд ли случится. Мы всегда рады видеть тебя. И, если уж упомянули мою жену, хочу поинтересоваться: какой ты нашел ее? Когда я от Хасинты Милагрос уходил, она спала. Доктор сказал как можно меньше тревожить ее. Вот я и не беспокою.
Луис Игнасио вздохнул.
– Сестра бледна и слаба, но улыбается и шутит. Это хороший признак. А что ваш доктор говорит на ее счет?
– Когда Сангинетти уходил, он дал рекомендацию, чтобы она как можно больше отдыхала. Пару минут назад я послал посыльного за доктором. Наш врачеватель уверял, что обязательно навестит роженицу сегодня, но дело близится к полудню, а его всё нет. А мне за жену слишком тревожно, так что отправил слугу, чтобы поторопил доктора. Ну а сам тем временем занялся разбором корреспонденции. Это лучшее средство, чтобы отодвинуть пугающие мысли.
Джанкарло Мария указал рукой на стол. Там между двух стопок писем, вскрытых и невскрытых, лежало распечатанное послание со знакомым маркизу почерком.
Луис Игнасио, подхватил его пальцами:
– Это письмо с поздравлением от моего троюродного брата?
– Ах, если бы! Ты прав в одном. Это действительно письмо от Адольфо. Твой бискуджино задал мне задачку похлеще, чем Мишель Нострадамус в своих катренах.
Маркиз де Велада вернул бумагу на место и вопрошающе приподнял бровь.
– Что ты имеешь в виду?
Джанкарло Мария с силой провел ладонью по лицу.
– Да вот, Адольфо Каллисто пишет, что мне нужно срочно ехать в Рим. Наш партнер по тамошнему банку затеял какое-то новое дело с так называемыми fedi di credito. Что это такое, я тебе точно не объясню. Признаться, не слишком хорошо разбираюсь в этом. Это ди Бароцци в банковской сфере как акула в воде, а я в этой области чувствую себя снулым анчоусом на солнцепеке. Но обязательства есть обязательства, и от них никуда не денешься.
Адольфо пишет, что fedi di credito – очень выгодное дело. Их выпуск поможет привлечь новых клиентов. Мы станем вторым банком в Папской области, который предлагает подобную услугу.
Как выяснилось, наш римский партнер напечатал сертификаты, но, чтобы они стали действительными и начали функционировать, на них должны стоять подписи всех трех владельцев банка. Адольфо позавчера отбыл в Рим. Дело за мной, а я, как понимаешь, не могу поехать туда. Хасинта и ребенок очень слабы. Я не прощу себе, если уеду, а с ними что-то случится. Вот сижу и гадаю, что предпринять.
Будь Адольфо здесь, я оформил бы на него доверенность от своего лица, и он подписал бы эти треклятые сертификаты за меня. Но ди Бароцци уже укатил в Рим, считая, что я последую за ним.
Понимаешь, до планируемого срока родов Хасинты оставалось приблизительно три недели. Я вполне успел бы смотаться туда-обратно. А теперь прямо в тупике каком-то. И откладывать это дело тоже не резон. Наш римский партнер терпеть не может упущенную выгоду. Признаюсь честно, в такие минуты подумываю продать мою долю в этом злосчастном банке.
Луис Игнасио лишь поморщился.
– Зачем же так радикально? Из каждого положения можно найти выход.
– Какой, например?
– Какой?
Луис Игнасио потер пальцами подбородок, размышляя, а потом выдал:
– Ну, вместо тебя могу поехать я. Если требуется подписать эти ваши сертификаты, мне не составит труда сделать это за тебя. Оформишь на меня доверенность, и хоть сегодня могу выехать.
Джанкарло Мария оживился:
– Нет, ты не шутишь? Ты и в самом деле сможешь это сделать для меня?
– Не для тебя, а для моей сестры, – парировал де Велада. – Я прекрасно понимаю, что для Синты важно, чтобы в эти дни ты был рядом. Твоя поддержка много значит для нее. Так что да, я сделаю это.
От Неаполя до Рима около ста сорока мильо. Если не менять лошадей, при хорошем раскладе их можно преодолеть за четыре, максимум пять дней. Двух-трех дней с лихвой хватит, чтобы уладить все банковские проблемы. Пара недель жизни – небольшая плата за то, чтобы дать сестре возможность перетерпеть непростой период при поддержке супруга.
Луис Игнасио, как обычно, прикрыл благородный порыв заботой о другом человеке, но герцог Маддалони со слов жены и рассказов Адольфо ди Бароцци прекрасно знал, что маркиз де Велада по отношению к друзьям честен, порядочен и надежен. Приятели никогда не сомневались в нем и были уверены, что на маркиза во всём можно положиться. Если понадобится, этот балагур поможет словом и делом, звонкой чеканной монетой и отточенным стальным клинком. Ему можно подставить спину и, в случае чего, прикрыться его собственной.
Зная это, Джанкарло Мария порывисто обнял шурина:
– Спасибо, дружище. У меня не найдется слов, чтобы выразить признательность. Знаешь, прямо-таки гора с плеч свалилась. Сейчас отправлю посыльного за поверенным. Сегодня оформим бумаги, а завтра сможешь выехать. А пока…
Герцог Маддалони не успел договорить, потому что Луис Игнасио его перебил:
– А пока ты познакомишь меня с сестрой. Хасинта сказала, что твоя новообретенная родственница гостит в палаццо Ринальди.
Джанкарло хмыкнул, подошел к стене и дернул за шнурок сонетки.
– Не думал я, что Фьямма заинтересует тебя. Кстати, помнишь, после траурной мессы по моему отцу ты расспрашивал всех о рыжеволосой девушке в черном? Так вот, это была как раз она, моя сестра. Фьямметта Джада Ринальди, маркиза Гверрацци.
Джанкарло Мария на миг задумался и прочесал пальцами волосы.
– Вот же ж черт! – воскликнул он. – Похоже, еще одна неувязочка выходит.
– Что опять? Снова какие-то проблемы? – поинтересовался маркиз. – Что на этот раз?
– Да вот, думаю, получил бы я письмо Адольфо пораньше, попросил бы сестру захватить из Поццуоли папку с банковскими документами. Во всей этой суматохе с родами Хасинты совершенно позабыл о них.
Джанкарло Мария прошелся по кабинету.
– Понимаешь ли, какое дело, не так давно была годовщина со дня смерти отца. Фьямметта Джада выглядела на поминальной мессе чрезвычайно расстроенной. Я предложил ей поехать вместе с дуэньей на мою виллу в Поццуоли. Посчитал, что отдых на природе пойдет на пользу. Да и смена пейзажей, как говорят, способствует психологическому оздоровлению. Она согласилась, и я сопроводил их туда. Но, как на грех, забыл на вилле папку с важными документами, которые, по-хорошему, тебе стоило бы захватить с собою в Рим.
Фьямметта, получив мою записку о родах Хасинты, прибыла сегодня утром из Поццуоли. Знал бы я, что всё так сложится, попросил бы захватить забытую папку. Но сегодняшняя тревожная ночь напрочь все мысли об этих документах вышибла. И теперь получается, что я должен специально гнать в Поццуоли посыльного. Пока он приедет туда, пока вернется – это лишняя трата времени.
Герцог замолчал и потер пальцами нос.
– Ну да ничего, – непонятно кого утешил он, – зато у тебя будет время отдохнуть немного и прийти в себя перед новой дорогой. А то получается не по правилу: вместо того, чтобы попасть с корабля на бал, тебе приходится, фигурально выражаясь, снова лезть на корабль.
В эту минуту в кабинет вошел мажордом.
– Вы меня звали, ваша светлость?
– Да, звал, Сальваторе. Прошу, отправь сейчас же посыльного за нашим поверенным. Пусть он как можно скорее явится. И передай, чтобы захватил с собой всё для оформления доверенности.
– Будет сделано, ваша светлость.
Дворецкий хотел было уйти, но герцог задержал его.
– Постой, Сальваторе, это еще не всё. Пригласи синьорину Фьямметту. Скажи, что у меня к ней срочное дело.
Дворецкий удивился.
– Синьорину Фьямметту? Но ее сиятельства маркизы нет в палаццо.
– Как нет? А куда же она подевалась?
– Ваша сестра с полчаса назад села в карету и уехала.
– Уехала? Куда уехала? Зачем уехала?
– Зачем уехала – знать не могу. А вот куда уехала – скажу. Я слышал, как синьорина Фьямметта давала распоряжение коккьере, чтобы он гнал лошадей в Поццуоли.
– В Поццуоли? Она же только что приехала оттуда! Неужели у Фьяммы с Хасинтой вышла ссора?
Мажордом помотал головой.
– Я так не думаю, ваша светлость. Мне кажется, всё дело в письме, которое ее сиятельство получила сегодня. Синьорина Фьямметта пролетела мимо меня на полной скорости, но я успел заметить, что она была чем-то расстроена. И в руке ее было то самое письмо.
– И что же это за письмо?
– Не могу знать, ваша светлость. Обратного адреса на нем не было. Но посыльный, который принес его, сказал, что это послание из Рима.
– Рим? Опять Рим! Все дороги ведут в Рим.
– Но перед Римом, как я понимаю, мне нужно будет заскочить в Поццуоли? – спросил герцога маркиз.
– Хочешь сказать, что для тебя, как для бешеной собаки, десять лишних мильо не крюк?
– Хочу сказать, что, там, где есть воля, там есть и путь.
