ОглавлениеНазадВпередНастройки
Добавить цитату

Возможное сходство героев романа с реальными людьми случайно.

Пролог

Солнечная система. 65 миллионов лет назад

На небосклоне небольшой населенной планеты – четвертой от Солнца, появилось чудовище, подобное охваченному пламенем косматому змею. На самом деле это было каменное ядро размером с гору, покрытое толстым слоем льда, потом шло гигантское облако замерзших газов и пыли, а за всем этим вился сияющий пушистый хвост. Короче, то была комета.

Когда она соприкоснулась с электромагнитным полем планеты, та попыталась оттолкнуть агрессора, но сил хватило только расколоть его. Один космический булыжник выскользнул из гравитационных объятий и, изменив траекторию, полетел дальше – его цель была в другой точке этой звездной системы. Второй уже в атмосфере планеты распался на осколки, роем впившиеся в южное полушарие.

Больше всего это походило на выстрел из дробовика в упор. Он затормозил движение планеты по орбите, отчего с нее сорвалась большая часть атмосферы. Все живое на поверхности почти сразу погибло от удушья. Океан в северном полушарии колоссальными гейзерами выплеснулся в космос, а что от него оставалось, быстро замерзло. Как и все остальные водоемы.

Вот так мир этот был убит и освежеван…

Но катастрофа имела последствия и в ином, невидимом мире космических энергий.

Часть первая

Путь воина

Илона Максимовна Линькова-Дельгадо. Мексика. Чичен-Ица. 20 декабря 2028 года

Илона летела по затопленным каменным коридорам. Путь ее был именно полетом. Ну, или парением в невесомости. Она никогда не была в невесомости, но предполагала, что там и следует ощущать отсутствие всякого давления.

Движения совершались единой волей, будто исчез властный фактор гравитации. Мозг отдал руке приказ подняться – и вот она поднялась, и ты держишь ее на весу, не прикладывая ни малейшего усилия.

Илона Максимовна словно бы сбросила не меньше тридцати лет. А вот в воздушной среде ее 72 напоминали о себе отчетливо. С мимолетным раздражением она вспомнила, как уговаривала начальника экспедиции позволить ей погрузиться с аквалангом. Сначала и слышать ничего не хотел, но Илона умела настаивать. Правда, сначала ей пришлось подписать бумагу на испанском, что берет всю ответственность на себя. Здесь помнили трагический случай, много лет назад произошедший с другим немолодым русским ученым…

Будь жив Антонио, ей не пришлось бы испытывать такого унижения – никто не сомневался, что он должен был быть первым, кто сделает это. Но теперь ей самой предстояло проплыть полкилометра под землей по обросшим сталактитами подземным коридорам. Ради Тони. Ради…

Лучи двух фонариков на ее каске выхватывали то покрытый водорослями выступ скалы, то странную белесую пещерную рыбку, то черепки керамики на кочке из осадочной породы. Здесь такого добра было полно – когда наконец недавно со дна Священного сенота были отсосаны тысячелетние напластования ила, чего там только ни нашли… Но брать тут ничего нельзя, только осматривать и описывать. Поэтому профессор лишь скользнула взглядом по разбитому жертвенному кувшину – сейчас у нее была куда более важная цель.

Она повернулась к плывущему за ней волонтеру-дайверу, тянувшему направляющий канат. Поймала себя на ощущении, что ожидала увидеть вместо него Антонио – она гораздо лучше его управлялась с аквалангом и при погружениях обычно шла ведущей. Однако мысль об умершем два года назад муже вновь была мимолетна. В отличие от мыслей о другом человеке. Они были подавлены и спрятаны, но Илона все время сознавала их присутствие и не могла, да и, наверное, не хотела от них избавляться.

Увидев, что босс глядит на него, волонтер показал ей колечко из пальцев – все ОК. Она указала ему вправо – там должен был быть недавно найденный под илом проход к пещерам.

Да, вот он – узкая щель в мерцающей толще воды. Когда ил удалили, оказалось, что проход наглухо замурован древними майя. Открыли его буквально на днях. Илона не страдала клаустрофобией, но когда протискивалась, стараясь не сорвать о каменные выступы баллон с кислородом, ей стало не по себе. Своды нависали, и она знала, что сверху – толщи известняковой породы, а за ней и вверх простирается толстенное одеяло воды.

«Как в гроб заживо…» – промелькнула паническая мысль.

«Стоп, стоп, скоро все закончится. Скоро я буду там, где пятнадцать веков никого не было».

«Кроме, может быть…»

И тут ее накрыла паника. Свет фонариков, дрожащий и жалкий в резко сгустившейся тьме, выхватил из нее щербатый оскал зеленоватого черепа…

Впрочем, ужас длился недолго – она ведь видела такого немало. Просто это было неожиданно, и череп в отличной сохранности, а еще ракурс, и освещение, придавшее ему жуткий оттенок… Но ведь это просто череп какого-то бедолаги, столетия назад сброшенного сюда в жертву Чаку – богу дождя и маиса.

Илона с некоторым трудом, но точно (не ушли еще навыки) притормозила и внимательно рассмотрела костяной сосуд, вмещавший некогда чью-то личность. Да, индеец… И череп не поврежден. А на том, который она боялась, но в тайне жаждала увидеть, на лбу должна быть большая вмятина от старой травмы.

«Илона, прекрати, – одернула она себя. – Его тут нет. Он не нашел бы этот проход. Тогда все это было под толстым слоем ила. Много, много тяжелого ила…»

Да, теперь она была за пределами Священного сенота Чичен-Ицы. Эти пещеры могли быть связаны проходами с другими, а те – с третьими. И так подо всем севером полуострова Юкатан, изрытым изнутри, как огромный круг сыра мышами. Затопленные пещеры выходили на поверхность колодцами-сенотами, откуда майя издавна брали воду. И которым поклонялись. Что неудивительно – без подземной воды не поднялись бы их фантастические города в джунглях.

ЕВК понял это еще полвека назад, когда почти никто не задумывался о значении грандиозной подземной гидросистемы. Фактически, это была священная река, игравшая для майяской цивилизации ту же роль, что и Нил для египетской. И как Нил земной для египтянина был отражением Нила астрального, так и подземелья Юкатана были для майя изнанкой реальности, манифестацией Шибальбы, царства мертвых. Ну и, конечно, входом в нее.

«Не было еще ничего соединенного, ничто не могло произвести шума, не было ничего, что могло бы двигаться, или дрожать, или шуметь в небе.

Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование; была только лишь холодная вода, спокойное море, одинокое и тихое. Не существовало ничего.

В темноте, в ночи была лишь неподвижность, только молчание».

Илона не знала, воспроизводит ли она эти строчки на языке киче в своем уме, или они исходят из серебристых в свете фонарей стен, кажущихся порталами в неведомое. Это уже не имело значения. Она преступила грань, отделяющую мир людей от мира духов. Вокруг все возвещало об этом. Вид, открывавшийся в лучах фонарей, был сюрреалистичен. Какая-то невероятная химическая реакция, а может, воздействие потусторонних сил в незапамятные времена превратили здешние сталактиты в подобие каменных колоколов. Они появлялись в поле зрения везде – большие и маленькие, крошечные и гигантские, «вложенные» друг в друга, свисающие чудовищно прекрасными гирляндами. Это было какое-то эстетическое безумие, миг ужаса и восхищения на грани между предельно прекрасным и невыразимо кошмарным.

Пузырьки отработанного воздуха скапливались под потолком и разбегались по нему, как ртуть, блестящими шариками, добавляя обстановке фантастичности.

«Изнанка мира», – вспыхнуло в голове Илоны.

Прихожая Шибальбы, «Холодная лестница», уводящая в мир чуждых космических сил, в безмерные студеные пространства, где боги ведут вечный хоровод со звездами…

Проходы становились все более узкими, местами почти непроходимыми. Илона несколько раз вновь подавляла внутренний крик, что дальше пройти нельзя, что она останется здесь навеки, застряв между камней, превращаясь в один из многих здешних человеческих остовов. Но позади плыл волонтер, а при нем – она надеялась на это – катушка с канатом, который выведет их в случае чего из этого безумного места.

Впрочем, трезвый мозг ученого и восторг археолога мало-помалу брали верх над иррациональными страхами. Если они не свернули куда-то в сторону, то должны уже были быть рядом с великой пирамидой Кукулькана. Лет двенадцать назад с помощью томографа была подтверждена давняя догадка – под большой ступенчатой пирамидой, известной всему миру, скрывается другая, гораздо меньше и древнее. Собственно, третья – вторая внутренняя – была надстроена над ней. То есть, вся пирамида была своего рода «матрешкой». А под ней, под двадцатиметровой толщей известняка, простиралось подземное озеро, системой пещер связанное со Священным сенотом.

Чуть позже был найден и замурованный проход сверху к внутренней пирамиде, но его так и не открыли, опасаясь нанести памятнику необратимые повреждения. А вот если «поднырнуть» снизу… Люди начала седьмого века нашей эры не могли не знать об озере, когда строили над ним первую пирамиду. И, возможно, оно имело выход наружу – своеобразный двойник Священного сенота. А если это так, надо думать, что первая пирамида возведена прямо над этим колодцем – майя делали так постоянно. И вообще Кукулькан связан с водой и богом Чаком. Короче, есть вероятность, что во внутреннюю пирамиду можно попасть через колодец.

Тони – дон Антонио Дельгадо, доказавший существование сети пещер от Священного сенота до подземного озера, мечтал первым проникнуть туда. Конечно, вместе со своей русской женой, ученицей великого ЕВК, Евгения Валентиновича Кромлеха, разгадавшего письменность майя, через что ставшего национальным героем Мексики и прочих государств Мезоамерики. Илона тоже рвалась проникнуть во внутреннюю пирамиду – но не только лишь из стремления к научным открытиям…

Дон Антонио скончался в госпитале Мехико от рака. А она уже так близка к цели…

Конечно, ее надежды были призрачны – умом она это понимала. Разгадать в водяных лабиринтах загадку не четырнадцативековой, а всего лишь тридцативосьмилетней давности шансов не было. Но что-то невыразимое словами, бесстыдно алогичное, толкало ее, такую уравновешенную, даже суховатую, вперед, по жутким путям Шибальбы.

Она даже не думала, что расчеты мужа могли не оправдаться и под землей не будет никакого выхода в пирамиду. Или что их занесет в сторону, в другие пещеры, о которых еще никто не знает. Что же, они вернутся назад по канату – воздушной смеси на обратный путь хватало. Но это будет так печально…

Вперед!

Проход неожиданно раздался, исчезли сжимающие стены. Вокруг, сверху и снизу фонари высвечивали лишь колыхающуюся воду, которая пробуждалась от тысячелетнего сна, потревоженная незваными гостями. Пловцы словно бы вырвались из тесного материнского лона – только не на яркий свет, а в непроглядную темень. Илона вспомнила, что, по вере майя, все люди вышли из пещеры, которая символизировала родовые пути. А воды сенотов майя называли «девственными».

«Одни лишь Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, Великая мать и Великий отец находились в бесконечных водах. Да, они находились там, скрытые под зелеными и голубыми перьями, и потому они назывались Кукумац.

Вот в таком виде существовало небо, и там находилось Сердце небес – таково имя Бога и так Он назывался.

Тогда пришло Его Слово. К Тепеу и Кукумацу, собравшимся вместе во мраке, в ночи пришло Оно, и Тепеу и Кукумац говорили с Ним. И вот они говорили, обсуждая и совещаясь; они согласились друг с другом, они объединили свои слова и свои мысли.

И в то время, когда они размышляли, им стало ясно, что при наступлении зари должен появиться и человек».

Ритмические фразы из майяского эпоса о творении «Пополь-Вух» вспыхивали и мерцали в свете фонарей вокруг. Илона вошла в девственные воды и родилась заново.

На мгновение она потеряла ориентацию, но тут же взяла себя в руки. Мир мог родиться сейчас в этом странном месте, а вот она сама могла и умереть, если утратит представление о законах пространства.

Она ткнула напарнику наверх – надо было искать выход. Парень вновь показал ОК. Канат по-прежнему тянулся за ним.

Илона осторожно начала подъем. Поверхность подземного озера может быть далеко, надо поберечься от кессонки.

В мутных, насыщенных взвесью, водах даже свет фонарей помогал очень мало. Казалось, подъем длится бесконечно. Она уже и сомневалась, что поднимается – может, наоборот – скользит и скользит вниз, в бездонную пучину. В какой-то момент стало закладывать уши, она машинально выполнила требуемую процедуру – прижала маску к носу и сглотнула. Уши отпустило. И тут ее голова показалась над поверхностью озера.

Илона взяла фонарь в руку и стала внимательно разглядывать потолок пещеры. Кажется… да, вот он, выход сенота – черное пятно среди призрачных сталактитов. Слава Богу, его не замуровали при постройке храма. Можно надеяться, он ведет во внутреннюю пирамиду. Но туда еще надо добраться.

Хотя, в общем-то, эта вылазка предполагала только разведку. Никто не думал, что Илона намерена сама подняться до пирамиды. Однако она твердо решила сделать именно так.

Парень, чья голова только что показалась на поверхности, тоже стал светить фонариком, но по стенам – в поисках камня, за который можно было зацепить канат. Илона проследила за мечущимся кругом света.

– Стоп! Что это там? – вдруг вскрикнула она.

Голос во тьме прозвучал глухо и жутковато, но мистические переживания уже не трогали маститого ученого. Она стала светить в том же направлении, где только что мелькнуло нечто, похожее…

Да, точно – от самой воды в пологих известняковых стенах угадывался ряд грубо вырубленных ступеней.

Это было похоже на чудо, но раздумывать над ним было некогда. Наверное, ступени использовали в древности для священнодействий. Или чтобы добыть воды. Да мало ли для чего…

Она вылезла из воды на широкий плоский уступ, к которому парень уже прикрепил канат. Ступеньки шли именно оттуда, их ряд терялся во тьме.

– Я наверх, – заявила Илона решительно и холодно, как умела.

Парень замотал головой и забормотал по-испански что-то протестующее. Но переспорить сеньору профессора было невозможно. Она освободилась от баллонов и маски, сняла ласты, оставив боты, поправила каску с фонариками и начала подъем.

Потрясенный безумием сеньоры парень остался прикрывать тылы.

Она не думала о том, что подвергается смертельной опасности, что не в ее бы годы карабкаться по склизким, покрытым мхом ступенькам. Все это было неважно – она шла туда, куда должна была, в этом сейчас состояло ее предназначение.

Подъем, однако, оказался на удивление не тяжелым. Ступени были вырублены на совесть – лестница глубоко врезалась в известняк. Вспоминая полученные в юности навыки скалолазания и стараясь забыть об остеохондрозах и артрозах, Илона изо всех сил прижималась к стене, часто помогала себе руками, иногда цеплялась за пробившиеся сквозь толщу камня тянущиеся к подземной воде корни деревьев.

«Не было ничего, что существовало бы, что могло бы иметь существование…»

Сверху и снизу была тьма, в которой свет фонарей пробивал лишь прорехи. Илона понятия не имела, сколько еще осталось. Она не видела ни откуда ушла, ни куда стремится. Возможно, так и будет карабкаться – вечно, по собственной неосторожности попав в майяский ад. Перспектива ее почему-то не очень пугала.

Но тут фонари выхватили впереди нечто новое – узкий проход, куда вели ступеньки. И он не был отверстием колодца – явно что-то рукотворное. Ступени резко уходили наверх – в уже непроглядную тьму.

Илона не колебалась ни минуты. «Холодная лестница», – подумала она и втиснулась в проход.

Более габаритный, чем она, человек здесь бы просто не прошел. Фактически, это была длинная каменная труба. Вдобавок, очень извилистая – повороты следовали один за другим.

«Как змея», – подумала Илона и тут же поняла, что это так и есть. Подобные змеевидные проходы майя строили в гробницах для общения с умершим. А тут, очевидно, труба предназначалась для того, чтобы умерший свободно сообщался из своего саркофага с нижним миром.

Итак, она двигалась во чреве змея к гробнице.

Собственно, вот и она.

В очередной раз сильно двинув плечом и чуть не порвав гидрокостюм о выступ стены, Илона вдруг почувствовала, что помещение раздалось. Она сняла с каски один из фонариков и посветила в разные стороны. Прямо в лицо ей оскалился жуткий лик безумного демона.

Бог-ягуар… А вот Болон-ти-ку – девять богов Шибальбы. Болон Йокте – бог планеты Марс, «приносящий несчастье», разрушитель устоявшегося порядка. Конечно, Пернатый Змей Кукулькан, куда же без него. Прекрасно исполненные барельефы. И много надписей, в темноте трудно разобрать смысл иероглифов, это потом…

Но где же саркофаг?

Она еще раз прошлась фонариком по помещению, которое оказалось довольно большим – не меньше пяти-шести метров в длину и трех-четырех в ширину, с характерным для майя сводчатым потолком. Все сложено из огромных каменных блоков. На полу – черепки, даже, кажется, целые сосуды. Обломки статуй. На Илону скорбно глядело алебастровое лицо юноши.

«Интересно, – подумала она. – Явная замена человеческого жертвоприношения».

А вот и сам хозяин склепа, халач-виник – Великий человек. Царь города, вернее тот, кого мы обозначаем этим словом – за неимением лучшего.

И он не в саркофаге.

Скелет возлежал на брошенной прямо на каменный пол полуистлевшей рогоже, в которой опытный глаз археолога опознал шкуру ягуара. Кости, красные от ритуальной киновари, которой покрыли тело, засыпаны тысячами зеленоватых бусин из жада, ценившегося майя выше золота. Это от ожерелий и браслетов, обильно украшавших труп. Еще какие-то вещи – бляхи, подвески… Много всего, месяцы только на описание, составление схемы погребения…

Открытие страшной силы, равное захоронению в Храме надписей Паленке. Но почему-то профессор не испытала никакого восторга – лишь смутную тревогу и странную скорбь…

Свет фонарика уперся прямо в жадовую маску погребенного. Не веря глазам, Илона глядела на зеленый лик, напоминающий морду рептилии. Дело было не в маске – прежде она уже видела такие. Дело было в самом лице…

Сурово сдвинутые брови под высоким лбом, глубоко сидящие огромные глаза, жесткая складка рта, нос выдающийся, но не заходящий на лоб, как на многих изображениях майя…

«Это же!..»

«Нет, чушь», – выдохнула она.

Ни при каких обстоятельствах это не могло быть правдой. Она просто поддалась парейдолии, как те психи, которые видят лицо на Марсе. А она увидела в посмертной маске майяского правителя лицо, которое хотела увидеть больше всего на свете.

Да, майя придавали таким маскам портретное сходство с усопшим, и получалось у них это великолепно. Но эта… Ерунда, просто игра светотени.

И тут профессор Линькова-Дельгадо совершила преступление – против науки археологии, да и законов Мексиканских Соединенных Штатов. Совершила импульсивно, даже не думая, что творит – просто не могла не сделать этого. Зажав фонарик зубами, она осторожно, двумя руками, подняла маску.

Раздался негромкий звук, похожий на карканье. Илона услышала его со стороны, но издала его сама. Это был подавленный крик ужаса.

На левой стороне огромной лобной кости был при жизни сросшийся вдавленный перелом. Илона прекрасно представляла, как выглядел он на живой голове – она ведь видела его на живой голове…

Женька Кромлех. СССР. Ленинград. Август 1937 года

…Отделившийся каменный брат убийцы четвертой от Солнца планеты полетел дальше и встретил округлую поверхность другой планеты, третьей от светила. Она была побольше и тоже пузырилась жизнью…

– Твой батька – враг народа! Враг народа! Враг народа!

Глаза семилетнего Женьки были полны слез – лицо злобно кричащего на него соседского Кольки расплывалось в неприятное дергающееся пятно. Но тут же за обидой пришла ярость. Никому нельзя нападать на папу! Хоть ночью его и увезли чужие люди, и мама с тех пор постоянно плачет, часто оставляет его и четверых братьев с няней, а сама куда-то надолго уезжает.

Колька был на год старше и гораздо крупнее, но Женька с рычанием кинулся на него и повалил на грязный асфальт питерского двора-колодца. Мальчишки покатались по нему, как сцепившиеся коты.

– Папа не враг, не враг, не враг! – кричал Женька, яростно работая кулаками.

Он уже предчувствовал победу, когда лежащий под ним и орущий благим матом Колька нащупал камень и с силой ударил Женьку в лоб…

…Космический булыжник сходу, не рассуждая, врезался в атмосферу встретившейся на пути планеты. Рассуждать он и не умел – так же, как и предвидеть последствия. В частности, собственное исчезновение. Ибо в атмосфере он перестал существовать, как целое, рассыпавшись на тысячи осколков. Которые, тем не менее, со страшной силой ударили по планете. Основная часть – в районе полуострова, выдающегося в неглубокий залив теплого моря. Пришелец был уже не так опасен, как целая комета, но зла сотворил немало.

Вспышка и взрыв.

…Женька перестал быть Женькой. И даже Евгением Кромлехом, талантливым, но странным сыном интеллигентных питерских родителей. На него с дикой скоростью обрушивались разноцветные волны. Они закручивались в гигантские радужные спирали, превращавшиеся в сгустки материи, которые тут же рассыпались на атомы и вновь собирались в пульсирующие галактики, распространяющие по мирозданию новые волны всесокрушающего света.

Невероятные астральные потоки стремились по вселенной, перехлестывались, завивались, изгибались, спутывались. Время и пространство приобретало новые причудливые конфигурации.

Вспышка и взрыв.

…Небеса стали нестерпимо ярки. Жуткий вой оборвался оглушительным взрывом. Удар главного осколка расплескал море и вдавил часть коры внутрь планеты. Теперь на этом месте до конца ее существования будет великий круглый кратер.

Гигантская туча превращенной вместе с ее обитателями в пар воды и растолченной в порошок породы взлетела в воздух. Там она стала облаком серы, которое расползлось по атмосфере.

С небес часто закапал дождь из раскаленных частичек тверди. Занялись страшные пожары. Палящая буря бушевала множество дней. Проснулось и множество вулканов. Жидкое пламя проделывало извилистые ходы по периметру зияющей раны огромного кратера, огненные свищи прорывались сквозь шкуру планеты, выбрасывая в ее атмосферу еще тонны застилающей солнце гари.

Свет померк, настали мрак и холод. Многолетняя зима убила большую часть живых существ, а оставшиеся влачили жалкое существование. Но постепенно свет восстановился, жизнь пошла на новый виток.

А в ином мире – тесно связанным с физическим, но невидимом большинством его обитателей – от удара случилось нечто глобальнее гибели динозавров. Отныне энергетический тоннель уходил из недр полуострова в бескрайний космос.

Долго, долго, через многие мучения и смерти, восстанавливалось статус кво жизни, пока она не пошла на новый виток. Но планета уже никогда не станет прежней.

…Не стал прежним и Евгений Кромлех, хотя избежал слепоты и слабоумия. Но об ударе ему напоминала не только впадина на левой стороне лба…

…Гасли вулканы, лава остывала, под полуостровом возникла причудливая сеть подземных ходов, которые постепенно заполнялись водой, выходя на поверхность колодцами-сенотами. В таком виде застали эту землю пришедшие сюда тысяч пятнадцать лет назад люди, которые позже создали великие цивилизации.

А сквозь невидимый радужный тоннель со входом в водяных подземельях проникали разные существа.

Здешние люди поклонялись богу воды и маиса Чаку, Пернатому Змею – Кукулькану, совместно с богом Хураканом создавшему мир. И брату его, безымянному Владыке с содранной кожей, господину жизни и смерти. И Болон Йокте, богу великих бедствий и планеты, другими народами названной Марс…

– Женя, что ты там пишешь?

– Ничего, мама, просто пишу.

– Какие странные слова… «Ку-кулькан» «Чичени… ица» «Болонйокте». Что это значит?

– Я не знаю.

– Сейчас же перестань писать эту ерунду!

– Хорошо, мама.

– А что ты теперь рисуешь?

– Ничего, просто рисую.

– Какие странные знаки…

Илона Максимовна Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 17 апреля 2029 года

«Какие странные знаки!»

Илона Максимовна с досадой отбросила на свой стол в институтском кабинете лист с прорисованными надписями из гробницы Внутренней пирамиды храма Кукулькана, первооткрывательницей которой являлась.

«Какой-то бред, право слово!» – раздраженно думала она, яростно паря вейпом, на который перешла пару лет назад, осознав, что любимый «Кэмел» рано или поздно ее прикончит.

Нет, некоторые надписи читались вполне внятно. Да, это была гробница царя Чичен-Ицы, правившего в начале VII века. И звали его… Кукулькан.

Конечно же, это был майяский владыка, а не кто-то иной. Мистический ужас, испытанный Илоной в гробнице под пирамидой, давно уже сошел на нет. Со временем и маска стала не столь пугающе похожа на знакомое лицо. На самом деле, очень похожа, но каких только совпадений ни бывает… И вмятина на черепе, конечно, след какой-нибудь древней стычки – покойный жил в опасное время, когда даже правители не были защищены от удара палицей.

А какие еще варианты были? Что всемирно известный лингвист, историк и археолог тайно пробирается в древнюю пирамиду, выбрасывает оттуда кости царя, облачается в его уборы, ложится вместо него и умирает?.. Собачья чушь! Да и кости примерно 610-х годов нашей эры по радиоуглероду. И больше вменяемых вариантов не было. Бритва Оккама – вот так-то.

Можно, конечно, сделать еще генетический анализ – ДНК для сравнения у нее нашлось бы… Но нет, она еще не настолько сошла с ума. И точка!

Итак, неужели это и был легендарный Топильцин Кетцалькоатль, называемый майя по имени бога-змея Кукулькана, изгнанник из Толлы, основатель поздних майяских городов?.. Нет, конечно, тот жил позже и, очевидно, был не майя, а тольтеком. Если вообще жил и был… Хотя, судя по расшифрованным надписям в гробнице, кое в чем истории этой легендарной личности и погребенного схожи. Оба, например, были против человеческих жертвоприношений.

Однако различий гораздо больше. Например, судя по одной фразе, погребенный Кукулькан появился не из Толлы, а из… Священного сенота. Подобную историю рассказывали про одного из куда более поздних правителей города, так что, по всей видимости, тут и есть исток этой легенды. Про происхождение царей любят рассказывать всякие байки.

Но вот остальные фразы из надписей выглядели совершенно бредово. Вот, например, что такое: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот»?..

«Ягуарунди… Женщина… Дикая кошка, частично прирученная. А грот?.. Женский… Девственные воды… Жизнь вышла из пещеры… Лоно… Неужели?.. Господи Боже!»

Ученая и атеистка сама не осознала, что обращается напрямую к Богу. А больше и не к кому – если то, что она поняла, было правдой. А оно ею и было – Илона ощущала это всей душой. Но тогда или она, или весь мир сошли с ума!

Кошка Лона!

Илона безумным взглядом уставилась на висящий напротив стола фотопортрет. На нее из-под насупленных бровей пронзительно глядел огромными магическими глазами мужчина с обезображенным вмятиной большим лбом и жесткой складкой рта. На руках он держал сиамскую кошку.

Евгений Валентинович Кромлех, Илона Линькова. Мексика. Чичен-Ица. Ночь с 1 на 2 ноября 1990 года

– Ну, чего пригорюнилась, Кошка Лона? – ЕВК погладил ее по голове, и Илона подумала, что вот так он гладил и своих кошек.

Он пришел к ней в номер отеля, когда Илона уже собиралась ложиться. Почему-то она не стала включать свет. Впрочем, и без него было светло – от огромной луны, сияющей прямо в окно.

Она потянулась к его руке – сама как кошка. Ей было приятно. И тревожно. Странный раздрай чувств. Она не любила такие эмоциональные парадоксы, ей хотелось ясности и определенности. Но с ЕВК… с Женей ее быть не могло.

Он словно бы весь состоял из парадоксов. Грозный и неулыбчивый преподаватель, великий ученый, совершивший в науке невозможное. Проказливый, как мальчишка, любитель розыгрышей, иногда изощренных, часто грубоватых. Любящий нафантазировать, мистифицировать, да и элементарно приврать. Подверженный депрессиям, в дни которых никого не хотел видеть, кроме любимой кошки, а под его письменным столом позвякивали пустые бутылки из-под спиртного. Порой едко саркастичный и холодный, порой искренний и беззащитный. Блестящий и умный учитель. Верный друг. Внимательный и нежный любовник.

Но слишком часто ей казалось, что она никогда не знала толком этого человека.

Дело не в том, что он был гораздо старше ее – в конце концов, мужчина шестидесяти лет и женщина тридцати четырех, это почти нормально. Но иногда в его глазах она видела вселенское отчуждение. Тогда ей казалось, что он внимательно рассматривает что-то за пределами этого мира, лишь рассеянно и мимоходом воспринимая происходящее здесь. В том числе и ее, Илону.

– Женя, может, не стоит идти к сеноту сейчас? Пойдем завтра вместе, днем…

– Нет! – его огромные голубые глаза под насупленными черными бровями яростно сверкнули. Рот превратился в совсем прямую линию.

Илона вздрогнула, и он тут же спохватился.

– Прости, Лона, я на нервах.

Он вытащил из кармана беломорину, привычно размял и виртуозно, одной рукой, чиркнул спичкой о коробок.

Илона достала «Кэмел», он дал прикурить и ей.

– Мне надо сделать это, и сделать одному. Понимаешь?

Она горестно пожала плечами. Он всегда был немного странным, что ее и привлекало. Может, конечно, сказывалось его ужасное детство. Но вряд ли одно это делало его настолько гениальным – просто пугающе. Рассудительная и абсолютно реалистичная Илона гнала от себя странные, не укладывающиеся в ее аккуратную картину мира, воспоминания. Вот в экспедиции у нее всю ночь жутко болел подстывший на холодных сибирских ветрах зуб, а в аптечке не было ничего сильнее анальгина, который совсем не помогал. Как и принятые ею пятьдесят граммов спирта. И тогда ЕВК просто погладил ее по лицу. Она до сих пор помнит это прикосновение, после которого боль чудесным образом утихла.

Кажется, именно тогда она впервые посмотрела на него не как на пожилого чудаковатого профессора.

Рассказывали про него и более странные вещи. Да она и сама видела, что иной раз он словно переходит некую грань, где ведет параллельное, непонятное существование.

Но сейчас, в Мексике, куда он – зная о ее прошлом абсолютно все – приехал в первый раз в жизни, ЕВК стал совсем одержимым. Его здесь принимали, как триумфатора. Еще бы: этот человек расшифровал письменность майя, чего не удавалось никому на протяжении четырех сотен лет. И тем самым подарил этой стране, а заодно и еще нескольким, письменную древнюю историю.

Президент наградил его Орденом Ацтекского орла, журналисты осаждали его везде. Куда бы он ни приехал, его встречали восторженные толпы. Но он, похоже, был совершенно равнодушен ко всей этой свистопляске, испытывая от нее лишь легкое недоумение. Осматривал древние памятники, которые так хорошо знал, но увидел воочию только теперь, скромно молчал на приемах, скупо говорил во время интервью о личной жизни и пространно – о майяской письменности. Но за всем этим Илона угадывала страшное, нечеловеческое напряжение. И – устремленность к какой-то цели. К какой?

Она не знала – хотела и очень боялась узнать.

Луна как будто приблизилась к ним и затопила призрачным светом всю комнату, осветив дальние углы. По стенам сигали юркие гекконы. Пение цикад, похожее на тревожную сирену, то совсем стихало, то начиналось снова.

Вдруг Илона чуть не вскрикнула от ужаса – из темного угла выступил ухмыляющийся во весь череп скелет, обвитый цветами. Казалось, он движется и плывет к ней в лунном свете. Впрочем, она тут же успокоилась, вспомнив, что жуткое изваяние стоит тут в качестве украшения на отмечаемый сегодня и завтра всей страной День мертвых.

«Как же это по календарю майя будет?» – зачем-то задалась вопросом Илона и стала напряженно переводить даты в уме.

Ей было нужно чем-то отвлечься.

Евгений докурил папиросу и раздавил ее в пепельнице.

– Лона, слушай… – кажется, он не знал, как начать.

Она замерла.

– Ты же знаешь, – медленно продолжал он. – Сохранилось три кодекса…

Такого она не ожидала. Чего угодно – «будь моей женой», «я агент ЦРУ (КГБ)», да пусть даже «я инопланетянин». Но только не снова про письменность майя! Он вообще может думать и говорить о чем-то другом?..

Да, конечно, она прекрасно знала, что до наших дней сохранились всего три подлинных майяских рукописи – Дрезденский, Парижский и Мадридский кодексы. Недавно возник четвертый, но он наверняка был подделкой. И копии этих трех кодексов каким-то неясным образом оказались у ЕВК, когда он был еще подающим надежды студентом. Он работал с ними, и выяснил, что, вопреки общему научному мнению, иероглифы майя – не идеограммы, а система фонетического письма, и… Да к чему он это, Господи? Решил провести ей экзамен на ночь глядя?..

«12.18.17.9.13 по длинному счету, 3 Бен по цолькину и 6 Сак по хаабу», – вдруг четко возникла в голове Илоны сегодняшняя дата. Она даже явственно видела майяские символы.

– На самом деле их четыре, – ровно продолжил Евгений.

Она мгновенно забыла о календаре и удивленно взглянула на мужчину.

– Ты же говорил, что кодекс Гролье…

– Да, тот фальшак, – он нетерпеливо махнул рукой. – Я о том, который никак не называется… Он у меня. Уже давно.

Это прозвучало, примерно, как заявление: «У меня на кухне висит неизвестный подлинник да Винчи». Илона недоуменно смотрела на Евгения, который говорил все быстрее, словно в нем что-то прорвалось.

– Я без него ничего бы не смог расшифровать… И никто бы не смог. Там иллюстрации… рисунки… В общем, не билингва, конечно, но такой Розеттский камень своеобразный. Да вот, посмотри сама.

Он сунул руку во внутренний карман своего потертого старомодного пиджака и вытащил деревянный, потемневший от времени пенал. Откинул металлические застежки и…

Илона не верила своим глазам. Да, это был кодекс майя – сложенное гармошкой ветхое полотнище, исписанное с обеих сторон иероглифами и рисунками. И в превосходной сохранности. Только вот… Он был сделан явно не из аматля – бумаги из коры фикусов, на которой писали в древнем Юкатане.

– Оленья кожа, – кивнул Евгений, заметивший ее недоумение.

– Но ведь…

– Да, на коже они писали в классический период. Начало седьмого века примерно.

Илона задохнулась от изумления: все сохранившиеся кодексы были написаны на пятьсот – восемьсот лет позже. На Юкатане, в жаркой сырости, с мириадой точащих все насекомых, никакие спрятанные рукописи не имели шансов сохраниться дольше.

– Ты уверен?..

– Что он подлинный? Да. Полностью.

Илона жадно рассматривала драгоценность. Потрясающе! Аспирантка Кромлеха, старший научный сотрудник Музея антропологии и этнографии, защитившая кандидатскую по семиотике майяских текстов, Илона прекрасно видела, что этот кодекс в корне отличается не только от прочих сохранившихся, но и всех остальных известных письменных памятников майя.

– Я не понимаю, – пожаловалась она, оторвав взгляд от рукописи. – Чушь какая-то получается…

– Архаический язык. Для более поздних майя он был, как для нас церковнославянский.

– И ты это понимаешь?

– Более чем.

Что-то в его тоне насторожило Илону. Она внимательно взглянула ему в лицо. В свете луны оно было загадочным, как лик древнего изваяния.

– Что там?

– Что-то вроде молитвы царя-жреца богу Болон Йокте, плач по умершей жене и наставления потомку. Это в общем.

– Откуда он вообще? Почему о нем никто не знал?!

– Нашли в двадцатых годах немцы. В Чичен-Ице, в «Церкви» рядом с «Домом монашек», кажется. Грабители могил. Сами не поняли, что нашли. Экспедиция фон дер Гольца.

– А к тебе как попал? И почему никто про него не знает?

– Потому и не знает…

Женька Кромлех. Германский рейх. Восточная Пруссия. Поместье барона фон дер Гольца. 18 апреля 1945 года

Канонада на востоке с каждым днем становилась громче, заполняя собой все небо. И по небу этому летели самолеты с красными звездами на крыльях – много, днем и ночью. Они летели бомбить Пиллау.

Накануне Женьку, вместе с другими остарбайтерами, забрали на работы в поместье херра барона.

Прошло три года с тех пор, как Женьку, гостившего на каникулах у родственников матери под Харьковом и попавшего под оккупацию, немцы, вместе с толпой других мальчишек и девчонок, вывели из кинотеатра, погрузили в вагоны и отправили в Германию.

За это время он стал совсем взрослым. Худой, высокий, чуть сутулый, с жесткой линией рта, крепкий и жилистый от тяжелой деревенской работы, он выглядел куда старше своих четырнадцати. Лишь большие голубые глаза оставались ясными, как у ребенка.

Он уже очень прилично говорил по-немецки. В деревне, куда остарбайтеры ходили по воскресеньям, с удовольствием вырываясь из своего барака на двадцать человек, на него с интересом поглядывали местные молоденькие фройляйн. Их можно было понять – немецких парней неуклонно перемалывали фронты. А жизнь шла. Девчонок не останавливал даже риск – за связь с парнем, носившим белую нашивку с надписью «OST» их могли выставить к позорному столбу. Ну а унтерменша отправили бы в концлагерь. Однако в сельской местности нравы были гораздо свободнее и мягче.

В общем, хорошенькая шестнадцатилетняя Моника уже много раз уединялась с Женькой то в соседнем леске, то на сеновале.

Ему было это приятно, но особого восторга он не ощущал. У него была тайна, которая доставляла куда большую радость, чем общение с девушкой. Тайна эта сопровождала его всегда, но в эти годы неволи она одна давала ему силы выжить. Все, кто общался с ним – и братья по несчастью, угнанные из СССР, и двусмысленные галичане с поляками, и даже немцы подсознательно чувствовали в нем что-то непонятное и… не то чтобы сторонились его, но обходись с ним с какой-то боязливой осторожностью.

Несколько раз он руками лечил всякие хвори у товарищей по бараку. Он не помнил, когда в нем появилась эта способность – точно, уже после удара по голове и больницы. Просто знал, что, если положит на стонущего человека руки, тому станет легче. И делал так, не особо задумываясь ни о природе своей способности, ни о том, что эти случаи заставляют окружающих людей смотреть на него иначе, чем на всех прочих.

Еще он часто наперед знал, что будет. Когда хромой дядька Моники застукал их вдвоем и набросился на него с дикими немецкими ругательствами и огромной палкой, Женька только посмотрел на него, зная, что тот сейчас остановится, опустит палку, повернется и молча пойдет прочь. И ни слова потом никому не скажет об этом случае. Так и вышло. Подобные вещи бывали с Женькой не так чтобы часто, но – бывали.

И он все время видел сны. Засыпал, зная, что спит, а во сне имел волю: мог, например, поднести к лицу руки и рассмотреть их, мог куда-то пойти, вернее, поплыть сквозь пространство, как бывает с сонным сознанием. Но это были не обычные невнятные видения – пережеванная подсознанием реальность. Это и была реальность – иная.

Иногда он попадал так в какие-то совсем невероятные места, если их вообще можно так называть. Там не было ничего, кроме буйных красок, каких-то циклопических разноцветных слоев бытия, которые переплетались и смешивались, непрерывно образуя новые узоры, словно он оказался внутри огромного калейдоскопа.

Это было грандиозно, ужасно и захватывающе, но, когда ему надоедало вариться во вселенских энергетических потоках, он просто засыпал среди них – засыпал во сне. И шел в одно из знакомых мест. Иногда отправлялся проведать родителей и братьев. Он видел их в реальном времени, слышал их разговоры и знал, что они живы и где сейчас находятся. Но сам показаться им не мог.

А другой раз это был какой-то древний город. Женька, любивший в школе уроки истории, знал, что древний. Постройки, люди, которые его там окружали, вещи – все говорило об этом. И еще там повсюду были знаки, которые он в раннем детстве автоматически выводил на листе. В этом сне сна Женька, который был в том городе великим человеком, прекрасно понимал их смысл и сам писал их. Но когда просыпался, начисто забывал, что они значат.

В том городе с ним происходило много чего, большая часть из этих событий просто не отпечатывалась в его детском сознании. Но во сне он был взрослым, сильным, умным. И очень печальным. Это ощущение преследовало Женьку и наяву.

А в другие разы он отправлялся и в вовсе уже невероятные места. Под нездешним небом, на берегу какого-то странного моря, где люди строили необычные здания… Да, собственно, и не люди, а… Женька не знал, кто это, но они точно не были людьми. И он был одним из них.

А потом он оказывался в воде, и плыл, и дышал – свободно, словно рыба. А может, и правда ею был. Но даже для рыбы это было очень-очень необычное пространство… Иной раз он прямо оттуда попадал в не менее странное – какие-то затопленные пещеры, с потолков которых свисали причудливые наросты и что-то похожее на веревки и канаты.

И еще он очень часто видел некую женщину, важную для него женщину. Он знал это, но ему ни разу не удавалось рассмотреть ее лицо – оно, казалось, четко просматривалось, но он никак не мог зафиксировать в сознании его черты.

– Arbeit, schweine!*

Женька очнулся от мыслей, нахлынувших на него, как всегда, в самый неподходящий момент, и поудобнее ухватился за ручку тяжеленного ящика, который надо было загрузить в кузов грузовика.

Он не взглянул на орущего и брызгающего от ярости слюной херра Андреаса, управляющего поместьем. Тип был крайне неприятный и подлый, ненавидимый и остабайтерами-русскими, и цивильарбайтерами-поляками, и местными немцами.

Чтобы не глядеть на гнусную физиономию, Женька сосредоточился на ящиках. Двор особняка был завален ими. Их надо было погрузить на четыре грузовика, но, похоже, все туда не войдут, что прибавляло ярости желчному управляющему. За процессом погрузки флегматично наблюдали два десятка эсэсовцев у мотоциклов с пулеметами. Сам барон фон дер Гольц, сухой и подтянутый, в форме штандартенфюрера СС, курил сигару и обозревал происходящее через монокль из огромного окна гостиной второго этажа.

Ящики из дома все тащили и тащили. Женька знал, что в них: Моника, среди других деревенских девушек, несколько раз прибиралась в доме херра барона и рассказывала о множестве странных и, видимо, очень старых вещей, которые хранились в стеклянных витринах. Когда она описывала эти жуткие фигурки, потемневшие сосуды и камни с непонятными надписями, Женька, понимавший, что все это какие-то древние находки, страстно желал их увидеть.

И вот они были рядом с ним, но по-прежнему недоступны. И сейчас их увезут неведомо куда.

В небе послышался рев самолетов.

«Наши», – подумал Женька.

Эсэсовцы рассеянно посмотрели на небо. Все тут уже привыкли к волнам советских самолетов, бомбивших крупные объекты и не обращавших внимания на небольшое поместье.

Но это были не бомбардировщики.

– Achtung! Schwarzer Tod!** – раздался тревожный крик, и солдаты кинулись врассыпную.

Да, это были два штурмовика ИЛ-2, и немцы называли их «черная смерть». Не зря.

Возможно, это звено находилось в свободном поиске, и, за неимением более достойной цели, занялось группой эсэсовцев на мотоциклах во дворе барского дома. А может, кто-то навел их на смазывающего пятки салом штандартенфюрера – Женька этого так никогда и не узнал.

Самолеты прошли над усадьбой на бреющем полете и сбросили фугасы. Солдаты успели сделать по ним несколько очередей из автоматов. И тут начались взрывы.

Женька осознал себя лежащим на спине в глубине двора. Несколько минут он ничего не соображал. Сознание привычно увлекло его в мир перемешивающихся цветных волн. Но он быстро вынырнул оттуда.

На нем лежал еще кто-то – это было первым, что он почувствовал, вернувшись в страшный мир. Хаотично задергал руками, пытаясь освободиться от тяжести. Стало легче. Юноша поднялся и осмотрелся.

Звуков он не слышал и видел плохо, но ужас произошедшего был очевиден.

Штурмовики отбомбились и ушли на базу. Двор был затянут дымом и клубами пыли. Грузовики горели. Одного вообще не стало. Горела и половина усадьбы. Ее крыша обрушилась внутрь, все окна вылетели – в том числе и огромное, за которым только что маячил херр барон. Оттуда вырвался язык пламени.

Везде по двору валялись разбросанные разбитые ящики. И тела – эсэсовцев и работников. Кто-то стонал, пытался подняться, другие лежали неподвижно.

Подслеповатыми от пыли глазами Женька посмотрел на груз, который только что сбросил с себя. Это был труп, голову которого снесло практически полностью. Запачканный грязью и кровью приличный костюм-тройка, золотая цепочка часов. Херр Андреас.

За три года Женька навидался всяких покойников, так что вид искореженного тела управляющего шока у него не вызвал – было бы по кому убиваться. Он глядел на разбросанные вокруг вещи. Очевидно, ударная волна, которая унесла его на край двора, разбила и ящик, который он поднимал. Из него разлетелось всякое добро – черепки, какие-то резные фигурки… На Женьку уставилась страшная рожа фантастического существа из зеленого камня. А рядом лежал раскрытый продолговатый деревянный пенал.

Женька потянул за торчащий оттуда потрепанный угол какой-то бумаги… Нет, не бумаги… Что-то вроде кожи. Очень старой кожи. В его руках развернулся сложенный гармошкой длинный свиток.

Потрясенный мальчик смотрел на покрывающие его знаки. Это был ТЕ САМЫЕ знаки. Которые он, не понимая их значения, чертил в детстве. Которые писал в странном городе его снов.

Теперь он знал, что это иероглифы древних майя, так никем еще и не расшифрованные. И он читал на эту тему достаточно много, что понять, какое сокровище держит в руках.

А еще он всем своим существом сознавал, что держит сейчас в руках свою судьбу. Знание это пришло к нему, как всегда, неведомо откуда, и было непреложным.

Не раздумывая, Женька сложил свиток, спрятал его обратно в пенал, сунул за пазуху, и сквозь хаос двора, среди стонов и криков еще не пришедших в себя людей, побежал в ближний лес, где прятался до сумерек.

Ночью он тихо постучал в окно Моники. Неделю, до прихода в деревню русских, девушка скрывала его в полупустом по военному времени амбаре.

К своим Женька вышел налегке – драгоценный пенал был надежно спрятан между двух замшелых валунов в основании амбара.


* Работать, свиньи! (нем.)

** Внимание! Черная смерть! (нем.)


Передовица газеты «Эксельсиор», Мехико. 18 ноября 1990 года

Его позвали к себе древние майя.

Русский герой Мексики бесследно исчез в Священном сеноте Чичен-Ицы.

Вчера завершились поиски в Священном сеноте Чичен-Ицы. Аквалангисты, работающие на правительство, прекратили погружения в древний колодец. По всей видимости, тело великого ученого Евгения Кромлеха было бесследно поглощено придонным илом.

Как уже сообщала наша газета, ученый из СССР Евгений Кромлех, находясь в древнем городе Чичен-Ица, построенном народом, письмо которого он единственный сумел прочитать, ночью неожиданно отправился к Священному сеноту, в который майя сбрасывали людей для жертвоприношений.

– Я ничего толком не знаю, – рассказывает ученица Кромлеха Илона Линькова, сопровождавшая его в поездке. – Евгений Валентинович ночью был у меня и сказал, что должен что-то срочно посмотреть среди развалин города. Что именно, не сказал. Он ушел из отеля, и больше я его не видела.

Глаза молодой женщины сухи, но по ней видно, что она тяжело переживает исчезновение своего наставника.

– Возможно, для профессора Кромлеха стала стрессом сама ситуация, когда он впервые в жизни попал в страну, древнюю историю которой он, практически, открыл в одиночку, – предполагает Антонио Дельгадо, аспирант факультета антропологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Сеньор Дельгадо специализируется на древних цивилизациях нашей страны, поэтому был включен в группу, сопровождавшую Кромлеха в поездках по Мексике.

– Я не исключаю самоубийства, – продолжает он. – Как и все гении, сеньор Кромлех был сложным человеком… Но эти недели, которые я провел рядом с ним, отразятся на всей моей жизни. Личность этого человека и его идеи произвели на меня потрясающее, неизгладимое впечатление.

Так что же все-таки произошло с профессором Кромлехом? Было ли это спонтанное самоубийство, возможно, вызванное алкоголем? Или здесь прослеживается мрачный след КГБ или ЦРУ? А может, это месть индейских шаманов, тайны которых вот-вот будут раскрыты благодаря Кромлеху?

По всей видимости, это останется загадкой. Ясно только, что этот великий человек навечно остался здесь, в стране, которую так любил и для которой сделал так много. Его позвали к себе древние майя, и теперь он пребывает среди них.

Евгений Валентинович Кромлех. СССР. Ленинград. 29 марта 1959 года

– Я благодарю членов диссертационного совета, уважаемых оппонентов и, конечно же, моего научного руководителя за предоставленную возможность защитить положения моей работы. И особенно благодарю за оказанное мне доверие, проявленное в том, что вы сочли возможным удостоить меня докторской степени. Воспринимаю это, как аванс в счет моих будущих научных трудов.

Произнося эти гладкие фразы почти автоматически, Евгений обводил взглядом аудиторию. Он пока еще не очень доверял реальности, не воспринимал произошедшее свершившимся. Только что эти девятнадцать немолодых людей единогласно присудили ему степень доктора исторических наук. Вместо кандидатской, которой он, собственно, добивался.

Ему казалось, что доклад его длился считанные минуты – он почти ничего и сказать-то не успел. После чего последовали выступления оппонентов. Весьма странные – они, похоже, и не ставили себе задачи придираться к каким-то его положениям. Так, два-три незначительных замечания, касающихся биографии францисканца Диего де Ланды, второго епископа Юкатана, которому, формально, и была посвящена диссертация Кромлеха.

Дело было в том, что монсеньор де Ланда, будучи еще просто братом Диего, стал первым европейцем, который пытался читать письмо майя и даже составить его алфавит. Попытка с негодными средствами, но – она была началом. И победил в этом многовековом марафоне дешифровщиков он, Евгений Кромлех.

Евгений ощутил прилив гордости, почему-то смешанной с тревогой. Перед ним мелькали годы, прошедшие с тех страшных минут, когда он, в грязи и крови, стоял у горящего особняка фон дер Гольца со старым деревянным пеналом в руках. С тех пор некая сила неуклонно влекла его к неведомой цели.

Он был ди-пи, «перемещенное лицо», а значит, его ждал фильтрационный лагерь. И, как он понял потом, тяжелая жизнь в СССР, где даже юный возраст угнанных в Германию не спасал их от подозрений в измене Родине. Однако с Женькой судьба поступила милостиво – из лагеря его забрали родители, приехавшие из Ленинграда, как только им сообщили, что сын нашелся.

Женькин отец больше не был «врагом народа». В мае 1939-го, после ареста Ежова, отца отпустили, сняв обвинения. Женька помнил, каким он пришел домой – изможденный, небритый, с изуродованной пытками рукой… Что более значимо – его не арестовали повторно, когда пошла следующая волна репрессий. В воздухе уже сильно пахло большой войной, так что многоопытный и заслуженный инженер-путеец был в цене. Это подтвердилось и в первые месяцы войны, когда отец занимался эвакуацией предприятий за Урал, и позже, когда он восстанавливал разрушенные железнодорожные пути и мосты для наступающей Красной Армии.

Мать Женьки и его братья были эвакуированы из Питера в Челябинск, отец был на фронте и к концу войны приобрел немалый вес и множество связей. После снятия блокады семья вернулась в Ленинград. В общем, отец имел возможность дернуть за некоторые ниточки, чтобы бдительные органы выпустили из поля зрения мальчишку, в двенадцать лет случайно попавшего под оккупацию, а потом в Германию. У Женькиных ровесников с такой же судьбой дела складывались куда хуже.

Дома Женька сразу категорически заявил, что намерен идти учиться на истфак. Поскольку он собирался туда уже давно, удивления домашних это не вызвало. А сам он чувствовал лишь беспредельную уверенность, что судьба его лежит именно в той стороне. Он будет изучать цивилизацию майя. Что бы это ни значило.

Правда, перед ним возникло небольшое препятствие – несколько пропущенных лет обучения в школе. Но Женьку это волновало мало. Год позанимавшись самостоятельно, он сдал экзамены на аттестат зрелости и пришел на исторический факультет Ленинградского университета, который еще не назывался Ждановским. А вот там возникли проблемы более серьезные.

Вступительные он сдал блестяще, но на собеседовании почувствовал тревогу. Разговаривал с ним Николай Алексеевич Столяров, уже тогда считавшийся корифеем, главный научный атеист СССР, досконально изучивший религиозные заблуждения всех времен и народов. Вообще-то, он действительно был значительным авторитетом в сравнительном религиоведении, а основной его специализацией был шаманизм.

Сначала Женьке показалось, что тот разговаривает с ним несколько осторожно. Более того, в тоне профессора он даже уловил некоторую жалость. Это его встревожило. Может быть, годы в неволе, а может, и скрытые способности обострили в Евгении способность ощущать настроение людей. В данном случае настроение профессора не предвещало абитуриенту ничего хорошего.

– Молодой человек, вы отлично сдали вступительные, – говорил Столяров, не глядя на Женьку. – Кстати, немецкий вы знаете блестяще. Это потому что жили в Германии?

– Да… Но я его учил еще в Пит… Ленинграде, в школе… Я еще знаю английский и французский. А недавно начал учить испанский.

– Похвально, – Столяров покачал головой. – И русский вы отлично сдали. Может быть, вам стоило пойти на филологию?

– Я хочу учиться на историческом, – твердо ответил Женька, посмотрев профессору в глаза. Тот отвел взгляд.

– Вы еще очень молоды. Еще же и семнадцать не исполнилось? Есть время подумать, определиться…

– Я хочу изучать древних майя, – ровно ответил Евгений.

Профессор вздрогнул и несколько секунд молчал, пристально глядя на юношу.

– Майя? А почему именно их?

– Я хочу прочитать их письмена, – последовал спокойный ответ.

Столяров откровенно усмехнулся.

– Это вряд ли выполнимая задача, – мягко сказал он. – Проблема дешифровки майяской письменности неразрешима.

Кромлех поднял голову.

– Так называется статья немца Пауля Шелльхаса. Я читал ее, – ответил он. – Думаю, Шелльхас ошибся.

– Думаете… он… ошибся? – делая иронические паузы, переспросил профессор.

Женька кивнул.

– То, что создано одним человеческим умом, не может не быть разгадано другим, – тихо произнес он.

В глазах Столярова что-то блеснуло.

– А вы не по годам мудры, – глядя на абитуриента с некоторым удивлением, заметил он. – И, знаете… пожалуй, мы закончили собеседование.

На следующий день Женька нашел себя в списке поступивших на истфак. Вместе с соседским Колькой он купил две бутылки водки и напился. Не в первый и не в последний раз.

Все это проходило перед Евгением Кромлехом сейчас, когда он со стопкой водки в руках, но совершенно трезвый, обозревал кутеж, заказанный им в ресторане для диссертационной комиссии. Банкет был обязательной частью защиты – для нищих аспирантов часто неподъемной. Ему помог деньгами Столяров.

Который в сильном подпитии, с бутылкой в одной руке и стопкой в другой, подошел сейчас к Евгению.

– Ну что, доктор, давай чокнемся!

Лицо научного руководителя Кромлеха сияло. Он залихватски опрокинул стопку и с гоготом приобнял Евгения.

– Гений ты! Ты знаешь, что ты гений?! – причитал он, хлопая ученика по спине.

Евгений продолжал оставаться трезвым – что удивительно, поскольку тосты не пропускал.

– Садитесь, Николай Алексеевич, – пригласил он научрука.

Банкет достиг апогея, и на них никто не обращал внимания.

Столяров плюхнулся на стул рядом и сразу опять наполнил их стопки.

– Женька, Женька, – едва ли не пропел он, – а я ведь до конца не верил, что тебе это удастся.

– Да я сам до сих пор не верю, – пожал плечами Евгений. – А больше всего не верю, что вот только что стал доктором.

– А-а… – махнул рукой Столяров, пренебрежительно окинув взглядом пьяную толпу ученых мужей и дам. – Думаешь, хоть кто-то из них понимает, что ты сделал? Да я и сам плохо понимаю. В мире специалистов по майяской письменности… трое… ну, четверо. А в Союзе ты вообще такой один. И как бы они тебе оппонировали?.. Им велели, они тебе доктора и дали.

– Велели? – поднял брови Кромлех. И тут же понял, что совсем не удивлен.

– Э-э-хм, – пробурчал Столяров. Похоже, он пожалел о только что сказанном. Однако сожаление длилось недолго.

– Эх, что там, – махнул он рукой. – Ты должен знать…

Он опять наполнил стопки, опрокинул свою и продолжал говорить. Кажется, это доставляло ему удовольствие.

– Ты ведь вообще не должен был поступить на истфак. Ди-пи, работал на немцев, хоть и мальчишкой, но все же…

Евгений кивнул.

– Я почувствовал на собеседовании, что вы не хотите меня принимать.

– Я-то хотел, – мотнул головой Столяров. – Шутка ли: пацан историю знает получше, чем некоторые аспиранты. И главное – умеет думать и хочет что-то делать в науке… Я ведь тогда еще понял, что ты гений.

Он вновь потряс Женьку за плечо. Но тут же погрустнел.

– Но знаешь ли… своя рубашка… она к телу-то поближе будет. Время такое было – чуть в сторону дернулся, и загремел по полной.

– И как же тогда?.. – Евгению действительно было любопытно.

– А ты про майя сказал, – брякнул Столяров и опрокинул очередную стопку.

– И что же? – опустошив свою, спросил Евгений.

– А то…

Кажется, профессор опять пребывал в некотором сомнении.

– В общем… – начал он. – Дело такое. Хозяин… Ну, ты понимаешь… Который покойный, с культом личности. В общем, он собирался прикрыть марксизм.

– Это как? – Кромлех вытаращил глаза. Он не ожидал ни такого признания, ни того, что его сделает именно идеологически безупречный на вид профессор Столяров, всегда производивший впечатлений твердокаменного марксиста-ленинца.

Но тот лишь утвердительно кивнул.

– Еще в конце двадцатых. Тогда положения марксизма посыпались – буржуазный мир развивался не так, как классики предрекали.

Евгений ошеломленно смотрел на учителя. А тот продолжал.

– Началось с завода-автомата Ллойда Смита в Милуоки – ну, не вписывался он в марксизм никоим образом, пролетариата там не было, гегемона. А ведь это основа основ. Дальше – больше…

Николай Алексеевич дернул еще стопку.

– В общем, Хозяин все это просчитал – умен был, этого не отнимешь. Ну и пришел к единственно правильному с его точки зрения решению – СССР должен жить, принципы марксизма должны быть сохранены. Но только их видимость – для народа. А вот образованные партийцы, классиков чуть ли не наизусть знавшие, в эту схему не вписывались, могли игру разоблачить. Дальше – сам понимаешь…

– Нет человека – нет проблемы, – с потемневшим лицом кивнул Евгений, вспоминая изуродованную руку отца.

– Ну, чтобы это дело замаскировать, – продолжал Столяров, не заметивший гнева Евгения, – под замес и многие другие попали. А потом и исполнителей – к ногтю. И концы в воду.

– А майя-то тут причем? – передернул плечами Женька.

– Ты слушай, слушай. Когда всю ленинскую гвардию выбили, Хозяин, видимо, собирался постепенно открывать народу, что социалистический эксперимент закончился, а дальше будет обычная империя. С ним во главе, конечно. Но тут война, не до того стало. Потом страну надо было восстанавливать, и социалистические лозунги опять очень пригодились. А потом он умер.

– А майя? – гнул свою линию Женька.

– Майя… – Столяров помолчал. – Майя в марксизм ведь тоже не вписываются, сам знаешь.

– Да, – кивнул Евгений, – Энгельс писал, что у них не было классового общества…

– А если не было, – подхватил Столяров, – значит, не могло быть ни государства, ни армии, ни, тем более, письменности. А ты эту письменность взял и прочитал.

– Но вы же сказали, что проблем не будет, когда я за эту работу брался…

– Сказал. Потому что уже имел разрешение…

Профессор понизил голос, нагнулся, чтобы быть к Женьке поближе и вполголоса сказал, неопределенно мотнув головой назад:

– Оттуда.

Евгений понял, что он имеет в виду Большой дом на Литейном. КГБ. Впрочем, тогда еще МГБ.

– Я, Женя, ведь был одним из историков, которых отбирали сразу после выпуска, чтобы потихоньку догму размывать, – продолжал Столяров, снова добавив водки. – После войны собирались опять дело запустить, готовились, но тут Хозяин помер. Нам всем велели молчать и заниматься чем-нибудь… подальше от основной линии. Вот я на шаманов и переключился. И, кстати, не жалею.

– И меня хотели на них переключить? – Кромлех остро посмотрел на научрука.

Но тот помотал головой.

– Временно, Женя, пока все не устаканится. Я из-за тебя специально на Литейный ходил, к одному полкану… Он тоже в курсе дела с идеологией. Кроме Самого-то, в Политбюро еще пара… ну, может, побольше… людей была… да и сейчас есть… которые хотят с марксизмом покончить. Но нынешний Первый против… категорически. И если что делается, то на свой страх и риск и – тайно. Очень тайно… И тебя под это на факультете оставили – на будущее. А что до Энгельса, так тут просто: не владел, мол, классик всеми источниками по истории майя. И поэтому Кромлех его не опровергает, а наоборот – вносит вклад в развитие марксизма. Вот так-то… Но ты, Женька, смотри – молчи!

Столяров погрозил Кромлеху пальцем, сделав суровое лицо, которое, впрочем, тут же вновь расплылось в пьяной ухмылке.

– Я ведь знал, что ты все равно займешься майя. Знал и все тут. И не спрашивай, почему…

Лицо Николая Алексеевича опять посуровело – он не любил об этом вспоминать. Мог сомневаться в марксизме, но вот в атеизме был убежден твердо. Ему была отвратительна всякая чертовщина. Его девизом была неуклонная рациональность. Собственно, благодаря ей, он втайне и отвергал марксизм – эта догма просто зияла прорехами в логике, и он был поражен, что никто из коллег этого не видит. Но, конечно же, еще большим преступлением против рациональности было всякое суеверие – от веры в воскресшего Бога до страха перед перебежавшей дорогу черной кошкой.

Но тогда, на собеседовании, после того, как пацан с упрямыми голубыми глазами под огромным, обезображенным вмятиной лбом твердо сказал ему, что хочет изучать майя, на профессора что-то нашло. Во-первых, он откуда-то точно и определенно знал, что этот парень расшифрует знаки майя, хотя одна эта мысль казалось нелепой. А во-вторых…

…Профессор вдруг очутился в мире, не похожем абсолютно ни что, словно бы внутри калейдоскопа, который непрерывно вертела некая могучая сила. Буйные цвета, которые никто не мог бы видеть в реальности, перемешивались самым причудливым образом, создавая великолепные паттерны, тут же рассыпающиеся и соединяющиеся в новые. И так бесконечно. Здесь была бесконечность – откуда-то Столяров знал это. Более того, он мог осмыслить само это понятие, и оно больше не пугало его.

И из этого паттерна бесконечности вдруг выросло человеческое лицо. Лицо Кромлеха. Но это больше не был сидящий напротив профессора встревоженный юноша с пронзительными глазами и огромным лбом, изуродованным вмятиной. Нет. Это был… Не будь Николай Алексеевич атеистом, он бы сказал, что это какой-то бог. Но поскольку никакого Бога нет, возникло другое слово: «Вождь». Это был взрослый, может, даже старый – очень старый и величественный человек, лицо которого было бесконечно спокойным и мудрым. Глаза были закрыты, но Столяров знал, что Вождь жив.

И тут лицо стало пугающе изменяться – при этом непостижимым образом оставаясь лицом абитуриента со смутными перспективами по фамилии Кромлех. Но… это был уже не человек. Нет, точно не человек, а что-то вроде рептилии – с голубовато-серой, местами покрытой какой-то роговой чешуи, кожей, костистым гребнем на голове, с маленьким ртом, плотно прикрытым четырьмя губами… Сморщенные веки поднялись, и на профессора в упор глянули выпуклые глаза с красной радужкой и щелевидными зрачками. Быстро мигнуло перепончатое третье веко. Под глазами Столяров видел жаберные щели…

– Майя? А почему именно их? – словно со стороны, услышал он свой ответ на реплику абитуриента. В реальном мире время не двинулось. Столяров наглухо закрыл в сознании заслонку перед своим видением.

Теперь, в пьяном расслаблении, заслонка приоткрылась, и Столяров забросил в себя еще порцию алкоголя, чтобы закрыть ее вновь.

Но Евгений понял, что творилось в создании профессора. Он сам не раз видел эту многоцветную и многослойною, постоянно меняющуюся бесконечность, откуда иногда приходили видения удивительных мест и странных существ. Кромлех больше не думал, как иногда в детстве, что сошел с ума. Теперь он знал – совершенно точно – что это его судьба. И что никакой КГБ, никакой Столяров, и даже сам Хозяин – да и никто вообще – не смогли бы встать между ним и ее исполнением. А если попробуют, против этого выступит сама Вселенная.

Евгений Кромлех. СССР. Калининградская область. 21 июня 1947 года

Мимо Женьки проехала, обдав пылью, очередная машина, водитель которой не обратил внимания на его поднятую руку. Уже десятая машина. А может, двенадцатая. Кромлех уже давно не считал их – с час, наверное. Просто брел по шоссе от Пиллау… вернее, Балтийска.

…Уговорить отца оказалось просто: Женька рассказал ему про Монику и что жаждет встретиться с ней снова. Он и в самом деле хотел с ней повидаться, хотя вполне прожил бы и без того. А вот попасть в амбар ее дядьки ему было жизненно необходимо…

Мать пришлось уламывать несколько дольше – множество раз повторив, что он лишь узнает, что с девушкой, и тут же вернется назад. Отцовские связи в мире железных дорог легко уладили все сложности и с документами, и с билетом. Пожалуй, даже слишком легко, но Женька об этом не думал.

Бумаги у него были прекрасные, в них значилось, что Кромлех Е.В. направлен в Калининградскую область на работы в колхозе. Такие временные поселенцы – наряду с постоянными – после войны ехали сюда со всего Союза, и Женька просто затерялся в этой людской массе.

Протрясясь в вагоне сорок часов по Белоруссии и Литве, он вышел на сортировочной станции в Кенигсберге… конечно, тоже уже Калининграде, теперь исполнявшей роль разрушенного во время штурма города вокзала. Впрочем, дошел Женька и до здания вокзала, посмотрел на его выжженные советскими огнеметами руины, полюбовался чудом уцелевшей скульптурой усмиряющего коней Хроноса, окинул взглядом величественные закопченные своды и зияющие проемы огромных выбитых окон. И отправился выяснять, как можно попасть в совхоз «Красный путь» – так теперь называлось бывшее поместье фон дер Гольца.

Еще три часа до Балтийска – через весь Земландский полуостров на еле ползущем поезде из разнокалиберных вагонов. Тамошняя картина была уныла – однообразные двухэтажные серые дома с высокими черепичными крышами, шоссе – оно же главная улица, старинная крепость, каналы и маяк, далеко вынесенный в море. Разрушен город тоже был основательно, но самые явные следы войны уже убрали.

Все это мелькало пред Женькой, оставляя на сознании лишь легкую рябь – как невнятные, быстро меняющиеся декорации в странном спектакле. Они не имели значения – для него существовал лишь амбар в небольшой немецкой деревне – приземистое строение с крытой соломой покатой крышей и щелястыми стенами из потемневших досок. Он явственно видел серые валуны, покрытые мхом, из которых было сложено основание строения. В узкой расщелине между ними он спрятал главное сокровище своей жизни. Почему-то он был уверен, что кодекс ждет его в целости и сохранности.

…Шоссе было довольно оживленным – по нему неслись и набитые людьми и грузами машины, и легковушки, в основном трофейные, с людьми в военной форме. Но никто не спешил останавливаться, чтобы подбросить одиноко бредущего парня.

Однако этот грузовичок-полуторка, проехав мимо него несколько метров, вдруг затормозил. Женька со всех ног бросился к нему.

– До «Красного пути» добросишь? – с надеждой спросил Женька открывшего кабину парня чуть постарше его, с простым открытым лицом.

Тот расплылся в улыбке.

– Да я как раз туда, братушка. Залезай, все веселее ехать будет.

Не веря своей удаче, Женька скользнул в кабину.

– Мишка, – парень протянул ему большую, очень твердую ладонь.

– Женька.

Они ехали около двух часов. Мишка болтал, не переставая, изредка задавал короткие вопросы попутчику, выслушивал их явно вполуха и тут же продолжал рассказывать о собственных делах. Женька, сказавший лишь, что присматривает дом для намеренной туда переселиться семьи, сам узнал о парне все. Тот был из Твери, то есть, Калинина, детдомовец, сразу после школы призван в армию, успел повоевать год, в том числе и в этих местах. Так что, когда в новую советскую область стали вербовать переселенцев, раздумывал недолго. Ему что Калинин, что Калининград – все было едино, а в Восточной Пруссии понравилось еще во время войны. Тем более, в Калинине он жил в общажной комнате на десять человек, а здесь можно было заселяться в любой брошенный дом. Теперь работал шофером в «Красном пути» и, в целом, жизнью был доволен.

Вообще, как заметил Женька, главной чертой его нового знакомого был прямо-таки брызжущий оптимизм, уверенность, что рано или поздно все будет хорошо и даже отлично. Однако на Евгения дома с сорванной черепицей, которые он помнил чистыми и аккуратными, измождённые люди в деревнях, вереницы наглых крыс, сигающих через дорогу среди бела дня, произвели довольно унылое впечатление.

Впрочем, все это тоже сразу же отбрасывалось на периферию сознания, как не соответствующее его главной цели.

Превращение аккуратной немецкой деревни в захудалое советское хозяйство его тоже не впечатлило. Да, он не видел особого зла от здешних обитателей, но для него они всегда оставались врагами. И то, что сейчас вместо степенных deutschebauern* по плохо прибранным деревенским улочкам сновали убогого вида советские колхозники и пространство оглашалось русским матом, Женьку печалило очень мало.

Бауэры, впрочем, тут еще оставались – то тут, то там мелькали памятные Женьке лица. Мишка поехал сдавать груз, а Женька, наспех поблагодарив его, скользнул за бредущей по улице с каким-то кулем женщиной, показавшейся ему знакомой.

– Gutenabend, frau **, – обратился он ней.

Ответ был ошеломляющим:

– Здравствуйте, я ваша тетя, – по-русски ответила фрау с сильнейшим немецким акцентом, явно не понимая значения фразы, по всей видимости, заимствованной ею от советских пришельцев.

Она была совсем юной, однако сильно запущенной и одетой в какое-то серое рубище.

Да, это была Хельга – подруга Моники. Женька помнил ее полноватой девушкой в ярком национальном костюме трахте, заразительно смеющейся среди молодежи. Теперь это было поблекшее осунувшееся существо.

– Херр Айген! – воскликнула она, в изумлении округлив глаза.

Женька сначала не понял, отчего его появление вызвало такую бурю эмоций – в бытность его в деревне он с Хельгой общался мало. Но тут она схватила его за руку и увлекла в ближние развалины большого фермерского дома.

– Не надо, чтобы вас видели, херр Айген! – разобрал Евгений в бесконечном потоке ее слов.

– Фройляйн Хельга, успокойтесь, пожалуйста, и объясните, в чем дело.

Спокойный голос Евгения, по всей видимости, несколько привел девушку в чувство.

– Херр Айген, про вас спрашивали, – выпалила она, будучи, похоже, в полной уверенности, что парень от этих слов упадет в обморок. Но тот лишь выжидательно смотрел на нее, так что она продолжила:

– Сначала один человек. Из самого Кенигсберга… Через несколько дней, как русские пришли. Ходил тут, ходил, – по деревне, по сожженной усадьбе херра барона…

Хельга драматически понизила голос:

– И ночами там ходил.

– Русский?

– Нет, немец… А может, и не немец, но говорил без акцента… Потом, видно, ему кто-то что-то про вас рассказал, он за Моникой стал хвостом ходить, все про вас выспрашивал. И с дядькой ее, херром Францем, говорил.

– А где же Моника? – Женьке становилось все тревожнее.

Но Хельга лишь громко всхлипнула и продолжала:

– Потом пропал он куда-то, уехал, должно быть. А два дня назад…

Девушка расплакалась, уже не таясь. Женька стоял над ней, полный предчувствием беды.

– Солдаты приехали. Русские. Из Пиллау. На грузовике. И еще офицер на машине.

– И что?..

– Взяли Монику, взяли херра Франца, допрашивали. Дом обыскали и…

Она зарыдала совсем уж горько.

– У… увезли обоих.

– Куда?

– Не зна-аю. В Пиллау, наверное. Херр Айген, уезжайте отсюда скорее, а то они…

Женька не стал слушать, что именно «они» сделают. Машинально заверяя Хельгу, что все будет хорошо, он лихорадочно думал.

– Фройляйн Хельга, – наконец произнес он. – А когда солдаты дом обыскивали, в амбар заходили?

– Не зна-аю, – всхлипнула девушка. – Может, и заходили. Я не видела, мне рассказали.

– Ладно, тогда я пойду. Не беспокойтесь, я здесь ненадолго. И вообще, это, наверное, ошибка какая-то, – бросил он, собираясь уходить.

– Херр Айген, – пискнула Хельга ему в спину. – А этот… из Кенигсберга… Его опять в деревне видели. Вчера ночью.

Женьку обдало холодом. Он совсем не ожидал таких осложнений. В том, что никто не знал про спрятанную рукопись, был уверен. Что же случилось?..

Он быстрым шагом направился к правлению совхоза, куда обязан был явиться согласно документам. Усталый председатель, по вечернему времени прилично подшофе, плеснул Женьке треть стакана самогона, который тот залпом выпил – парня колотило от возбуждения.

– Ночуй здесь, – сказал председатель. – Завтра хату присмотришь. Заселяйся, в какую хочешь – больше половины пустые стоят.

Но Женька помотал головой.

– Я лучше сейчас пройдусь, осмотрюсь. Может, что сразу найду.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами председатель.

Женька быстро шел по деревне к знакомому дому, не обращая внимания на подвыпивших переселенцев, группами сидящих у обитаемых домов и провожавших его взглядами. Однако здесь было слишком много новых людей, чтобы он выглядел совсем уж белой вороной. А немцы, знавшие его два года назад, видимо, сидели по домам и на улицу не высовывались.

Дом дядьки Моники потряс его выбитыми окнами и распахнутыми настежь добротными дверями. Он зажег фонарик и вошел внутрь.

Там все было перевернуто вверх дном. Видимо, после обыска сюда наведывались еще люди, подобравшие все более-менее ценное.

Неожиданно Женька вспомнил строгое и красивое лицо Моники, ее ладную фигурку, и его на мгновение охватила тоска. Ведь все могло сложиться совсем по-иному…

Евгений резко стряхнул с себя навеянную волнением и алкоголем меланхолию. У него другой путь. Совсем другой.

В доме ему было нечего делать, он вышел во двор и повернул к амбару. Тот мрачной массой темнел в глубине двора.

У Женьки было омерзительное ощущение, что его затылок сверлит чей-то недобрый взгляд. Он с усилием подавил это чувство.

А зря.

Пустой амбар навалился на него гулкой тишиной и сумраком.

Человек смотрел на Женьку из мутного чердачного окошка под крышей дома. Человек знал, что объект приехал в деревню и понимал, что рано или поздно он придет в этот дом. Заглянет на чердак или нет – неизвестно. Но тут было самое удобное место, чтобы проследить за тем, что он будет делать в доме, так что надо было рискнуть. А если все же объект поднимется на чердак… тем хуже для него.

Человек не знал, что объект пойдет в амбар – это стало для него новостью. Теперь он раздумывал, как поступить дальше.

Человек привык принимать решения очень быстро. Его движение началось еще до того, как он додумал свой план – нейтрализовать и обыскать объект после того, как он выйдет из амбара.

Человек предполагал, что объект выйдет с неким предметом, но не знал, с каким именно. Идеально было бы захватить и предмет, и объект – последнего для допроса. Но это было невозможно. Объект придется ликвидировать, хотя босс за это не похвалит.

Человек открыл чердачный люк и внимательно прислушался к тишине разоренного дома. Кажется, все в порядке.

Он повернулся спиной и начал осторожно спускаться по скрипучей лестнице. Когда был на середине, его ноги обхватили стальной хваткой и резко дернули. Человек полетел в разверзшуюся пустоту, но изогнулся в полете и умудрился приземлиться на ноги, даже не подняв особого грохота. Одновременно он выхватил из-под пиджака нож и бросился на смутную в темноте фигуру.

Но его поднятая для удара рука была крепко схвачена, а ноги подсечены. Человек упал на спину, пытаясь в свою очередь подсечь ноги противника. Однако тот ушел от захвата и оказался позади. Человек попытался крутануться на полу, пользуясь ногой, как рычагом, но шея его была охвачена, словно тисками. Последнее, что он слышал в этой жизни – хруст собственных ломающихся позвонков.

Нейтрализовав противника, тот, кто называл себя шофером Мишкой, внимательно прислушался. Похоже, звуки короткой схватки не донеслись до объекта в амбаре. Успокоившись на этот счет, Мишка оттащил тело в угол и при свете фонарика тщательно обыскал. Как и предполагал, ничего особенного не обнаружил – армейская финка, «вальтер ПП», советские документы – «липа», конечно, но высококлассная.

Мишка закидал тело валяющимся повсюду тряпьем, поднялся на чердак и занял место только что убитого им человека. Он тоже ждал, когда объект выйдет из амбара, но задача его была иной.

А в амбаре Женька при свете фонарика пытался извлечь свое сокровище.

Вот он, покрытый серым мхом валун, источающий сырой могильный запах. В мечущемся свете фонарика он производил жутковатое впечатление.

У парня вдруг вновь возникло четкое ощущение, что кто-то стоит позади и глядит на него. Он резко обернулся, но полутемный сарай был пуст. Лишь луна светила в окно, да сквозняк слегка шевелил солому на полу.

И Женька вернулся к своему делу. Здесь, в скрытой щели…

Он вспомнил, как найденной в амбаре железкой расширял щель между валунами, осторожно запихивал туда завернутый в тряпье деревянный пенал, потом долго маскировал отверстие грязью и камешками, пристраивал куски мха. Он давно прижился и прочно покрыл щель так, что два валуна смотрелись цельным камнем.

Держа фонарик в левой руке, юноша зубами раскрыл складной нож и, сдерживая нетерпение, стал осторожно расковыривать мох. Лезвие нащупало отверстие и прошло внутрь. Через секунду показался кончик грязной тряпки. Сокровище было на месте.

Женька сорвал тряпье, раскрыл коробку и вновь увидел на пожухлом пергаменте странные значки, которые ему непременно следовало прочитать.


*Немецкие крестьяне (нем.)

** Добрый вечер, фрау (нем.)


Совершенно секретно

22 июня 1947 г.

Начальнику Следчасти МГБ СССР генерал-майору госбезопасности Леонову А.Г.

Принял Иванов.

В рамках операции «Балтийский гость» агент «Попутчик» (старший лейтенант Тюкалов М.) вступил в контакт с объектом «Студент» и вместе с ним проследовал в колхоз «Красный путь».

Поскольку было известно, что «Студент» намерен забрать в деревне некий предмет, вероятно, спрятанный в доме Франца Куха, после допроса и ареста Франца и Моники Кух вся усадьба была тщательно обыскана. Между двумя камнями в основании амбара был обнаружен деревянный ящик с документом, предположительно представляющим собой древнюю рукопись. Следуя приказу, рукопись была сфотографирована, положена назад в ящик, который был снова спрятан в тайник. Тайник был замаскирован так, чтобы объект не обнаружил, что его открывали.

Франц и Моника Кух доставлены в Калининград и содержатся на гауптвахте.

Сотрудники, производившие обыск в деревне, допустили халатность, не обнаружив прибывшего из Калининграда агента противника – предположительно, принадлежавшего к сети, инфильтрованной во время войны на территорию Германии Управлением стратегических служб (ныне – Группа центральной разведки) США. Его обнаружил «Попутчик», следивший в деревне за «Студентом». Агент противника также следовал за «Студентом» и следил за ним с чердака дома Кухов.

Оставшись без поддержки и не зная о намерениях агента противника в отношении «Студента», «Попутчик» принял решение о его ликвидации.

«Студент», обнаруживший свой тайник, вышел из амбара дома Кухов с пеналом. Ни «Попутчика», ни агента противника он не обнаружил.

Чтобы не вызывать подозрений у «Студента», «Попутчик» не стал сопровождать его обратно и приказал председателю колхоза Никифорову доставить объект в Калининград на колхозной машине под предлогом личного поручения.

«Попутчик» характеризует объект как личность не по годам целеустремленную, упорную и скрытную. Отношение к Советской власти и Партии, с высокой вероятностью, негативное.

В Калининграде объект приняли сотрудники УМГБ по Ленинградской области, сопровождавшие его на поезде до Ленинграда.

Майор ГБ Таманцев.

Верно.

Старший следователь следчасти капитан ГБ Иванов.

Резолюция министра госбезопасности СССР

Продолжать негласное наблюдение за «Студентом», обеспечивая его поступление в аспирантуру и специализацию в области древней Америки. Семью Кух перевести во внутреннюю тюрьму на Лубянке. На прошляпивших агента противника сотрудников управления по Калининградской области и начальника управления полковника Рудакова наложить взыскание. Продолжать мероприятия по выявлению агентурной сети противника на территории области. Об исполнении доложить.

Генерал-полковник ГБ Абакумов.

Евгений Кромлех. СССР. Красноярский край. Эвенкийский национальный округ. Поселок Учами. 21 июня 1950 года

Крошечный поселок на берегу Богом забытого притока Нижней Тунгуски. Вокруг – покрытые тайгой холмы. Десятка полтора потемневших деревянных избушек, полсотни чумов. Лодки на реке. И везде – олени.

Добраться сюда можно было по тайге, по реке и по воздуху. Этнографы попали в Учами третьим путем – на вертолете.

Евгений успел побывать во многих местах, куда профессор Столяров таскал его на полевые сезоны. Изучение шаманизма предполагало обширную географию. Они пробирались в комариных лесах, покрывающих отроги Алтая, и проплывали по якутским рекам мимо скал, похожих на фантастические развалины замков. Пересекали хакасские степи, где с курганов их провожали призрачные взгляды каменных баб.

А теперь вот профессор и его студент сидели в чуме, стоящем за потемневшей избой, и смотрели, как Федор Копенкин – шаман в девятом поколении – готовится к камланию. Он надевал кафтан ломболон из медвежьей шкуры, обшитый длинной бахромой, обвешанный ремешками и металлическими подвесками, изображавшими всевозможных духов. Подвесок было так много, что они производили впечатление боевой кольчуги. А сам дед в кафтане был похож на огромную взъерошенную птицу. Или древнего пернатого ящера.

«Тяжело ему, должно быть», – подумал тихо сидевший на кипе шкур Евгений.

На голове Федьки была шапка-авун, тоже с густой бахромой, спускавшейся на лицо. Шаман во время работы не должен смотреть на этот мир.

Старик быстрыми движениями проворачивал над горевшим посередине чума костерком бубен унгтувун – главное свое оружие в мире духов, и щит, и меч, и вместилище его души.

Старуха, непрерывно курившая трубку с чем-то едким, подбрасывала в огонь травы и корешки, от которых по чуму распространялся дурманящий дымок, смешивающийся с запахами старой дубленой кожи и сырости.

Тем временем молодой парень, сын шамана, раскладывал извлеченные из сундучка деревянные фигурки духов-хранителей в виде животных.

Вроде бы, все требования «техники безопасности» соблюдены, пора бы и начинать представление. Для профессора Столярова это было именно представление, за которое шаман – хитроватый и в то же время какой-то блаженный дед небольшого роста – получил три бутылки водки и десять пачек папирос «Казбек». До всего этого он был большой охотник.

Но сам Евгений знал, что дело не во мзде. Сначала Федор наотрез отказывался камлать перед луча – русскими. Может, принимал их за начальство из района, неодобрительно относившееся к его призванию. А может, было что другое.

Но, препираясь в обшарпанной избе со Столяровым, он вдруг обратил внимание на Евгения, скромно стоявшего в стороне. Пронзительно посмотрев на него несколько секунд еще более сузившимися щелочками глаз под нависшими бровями, шаман вдруг оставил свои бесконечные: «Не, никак не можно, нголомо (грех), насяльника запретил строго настрого», и резко спросил:

– Малой-то с тобой будет?

Не дожидаясь ответа, он, не отрывая взгляда от Женьки, обошел его кругом. До этого Федька производил впечатления дряхлого деда с шаркающей походкой. Но тут его движения обрели чуть ли не кошачью грацию. Он кружил вокруг несколько оробевшего парня, словно орел над добычей. Неожиданно сделав скользящий шаг, оказался к Кромлеху почти вплотную, протянул руку и легонько ощупал вмятину на лбу юноши. Евгений вздрогнул, ощутив призрачную сухость его пальцев.

– Нет, нет, нет, – запричитал вдруг шаман, отдернув руку. – Не видал такого… Не бывает.

Внезапно замерев, он словно бы отключился от мира. Все в избе тоже замолкли, даже Столяров, явно пытавшийся что-то сказать, но все не решавшийся.

Столь же неожиданно старик очнулся. Не глядя больше на Женьку, он развернулся и вышел на двор, бросив:

– Буду духам слова разговаривать.

– Что это было? – удивленно спросил Столяров.

Женька понятия не имел, но как будто чьи-то холодные пальцы тронули его за сердце.

Вечером Столяров отправился к старику для серьезного разговора. В поселковую избу-читальню, где разместилась экспедиция, он вернулся несколько растерянным.

– Совсем дед с ума съехал, – бросил он, садясь на стул и прикуривая папиросу. – Спрашивал его, что он за представление вокруг тебя устроил, а он все: «Ненго, ненго».

– Это ведь, кажется, значит «плохая примета»? – вспомнил Евгений.

– Не совсем, – ответил профессор, глубоко затягиваясь. – Это когда человек оказывается между этим миром и потусторонним, буни. Такая… щель между мирами, что ли… Мембрана между жизнью и смертью. Например, заблудиться в тайге – это ненго. Для эвенка заблудиться, значит опасно заболеть, вроде как для нас вдруг разучиться говорить. Или если встретил привидение – это тоже ненго… Он говорит, что ты мугды.

– Призрак? Чей?

– Говорит: «Сам свой»…

Сердца Евгения вновь коснулись ледяные пальцы.

– Однако камлать для нас согласен, – заключил Столяров, давя папиросу в пустой консервной банке. – А нам того и надо.

…Глядя на действия шамана в чуме, Евгений положил в рот сморщенный кусочек из тех, что дал ему старик. Уже второй кусочек, а всего их было три.

– Жуй и глотай, как я к духам пойду, – велел Федор.

А Столярову не дал ничего.

– Женя, не стоит, – тихо сказал тот своему ученику. – Это мухоморы, реакция какой угодно может быть.

Женька промолчал, а когда старик стал готовиться к камланию, разжевал первый кусочек.

Он долго не ощущал абсолютно никаких изменений сознания и решил, что грибы на него не подействовали. Или их было слишком мало – сам шаман перед тем, как облачиться в ломболон, зажевал целую горсть.

Тот уже начал камлание. Поначалу удары в бубен были редки, а звук его глуховат. Ему вторило редкое позвякивание нашитых на ломболон бляшек. Старик же вполголоса бормотал речитатив на эвенкийском. Евгений понимал через слово, но общий смысл улавливал.

– В небо, в небо, дым из чума! Дым и пар толкают небо в небесную реку. Душа поднимается к небесной реке, к звездной реке, лыжне медведя Манги, идущего за своей медведицей Хэглэн! К змею небесному Дябдару душа поднимается!

Сын шамана сидел рядом с ним, периодически зачем-то постукивая деревянной палочкой по ободу бубна. Старуха вся сосредоточилась на огне. Остальные люди – помимо этнографов, тут было несколько женщин и пара детей, – сидели тихо-тихо, не отрывая взгляд от шамана. Молчал и Столяров, тоже пожиравший действие глазами.

А с Женькой творилось что-то странное. Сначала он ощутил невероятный подъем. Стал словно бы ярче и четче видеть – до малейших деталей примечал все происходящее. Его будоражили незнакомые запахи, восхищали блики огня на лицах, захватывал монотонный речитатив шамана, постепенно переходящий в унылый вой с модуляциями.

Темный чум стал казаться ему пещерой, в которой, освещаемые огненными бликами, древние люди начнут сейчас некое действо. И все это ему невероятно нравилось.

Потом начались чудеса. Сначала из костерка, куда старуха бросила очередное подношение, стало что-то подниматься. Оно состояло из огня, но явно было приземистым живым существом. Два блестящих черных уголька в переплетенных жгутах пламени были глазами, которые неторопливо оглядели все происходящее и уставились на Женьку.

Тот, впрочем, не придал этому большого значения, вслушиваясь в пение шамана, которое становилось все причудливее.

– Ой, огонь, тут страшный луча. Он вверх летит, к звездной реке, луча к солнечному медведю Манги летит, к матушке Чолбон, что на заре с неба поет. Он видит Манги, он видит Чолбон, но летит-то к Холбан, к красной звезде летит. Ой, ой, ой, что будет-то!

Женька почему-то обиделся на старого колдуна, решив, что тот над ним издевается. Но тут его внимание вновь отвлекло нечто куда более удивительное, чем тварь в огне и бормотание шамана.

Из темноты выступили две очень привлекательные эвенкийские девушки. Да что там – такие красивые, что у парня дух захватило от их экзотических лиц и стройных фигурок, соблазнительные формы которых не скрывали белые зипуны. На головах у них были нарядные бисерные шапочки-элден. Почему-то они были странно велики для девичьих головок, а в цветах вышивки Женьке почудилось что-то знакомое. Но он тут же забыл об этом.

Девицы игриво улыбались и перешептывались, а парень глядел на них дуб дубом. Вообще-то, с девушками он никогда не терялся, но тут на него навалилось какое-то оцепенение. Он мог только неподвижно сидеть и хлопать глазами.

А девчонки вдруг стали пританцовывать перед ним. Улыбки их становились откровенно манящими, движения похотливыми. Наконец, одна приблизилась к Женьке и обвила его шею руками. Вторая уже гладила его по груди, спускаясь все ниже.

Женьку захватило сладострастное наваждение. Он весь напрягся, протянул руки, чтобы стиснуть сразу обеих девушек. Но вместо упругих женских тел его пальцы вошли во что-то сырое и легко крошащееся.

Все запахи разом перебил сильнейший грибной дух – словно прямо перед его носом вывалили ведро…

– Мухоморы! – сдавленно вскрикнул Женька и понял, почему красная с белыми крапинками расцветка девичьих шапочек показалась ему такой знакомой.

Он страстно сжимал в объятиях два огромных извивающихся мухомора!

Те же как будто и не заметили, что юноша разгадал их маскировку, так и продолжали прикидываться девушками.

– Красивый оленчек, красивый. Оленчек, возьми ножик, да зарежь тут всех, – слышал он страстный шепот.

– Всех зарежь, оленчек, а потом себя, вот уж посмеемся, – твердила вторая тварь.

Евгения охватил дикий ужас, он забился всем телом, пытаясь выбраться из-под чудовищных грибов.

– А ну, люди-мухоморы, прочь. Прочь говорю! – послышался голос шамана, ставший громким и четким. – Оставьте мальца, не вам он!

Сквозь шепот соблазняющих тварей прорвались ставшие очень звонкими удары бубна, и мухоморы отпрянули от юноши, вновь приняв облик девиц. Но Женьке они уже не казались привлекательными.

Постепенно они как-то тихо рассосались в сумраке чума.

А юноша уже забыл и о них. Его понесла новая волна восторга. Она была такой же, как его ночные видения – безумное переплетение перетекающих друг в друга невиданных цветов, сквозь которые он несся на безумной, не существующей в природе скорости. При этом он знал, что на самом деле пребывает в покое и со стороны видит, как некое отдельное существо, непостижимым образом тоже бывшее им, Кромлехом, уносит его в неведомые дали.

Волны сплелись в жгут разноцветного света, и безымянное существо уже мчалось по бесконечному переливающемуся тоннелю.

Казавшийся вечным полет завершился разом. Движение пресеклось, и грянула непроглядная тьма. Статичному наблюдающему Кромлеху она тоже показалась вечной.

Пока откуда-то со стороны в нее не влетел ком света.

Он стал сиять перед вторым существом Кромлеха, и тот понял, что оно так и продолжало нестись в бесконечности, только не сознавало этого во тьме.

Тем временем световой ком начал вытягиваться и темнеть, не утрачивая, впрочем, своей сияющей сути. Пока не превратился в пульсирующую внутренним огнем багрово-оранжевую кляксу, разлитую в центре совершенного мрака.

– Двери! – вспыхнула в статичном Кромлехе ослепительная догадка.

– Мембрана, – отозвался звонкий, смутно знакомый Евгению голос.

Багровое пятно пульсировало так сильно, что Евгению стало казаться, что от него идет звук.

Впрочем, так оно и было. Звуковые волны обрушивались на Кромлеха с каждой новой пульсацией.

– Бум! Бум! Бум!

Постепенно Женька осознал, что пятно – гудящий бубен. Раздвоенное существо вновь соединилось и вернулось в чум.

– Ненго! – встретил Кромлеха выкрик шамана. – Ненго, ненго!

Казалось, звуки бубна заполняли весь мир.

– Красная звезда Холбан, отпусти парня! – стал между тем причитать шаман. – О, Сэвеки-бог, Омиан-мама, унесите душу его на оленчике в наш мир! Обратно душу его унесите сквозь ненго, потерялась она в небесной реке, в змее Дябдаре!

Мольба шамана становилась все более экспрессивной, почти истерической. Он лупил в бубен с такой скоростью, что звук стал долгим гулом. Позвякивание подвесок тоже перешло в сплошной грохот. Слова заклинания уже были непонятны, шаман кричал какую-то несуразицу на все более высоких тонах.

Наконец он отбросил бубен и колотушку, которые сразу же подхватил сын, и вскочил на ноги. Парень продолжил бить в бубен, а в руке шамана откуда ни возьмись объявился острый нож.

– Кровь даю тебе, пернатый змей Дябдар, в борьбе сотворивший землю, кровь даю тебе мамонт Сэли, в борьбе сотворивший землю! – вскричал старик.

С каждым выкриком он глубоко всаживал клинок в свой живот.

Оцепеневший Евгений видел кровь, обильно лившуюся из-под кафтана. Но шаман не унимался – продолжал терзать ножом собственное тело.

– Вот кровь моя, кровь пролилась! Боги и духи, унесите заблудшую душу сквозь ненго домой. По небесной реке несите ее! Отдайте ее тело, возьмите его кровь. Кровь его возьми, пернатый змей! Кровь! Кровь!

Он бросил нож и ладонями стал собирать кровь, которой истекал. Она проливалась по рукам на пол, но все же шаман собрал что-то в горсть, поднял к лицу и выпил.

Весь перед его одежды промок, по полу расползалась лужа. Он должен был давно упасть и потерять создание, но продолжал стоять, пританцовывая, «отцеживая» жидкость из своего тела, облизывая окровавленные пальцы.

Люди в чуме как бы отошли за границу сознания. Евгений совершенно не ощущал их присутствия. Звук рождался сам по себе и шел откуда-то извне. Здесь же были только Евгений и истекающий кровью безумный шаман.

А тот вдруг беспокойно поднял голову. Закрывающая лицо бахрома шевелилась от неровного дыхания, словно живая.

Странно, Кромлех уже не видел на кафтане крови, да и с пола лужа куда-то исчезла. Мысль об этом мелькнула в нем и тут же растворилась бесследно.

– Эй, тут кто? – вскрикнул шаман, поводя головой в разные стороны, словно обеспокоенный ворон. – Ты кто? Ты здесь зачем? Эй, эй, эй, зачем пришел? Чего надо?

Евгений никого не видел, но тоже ощутил некое чуждое присутствие и вновь похолодел.

– Я тебя найду, чужой шаман! – вдруг страшно вскричал Федор и совершил невероятное: подпрыгнул на месте, вертикально вознесся вверх и – исчез в дымовом отверстии чума.

Перед этим Женьке показалось, что шаман вспыхнул, превратившись в ослепительный ком света.

Чум исчез, снова настал полный мрак, в котором юноша погрузился было в размышления об увиденном феномене. Однако ситуация опять изменилась.

Наверху возник световой пузырь – Женька увидел, как он просочился в дымовое отверстие вновь проявившегося чума.

Взгляд юноши как будто был расфокусирован, но тут же зрение восстановилось, и он понял, что аморфный пузырь света на самом деле – продолговатое светящееся яйцо поболее стоящего во весь рост человека. При ближайшем рассмотрении оказалось, что состоит яйцо из светящихся волокон, похожих на ослепительную паутину. А еще оно непрерывно вращалось, и из него исходили волнующиеся протуберанцы.

Яйцо плавно опустилось перед Евгением, и тот понял, что никакое это не яйцо, а среднего роста человек. Кромлех решил было, что это Федор, но нет, это был кто-то другой – хотя чем-то неуловимым напоминал шамана. Угловатое скуластое лицо, остро блестящие глаза с не выраженным эпикантусом, темная кожа. Монголоид. А может, индеец… Да, индеец, скорей всего.

Не молод. Не похож на дряхлого старика, но лет ему явно было немало.

Одет он был, впрочем, совсем иначе, чем шаман – никакого ломболона. Мешковатые потертые штаны из парусины, клетчатая старая рубашка, широкополая соломенная шляпа…

– Вы кто? – неожиданно для самого себя строго спросил Евгений. Только что он был уверен, что не в силах произнести ни слова.

Однако произнесенные им слова были не совсем… не только звуком. Евгений с удивлением увидел, что они вышли из него, подобно переливающемуся облачку пара, на котором был записан его вопрос, и зависли в воздухе.

– Хуан Матус, к вашим услугам, – ответил человек, слегка поклонившись. – Можете называть меня дон Хуан.

Его слова тоже вышли облачком, но записаны были по-испански – Кромлех уже знал этот язык почти как родной.

– Откуда вы? – теперь по-испански продолжал допрос юноша, больше не обращая внимания на то, что они беседовали на манер героев комикса.

Странный старик утробно расхохотался, звучно хлопнув себя по ляжке ладонью.

– Суровый он парень, оказывается, – с веселым удивлением заметил старик в сторону, словно кто-то стоял за его левым плечом.

– Я издалека, – теперь он обращался к Евгению. – Мой уважаемый собрат освободил для меня тут место. Ненадолго.

– Зачем?

– Чтобы я успел с вами переговорить.

– О чем?

– Ну, например, узнать, не страшно ли вам.

– Мне не страшно, – ответил Евгений, осознав, что ему действительно не страшно. Хотя должно было бы.

Дон Хуан снял шляпу, потер виски, нахлобучил ее опять и покачал головой, глядя на Женьку с некоторым удивлением.

– Надо же, – хмыкнул он и снова разразился бухающим смехом.

Евгений мельком обратил внимание, что в чуме все застыли – не только люди, даже огонь и дым. Но юноша просто отметил это, как еще один факт.

Отсмеявшись, дон Хуан разом, не помогая себе руками, легко опустился на пол. На Евгения глядел с веселым любопытством.

– Ты ничего не понимаешь, – заметил он. – Но ничего не боишься.

Его слова искрились и переливались перед Женькиным носом.

– Откуда ты знаешь? – спросил тот.

– Я тебя курю, – преспокойно ответил дон Хуан. – Сижу очень-очень далеко отсюда в зарослях чапараля, в месте силы, и курю. И вижу.

– Где далеко? – спросил юноша.

– Неважно, – старик махнул рукой. – Ну, в Соноре… В Мексике.

Кромлех кивнул – он что-то подобное и предполагал.

Неожиданно индеец поглядел на него прямо и жестко.

– Ты же совсем ничего не понимаешь, – повторил он. – Но принимаешь все, как должное.

Евгений хотел пожать плечами, но тело ему по-прежнему подчинялось плохо.

– Я галлюцинирую. Мухоморы…

Дон Хуан покачал головой.

– Нет, гриб силы только подтолкнул тебя на путь. Как дымок, который я сейчас вдыхаю. А мир остановил ты сам.

– Что значит «остановил мир»? – поинтересовался Евгений.

Индеец хмыкнул.

– Ну, не совсем по-настоящему остановил. Во сне. Понял? Во сне это гораздо легче. А ты хорошо умеешь видеть сны…

– То есть, мы во сне?

Дон Хуан кивнул.

– В моем или в вашем? – продолжал занудствовать Кромлех.

Старик опять разулыбался.

– А какая разница? Да я и сам не знаю. Важно, что мы сидим тут и разговариваем, хотя между нами тысячи километров.

Вокруг его слов, написанных в воздухе, почему-то закружилась пара бабочек-капустниц, отчаянно трепеща бледными крылышками.

– Зачем говорим? – спросил Евгений.

Лицо дона Хуана из веселого и несколько простодушного мгновенно сделалось холодно-сосредоточенным. Его взгляд буквально толкнул Женьку.

– Мне любопытно, – медленно и как-то отрешенно произнес он. – Я тебя уже давно чувствовал, много лет, но не мог выследить.

– Как это?

– Я охотник. Я выслеживаю. Ты – моя добыча.

Евгений тут точно должен был испугаться – но не испугался. А индеец продолжал.

– Я думал, ты дух. Или другое существо.

– Какое?

– Их много. Неважно. Но ты человек, который может стать видящим. Если учить видеть.

– Что значит видящий?

– Прошедший путь воина. Как я. Или как тот, который тут был.

– Шаман?

– Я же сказал – я охотник. И я воин. И я видящий. А ты уже встал на путь воина – сам, без помощи благодетеля. Что большая редкость, вообще-то. Но в твоем случае главное не это.

– А что?

Не вставая, старик коснулся груди юноши. Тому показалось, что при этом рука индейца фантастическим образом вытянулась.

– Сейчас – вот этот знак.

Палец дона Хуана касался крестика на Женькиной груди. Кромлех считал себя атеистом и с детства не был в церкви. Но крестик надела ему мать, и он отказывался его снимать, даже после нескольких проработок по комсомольской линии. Он был настолько упрям, что активисты перестали на него давить и оставили в покое. Впрочем, скорее всего, сказалось тайное покровительство Большого дома, о котором Евгений еще не догадывался.

– Мой путь знания был искажен людьми с этим знаком, – заговорил дон Хуан.

Его голос, до сих пор то звеневший, как ручеек, то четко клацающий, словно счеты, заскрежетал, стал неприятен и тягуч. Так хрустят вырываемые из десны гнилые корни зубов.

Облачко, на котором были записаны его слова, окрасилось тяжелым багрянцем.

– Эти люди прервали мою традицию знания, – голос индейца был равнодушен, но Евгений нутром понимал, что тот очень зол. – Они истребили тогдашних видящих, которые считали себя настолько сильными, что не боялись никого.

Его слова горели в воздухе мрачным пламенем.

– Если они были такими могучими, как же тогда их истребили? – вопрос напрашивался сам собой.

– На людей креста почти не действовала магия. Они жили в другой реальности – ответил индеец.

– Ты говоришь о конкистадорах? – уточнил Евгений.

Дон Хуан помотал головой.

– Забудь ты, чему тебя учили. Записанное в ваших книгах о том времени – совсем не то, что было на самом деле.

– А ты, выходит, знаешь лучше? – Евгений сделал еще одно открытые: в этой ситуации он был способен на иронию.

Но индейца она не проняла.

– Конечно, – пожал он плечами. – Я сам тольтек, и встречался с древними видящими.

Кромлех не нашелся, что ответить. Ну, разве что выразить удивление, что индеец имеет претензию принадлежать к цивилизации именно тольтеков. А не миштеков, сапотеков, ацтеков. К тем же майя, в конце концов… Да какая, собственно, разница, пусть будет, кем хочет, все равно он мухоморная галлюцинация!

Но дон Хуан, казалось, увидел его мысли.

– Ты не понимаешь. Сказать, что я «тольтек», все равно что сказать, что ты… кто ты там?

Он пристально поглядел на Евгения.

– Ну да, «студент-историк». Это то, кем ты являешься в мире. А тольтеки – линия видящих, к которой я принадлежу. И будешь принадлежать ты. Впрочем, по крови я все же потомок тех тольтеков, про которых ты подумал.

– Как это «буду принадлежать»? – заинтересовался Евгений.

– Когда станешь моим учеником и назовешь меня благодетелем, – мягко улыбаясь, произнес дон Хуан.

Вылетающие из его рта слова снова заманчиво искрились.

– Зачем? – Евгению действительно было любопытно.

– Потому что сам знаешь, что так правильно, – убежденно сказал дон Хуан. – И потому что возможность видеть, которая у тебя была от рождения, подтолкнул удар, который ты получил в детстве. Эта была та самая точка невозврата, на которой мир схватил тебя и повлек по предначертанному тебе пути.

Евгений и сам всегда чувствовал нечто подобное, но тут заупрямился.

– Мир тут не причем!

– Причем, причем, – хихикнул индеец. – Он поставил тебя на путь, а ты понял, что у этого пути есть сердце.

– Что-что?

– Любой путь – лишь один из тысяч, – пояснил дон Хуан. – Но воин выбирает только путь с сердцем. А ты воин. Вернее, можешь им стать.

– Предположим, я уже выбрал свой путь, – заметил Кромлех.

Дон Хуан замотал головой.

– Ты про записи моих предков, которые хочешь читать? – спросил он с некоторым презрением. – Они совершенно не важны. Знание записать невозможно. Зафиксированное знание обращается в свою противоположность. Все, что ты хочешь узнать о тех людях, расскажу тебе я. Или они сами…

Уже некоторое время юноша чувствовал за словами индейского колдуна что-то… некое двойное дно. Даже мерцание его фраз в воздухе стало казаться хитрым и двусмысленным.

– Что ты знаешь о моем пути? – резко спросил Женька и почувствовал, что и правда задет.

Гулкий смех индейца стал его раздражать. Правда, на сей раз дон Хуан лишь хохотнул.

– Да все, – ответил он. – Я же сказал, что курю тебя. А это значит, что все твои тайны – мои.

Он хитро взглянул на юношу.

– Думаешь, твоя тайна – такая уж тайна?

– Ты о чем? – Женька встревожился.

– Да о том свитке, который белые украли из мертвого города, а ты украл у них.

В воздухе перед ними появилось видение сложенного гармошкой свитка, покрытого причудливыми значками.

«Это галлюцинация, его на самом деле нет», – успокаивал себя Евгений.

Никто не должен был знать о кодексе фон дер Гольца. Никто в этом мире.

Иосиф Виссарионович Сталин. СССР. Кунцевский район Московской области. Ближняя дача. 5 марта 1947 года

Поляки утомили хозяина. Их делегация сидела в его кремлевском кабинете два часа, нудно и подобострастно убеждая уменьшить поставки угля по «специальной цене» – замаскированная контрибуция, выплачиваемая углем, «продаваемым» в СССР за копейки. Хозяин и сам давно уже решил облегчить этот оброк Народной Польши наполовину, но делал вид, что упирается, и даже в какой-то момент стал бросать на просителей гневные взгляды, слегка подергивая усом. Это вызвало у них приступ ужаса, но свою жалобную песню они отважно продолжали, чем даже заслужили его скрытое одобрение.

Поляков он не любил. Давно, может, с войны 20-го года. Горечь поражения продолжала грызть его, хотя вину за него он возложил на политических противников. В 39-м он поквитался с Польшей, разделив ее с психованным Гитлером, но осознание унижения не стало менее едким. Унижение вообще было самым страшным из того, что могло с ним случиться. По крайней мере, он сам так думал.

Впрочем, хозяину нравилось полагать, что личные эмоции почти не влияли на его политические решения. Он пытался культивировать в себе прагматизм и объективный взгляд на ситуацию, и искренне считал, что преуспел в этом. И сейчас, когда Польша лежала у его ног, а в Москву приезжали делегации нового польского правительства, выпрашивая милостей, хозяин поступал с ними, следуя обычной своей объективной жестокости и имея ввиду прежде всего выгоды для своего государства. Которым был он сам, что подразумевалось безусловно.

Он сделал вид, что смягчается под напором аргументов, и, наконец, дал добро. Поляки ушли в полной уверенности, что сделали великое дело для своей страны. Хотя и вынуждены были отказаться за это в пользу СССР от львиной доли положенных им немецких репараций.

Вспоминая это теперь, вытянувшись на удобном диване, хозяин довольно хмыкнул. Он любил, когда одураченный и униженный им человек бывал осчастливлен этим. От этого его суровый и тусклый взгляд на вещи иной раз даже слегка разнообразился проказливым весельем.

«А этот… тезка… Циранкевич, дельный парень, надо бы его и дальше двигать», – подумал хозяин, потягиваясь за лежащей на ночном столике пачкой папирос и спичками – в последнее время врачи запретили ему курить трубку, хотя иногда он нарушал запрет. Но сейчас набивать и раскуривать самый знаменитый свой атрибут ему было лень – устал.

«Меньше надо бы работать. А то и десяти лет не протяну», – думал он, следя за величественно уплывающими к полутемному потолку клубами дыма.

Смена в Кремле завершилась во втором часу ночи. После поляков на десять минут запустил к себе терпеливо пропревшего весь день в приемной Чарквиани – преемника Лаврентия в грузинской партийной организации. Дело было плевым и решилось сразу. Да и недосуг хозяину сейчас было заниматься Грузией. Там давно надо было навести порядок, но не впопыхах, а с чувством и расстановкой.

На дачу он вернулся около двух и, по обыкновению, еще несколько часов проработал с бумагами, взбадривая себя крепким чаем, который сам заваривал. Потом написал на листке, что хотел бы съесть на завтрак, вызвал кнопкой прислугу и велел постелить в малой столовой.

После папиросы захотелось пить. Он с досадой вспомнил, что опять забыл поставить на ночной столик бутылку боржоми – она осталась на большом столе, до которого было не дотянуться. А вставать так не хотелось…

Смертельная усталость хозяина незаметно перетекала в какое-то дурное беспокойство. В красноватом свете настольной лампы под абажуром обычно уютная столовая стала казаться местом таинственным и недобрым. То, что днем радовало его взгляд – геометрически прямые линии, умиротворяющая монотонность панелей из карельской березы, матовый мрамор камина – в полутьме приобретало потаенную мрачность. Словно бы он лежал в роскошном склепе.

Хозяин знал, что он совершенно один в этой огромной части дачи – от служебных помещений с персоналом его отделял длинный коридор с большими окнами, выходящими в другие комнаты. Конечно, охрана стояла по периметру дома, и, выйди он сейчас на веранду, увидел бы через стекло спины офицеров, чутко вглядывающихся и вслушивающихся в тишину парка.

Но здесь он был один. Это одновременно возбуждало и пугало его. Он любил одиночество, но страх не покидал его никогда. Если бы миллионы людей, для которых он был полубогом, знали, как жалобно ежится его сердце от таинственных ночных звуков… Если бы они знали, что этот титан и герой часто чувствует себя испуганным ребенком в темной пещере с затаившимися чудовищами…

В горле совсем пересохло, в груди теснило. Бутылка с водой заманчиво поблескивала в каком-то метре от него, но сил встать не было. Ему казалось, что, если он вылезет из-под одеяла и поднимется на ноги, притаившийся в засаде ужас мгновенно схватит его и унесет неведомо куда.

Воли хватило лишь на то, чтобы выпростать из-под одеяла правую здоровую руку (большая часть мира не знала даже, что он калека) и выключить лампу. Спокойнее ему от этого не стало. Отблески на мебели и стенах сделались еще таинственнее, ночные звуки – более угрожающими.

Однако стеснение в груди стало потихоньку отпускать, а сознание все чаще сползало в пеструю чепуху, предшествующую настоящим сновидениям.

И в этой полудреме его вдруг словно что-то толкнуло. Как будто по залу пронесся порыв ледяного ветра. Хозяин резко открыл глаза. В неверном свете парковых фонарей из окна он увидел темную фигуру.

Он не издал дикий вопль лишь потому, что горло сдавил ужас. Покушение было его всегдашним кошмаром. А то, что до сих пор никто из желавших ему смерти не смог его убить, по прихотливой логике хозяина означало, что вот-вот сможет.

Его до одури пугали даже не боль и не смерть, а беспомощность перед обстоятельствами. Упасть и лежать, не будучи в силах подняться, скуля от ужаса в луже крови и мочи – он даже не хотел думать об этом. Мысль о том, что кто-то может взять его титаническую личность и в мгновение ока превратить ее в бесполезную груду дурной плоти – эта мысль была истинным и всегдашним кошмаром, который на самом деле и определял все его поведение.

На мгновение хозяина посетила безумная надежда, что на самом деле темная фигура – это он сам. Наверное, он как-то встал, не заметив того, и теперь смотрит на свое отражение в зеркале. Но тут же вспомнил, что запретил держать на даче зеркала – терпеть их не мог.

Его окатила новая волна ужаса. Застывший взгляд зафиксировался на фигуре, загородившей стол с вожделенной бутылкой воды. Мысли мелькали в голове и схлопывались бесследно, хаотичные мысли – что зря не держит пистолет под подушкой, что до кнопки вызова охраны теперь никак не добраться, и зачем он не велел провести ее на ночной столик, что надо бы вскочить и защищаться, но он ни за что не сможет сделать этого…

Молиться? Или уже поздно?..

Как же хочется пить!

Адреналин обострил зрение, и из мглы стали проступать подробности. Старик… Впрочем, нет. Просто немолодой мужик. Кажется, азиат… Не европеец точно. Мешковатые штаны и клетчатая рубашка, соломенная шляпа на голове.

Да кто же это такой, Господи?!

– Не пытайтесь встать, – спокойный, даже слегка неживой голос раздавался как будто прямо в голове хозяина. – Вы спите.

Может быть, впрочем, пришелец вообще не произнес ни слова – просто они появились перед хозяином в воздухе. Причем написанные по-грузински.

– Кто вы? – хозяин не был уверен, что сказал это сам. Тем не менее, вопрос заколыхался в воздухе.

– Хуан Матус, к вашим услугам. Часто меня называют дон Хуан.

– Я сплю? – ситуация становилась понятнее, и хозяина это немного приободрило.

Пришелец кивнул.

– Вы спите. А я вас курю.

Его слова по-прежнему проплывали перед хозяином грузинскими буквами.

– Что это значит? – как часто бывало в минуту настоящей опасности, страх хозяина отошел в сторону. Мысли стали четче – насколько было возможно в такой ситуации.

Как показалось хозяину, незнакомец был немого озадачен. Он снял шляпу и потер висок.

– Дон Хосе, мне довольно трудно объяснить это вам, – вождь машинально отметил, что пришелец «испанизировал» его имя. – Но имейте в виду – человек, которого вы видите во сне, вполне живой и существует одновременно с вами.

– Я не понимаю, – со своей обычной расстановкой проговорил хозяин.

Он хотел потянуться за папиросой, но понял, что так и не может двинуться. Да и Бог с ней, с папиросой – во рту совсем пересохло. Он даже как будто слышал задорное журчание горного ручейка. Ему бешено захотелось окунуть туда голову.

Дон Хуан кивнул.

– Дон Хосе, – веско произнес он, – я бы мог объяснять вам положение дел всю ночь. Но к чему это? У нас с вами есть неотложное дало, а мое присутствие здесь, к сожалению, ограничено.

– Хочешь купить мою душу? – вдруг спросил хозяин.

Дон Хуан ударил себя шляпой по ляжке и гулко захохотал.

– Зря вы не стали падре, дон Хосе, – отсмеявшись, весело сказал он. – Уверяю вас, я никакого отношения не имею к существам из ваших фантазий. А что касается вашей так называемой души…

Он махнул рукой и снова засмеялся.

Хозяин скептически хмыкнул.

– Положим, ты не по мою душу. Хотя уж к кому уж бы это… «существо» и пришло бы… Ну да ладно. Дон Хуан, значит? И что тебе от меня нужно, дон Хуан?

– Вот это уже разговор двух разумных людей, – расплылся в улыбке пришелец. – Дело в том, что я ищу мелкого тирана. А вы и есть мелкий тиран.

В душе хозяина зашевелилось удивление и даже некоторая обида.

– Напротив, я весьма крупный тиран, – веско и наставительно произнес он.

– Для ваших подданных – несомненно, – ответил дон Хуан, на сей раз серьезно. – Но по сравнению с истинным Тираном, которого мы зовем Орлом, люди, подобные вам – всего лишь пинчес тиранос. А я представляю людей, которые никогда не были и не станут вашими подданными.

– И кого же? – хозяин осознал, что в данной ситуации обижаться глупо.

– Видящих.

– Колдунов что ли, магов? – сразу уловил хозяин. – Ими у меня Лаврентий занимается. Ничего, справляется пока. То есть, раньше занимался. Сейчас этот… Абакумов. Но этот хуже. Расстреляю его скоро.

– А я как раз насчет расстрела, – живо подхватил дон Хуан.

– Абакумова?

– Нет, ни в коем случае, с этим делайте, что угодно… Одного юноши. Его зовут Эухенио.

– Евгений?

– Да. Кромлех.

Хозяин смутно припомнил это имя, мелькнувшее в каких-то донесениях. Память у него все еще была отменная.

– Он – один из людей, которые должны были помочь вам избавиться от наследия ваших учителей, – напомнил пришелец.

– Операция «Оверштаг», – проговорил хозяин. – Да, он среди тех, кого я хотел продвинуть в науке, чтобы создать нужный хор. Нет больше необходимости. Я сам теперь классик марксизма, как скажу, так и будет.

– И я полагаю, – вкрадчиво произнес дон Хуан, – этот ненужный хор вы ликвидируете.

– Конечно, – равнодушно бросил хозяин. – Зачем мне от них проблемы?

– Вам не стоит этого делать.

– Почему это еще?

– Этот мальчик очень важен.

– Для кого же?

– В том числе и для вас. И очень важен для нас.

Последние слова колдуна налились в воздухе тяжелым багрянцем.

– То есть, этих, видящих? – уточнил хозяин.

– Вот именно, – кивнул дон Хуан. – Он должен стать одним из нас. Через какое-то время.

– А скажи, дон Хуан, какое до всего этого дело мне? – иронически вопросил хозяин.

Он уже полностью адаптировался к ситуации – его счастливое свойство, собственно, и сделавшее его тем, кем он был. Обычно, пока окружающие еще переживали ушедшие в прошлое реалии, он уже существовал в новой обстановке, и соответственно действовал, опережая всех. Он спит и разговаривает со сверхъестественным существом – это было актуальной реальностью, которую следовало контролировать.

– Я проник к вам и говорю с вами – несмотря на разделяющие нас тысячи километров и всю вашу охраны, – произнес дон Хуан. – Это вас не убеждает в серьезности ситуации?

Сказано это было размеренно и зловеще. Буквы перед хозяином мрачно чернели. Его вновь было захватил страх, но он заставлял себя мыслить логично.

– Но что вы мне можете сделать, если, как сами сказали, находитесь за тысячи километров?

Дон Хуан вновь нахлобучил шляпу и утробно захохотал.

– Мне чрезвычайно интересно беседовать с вами, дон Хосе. Жаль, что вы не видящий и никогда им не станете, – проговорил он, отсмеявшись.

И тут же вновь стал серьезен.

– Вы правы, в данный момент я не могу вам навредить. Вовсе не из-за расстояния, но тем не менее это так. Вот лет через… да, через шесть лет…

– Что же будет через шесть лет? – спросил хозяин, однако дон Хуан ушел от ответа, проговорив:

– Однако прямо сейчас я могу вас заинтересовать.

– Продолжайте, – ровно произнес хозяин.

Переговоры, торги, дипломатия – все как всегда…

– Этот мальчик… – дон Хуан замолчал, словно подбирал слова, – он сделает одну очень важную вещь – прочитает документы, которые написали мои далекие предки. И, поверьте, кроме него этого сделать не сможет никто.

– Почему я в это должен верить? – осведомился хозяин.

Дон Хуан слегка пожал плечами.

– Но ведь вы в это верите, – сказал он, словно констатировал факт. И хозяин понял, что тот прав.

– Однако прочтение этих рукописей – не главное, – продолжил дон Хуан. – Я не могу сказать точно, но он совершит нечто такое, что может перевернуть мир.

– И вы просите меня оставить его в покое? – ехидно спросил хозяин.

– Вы и ваши соратники сделали то же самое – перевернули мир, – в тон ему ответил колдун.

– То есть, юный Кромлех устроит революцию? – уточнил хозяин.

– Гораздо больше – он изменит структуру мира. И это повлечет за собой множество изменений. Например, Соединенные Штаты могут прекратить свое существование…

Глаза хозяина заблестели, но он пожал печами.

– Не могу сказать, что я понял, – заметил он. – Но в любом случае, если верить вам, в этом молодом человеке заключена большая опасность.

– Вы разумный человек, дон Хосе, и должны понимать, что в любом случае он станет важным человеком для вашей страны. Не стоит уничтожать то, что может в будущем принести великое благо.

– Положим, – согласился хозяин. – Но откуда вы все это знаете? Я понимаю – вы колдун, демон или кто-то в этом роде… Но хотелось бы иметь реальные основания для решения.

– Разве мое присутствие здесь не убеждает вас, что я обладаю силами, превышающими возможности обычного человека?

– И все же, – настаивал хозяин, – хотелось бы знать, каким образом вы… видящие намерены использовать этого юношу.

– Я и сам точно не знаю суть его деяния, – признался индеец. – Но уверен, что лишь он способен исправить деформацию, которую нанесло моей традиции вторжение испанцев. Большего сказать не могу.

– И как же вы собираетесь меня убеждать, если сами недостаточно осведомлены?

Дон Хуан вдруг ни с того ни с сего снова разразился громовым хохотом. И – исчез.

А хозяин оказался рядом с журчащим ручейком близ родного Гори и с криком радости погрузил в него голову, начисто забыв про ночного визитера.

Но когда он проснулся – по обыкновению, ближе к полудню, он прекрасно помнил дона Хуана. Более того – ясно сознавал, что это был вовсе не причудливый сон. Во всяком случае, не совсем сон.

Первое, что он сделал – вылез из-под одеяла, босиком шагнул к столу, схватил бутылку боржоми и припал прямо к горлышку.

Мысли прояснились.

Он пошел в ванную комнату, вышел оттуда в халате, включил плитку, вскипятил чайник и заварил чай.

Сидел, прихлебывая и глядя в пол.

Потянулся за папиросой, но потом хмыкнул, встал, подошел к тумбочке и извлек из ящика первую попавшуюся из своей обширной коллекции трубок. Долго набивал ее табаком, добытым из раскрошенной сигары. Раскурил и с наслаждением затянулся. По комнате расползлись прозрачные космы ароматного дыма.

Хозяин думал.

Его атеизм всегда был весьма относителен. Не раз в своей жизни он сталкивался с вещами, необъяснимыми с точки зрения материализма, который был для него лишь одним из инструментов доминирования.

Так что он нисколько не сомневался, что ночью к нему приходил сатана или один из его подчиненных. А что не так? Хозяин был уверен, что обманул Самого Бога. Почему бы теперь не помериться силами и с Его противником?.. Самоуверенности «дону Хосе» хватало.

Разумеется, он не дал себя уговорить наглому ведьмаку. Первой его мыслью было арестовать мальчишку со всей семьей. Но по мере того, как тлел табак в трубке, хозяину становилось все любопытнее. Если бес прав, малец должен стать великим ученым. А это хорошо для страны, следовательно – для ее хозяина. С другой стороны, пока парень, судя по всему, совершенно безвреден.

Да еще и Штаты. Они в последнее время все больше нервировали хозяина. И он предвидел, что дальше с ними станет еще хуже.

«Пролив имени товарища Сталина между Канадой и Мексикой, говорите?.. – подумал он. – Чушь, конечно, но приятная… Пожалуй, пускай побегает пока. А я за ним хорошенько присмотрю. Ишь ты, пинчес тиранос… Дон Хуан… Дон ху…».

Хозяин выбил трубку в пепельницу и нажал кнопку вызова.

– Завтрак, – приказал он возникшему ниоткуда дежурному офицеру. – И вызовете ко мне Лаврентия… Нет, Абакумова позовите. Да, прямо сюда. И скорее.

Он бодро вскочил с кресла. Надо было работать.

Федор Копенкин. СССР. Красноярский край. Эвенкийский национальный округ. Район реки Подкаменная Тунгуска. 1 ноября 1950 года

Федору было двенадцать, когда с небес пришел змей Дябдар. Потом старики говорили про железных птиц, посланных из верхнего мира старцем Агды, творящем грозу. Но Федька был там и все видел. Какая уж гроза…

Дед Агды сидит на небе и бросает за землю железных птиц – это правда. Но то, что Федор увидел в тот день, пришло не с небес – дальше, много дальше было логово огненного змея, прочертившего в то июньское утро весь небосвод. Потом явилась ослепительная вспышка. Поднялся верховой ветер, ломавший вековые сосны, как спички. Завопили люди, завыли собаки, закричали все звери в тайге. Земля дрожала, словно кончалась от злой лихорадки. И тут пришел страшный грохот – словно бы небо раскололось. Грохот длился и длился, казалось, теперь этот ослепительно-оглушающий мир пребудет вечно.

Юный Федька в панике решил, что тоже умирает. До этого он не слышал ничего подобного. И не услышит еще десять лет – до тех пор, когда в составе корпуса генерала Пепеляева не окажется на фронте против наступающих большевиков. Но даже орудийная канонада не сравнится с грохотом, раздавшимся 17 июня 1908 года близ реки Дулгу Катэнна, которую луча называют Подкаменная Тунгуска.

Ученые начальники, наезжавшие потом с экспедициями, называли это «Тунгусский метеорит». Но он, Федька, знал лучше – то был змей Дябдар.

Теперь старый уже Федор сидел неподалеку от того места, где он был во время змеиного прихода. Только сейчас наступала зима, и старый шаман умирал взаправду.

Он не сомневался, что убил его тот же самый огненный змей, который много лет назад позвал его в мир духов. Ибо после того страшного июньского дня Федьку схватила шаманская болезнь – тревожно ожидаемая с тех пор, как он стал осознавать себя. Она приходила уже к восьми поколениям его предков, хотя никто из них ее не звал. Однако если уж человеку суждено попасть в ненго, он туда попадет. Духи мучили его много дней, разрывали на куски и склеивали вновь. Мугды осаждали его, и каждый требовал внимания. Наконец Федька сдался, и духи обрядили его в ломболон и авун, дали в руки бубен. Он стал шаманом – внешне тем же Федькой, но внутренне он больше не чувствовал себя человеком.

За дальнейшую жизнь он привык общаться и с духами всех трех миров, и с умершими, и с соперниками-шаманами – ничто его не пугало и не смущало. Пока не увидел он в Учами юного луча.

То, что Дябдар представляет глубины, беспредельно далекие от земли с ее тайгой, оленями, рекой, людьми и духами, для Федора Копенкина было непреложным фактом. Все духи сотряслись от ужаса – как и люди – когда Великий Змей в сильном гневе пал на землю. И схожее потрясение уже старый Федор испытал, когда прошлым летом пасть Дабдара разверзлась на него из обычного русского мальчика по имени Женька.

Он бы и хотел объяснить его наставнику, в чем тут дело, но тот все равно ничего не понял бы. Надо быть видящим, как Федька, чтобы по полунамекам, но, главное, по леденящему ощущению присутствия космических сил, передать то, что ему тогда открылось. Потому он бормотал профессору что-то про мугды и ненго, с отчаянием сознавая, что производит впечатление дурачка.

Он не мог не камлать тогда, хотя понимал, что это будет самое трудное камлание в его жизни. Нет, ничего он тогда не понимал… Потому что то камлание стало для него смертельным.

В какой-то момент перед ним предстала вся безумная судьба существа, которое сидело в его чуме в образе парня с изуродованным лбом – растянутая во времени и в пространстве, замысловато закрученная в космических безднах. Федор уже и сам не понимал, мальчик перед ним или божественный Змей, сияющий, безжалостный, беспредельно могущественный, вальяжно развалившийся по всем трем мирам.

Но мальчик тоже был там. Где-то в этом грозном великолепии, постигнуть которое человеческий разум бессилен, маялась и плакала испуганная потерянная душа. И долгом Федора было спасти ее от поглощения радужным сиянием Небесной реки, влекущем ее к красной звезде Холбон. Федор чуял – нет, уже знал, что сияние это скрывает за собой великий мрак, поджидающий в засаде весь мир, чтобы наброситься и пожрать его, словно голодная рысь зайца.

Но шаман никак не мог разыскать душу мальчика. Он уже стал разбрызгивать свою кровь по всему пространству – она расходилась по нему причудливыми лохмотьями, словно оленья кровь в горячем чае. Впрочем, кровью она только казалась, на самом деле это была его жизненная сила. Духи жадно пожирали ее, но помогать не спешили.

Потеря энергии, путешествие по мирам, столкновения с духами, лицезрение грозных или испуганных богов страшно утомили Федора. Он уже из последних сил сам пытался выбраться из пестрых нитей бесконечности, когда почувствовал присутствие кого-то совсем чужого и сильного.

Не дух, не мугды и не бог. Но и не человек. Шаман, но… не шаман. Видящий. Очень могучий. Его присутствие Федор ощутил, как упавшую в быстро текущую речку огромную гранитную глыбу, перегородившую ее бег, мертвенно неподвижную и враждебную. Чужой шаман словно выталкивал его из всех миров на обочину мироздания.

– Эй, тут кто? – встревоженно позвал Федор.

Его голос в астральном пространстве стал тяжелым и грозным, как медвежий рык.

– Ты кто? Ты здесь зачем? Эй, эй, эй, зачем пришел? Чего надо? – ревел Федор.

Ответ пришел отовсюду и чуть не раздавил его.

– Орел!

И действительно, в безразмерных безднах космоса перед ним возникло нечто похожее на великого орла, заполонившего собой бесконечность. Черные крылья обнимали все три мира, а белообразная грудь ослепительно сияла. И в это сияние душу Федора властно тянуло, словно железную пылинку к могучему магниту. А надо всем этим вращался и ворочался, подобно гигантскому колесу, огненный глаз, обозревающий – шаман ясно осознавал это – все сущее во всех закоулках всех миров.

Федор знал, что это такое – Великая пустота, о которой толковали ламы в дацане, сатана, которого проклинали русские попы. Для Федора же это был Хальги, противник духа жизни Сэвеки – питающаяся душами нежить, абсолютное небытие и вечный ужас, неописуемый, несущий окончательную смерть.

Шаман понял, что совсем пропал, и приготовился исчезнуть. Ни милости, ни снисхождения от этого существа ждать не приходилось.

Однако тут от сияния на груди чудовища отделилась яркая песчинка и понеслась по направлению к шаману. Когда она приблизилась, Федор увидел, что это светящееся яйцо, состоящее из ослепительных, все время двигающихся жгутиков.

Шаман понял, что видит своего противника и испытал облегчение, поскольку сражаться придется все же не с Орлом, бой с которым совершенно бесперспективен.

Сияющее яйцо подплыло совсем близко, и контуры Орла растворились в его свете.

Теперь перед Федором был огромный полуголый бронзовокожий человек в накинутой на плечи пятнистой шкуре какого-то зверя – вроде рыси, только больше. Оскаленная голова чудовища служила незнакомцу шлемом. В руке он сжимал длинную плоскую палицу, края которой матово отблескивали зазубренной стекловидной кромкой.

Лицо противника ничего не выражало, глаза были совершенно неживыми – словно узкие щелки в космическую пустоту. Но Федор знал, что через эти щелки его внимательно рассматривает Нечто.

Шаман не знал, каким оно его видит. Возможно, тоже сияющим яйцом – так выглядит любой человек в особом зрении видящего. Или молодым охотником с длинной острой пальмой в руках. Это не имело значения – на таких уровнях существования битвы происходили без помощи мускулов и оружия, которые здесь были лишь фантомом.

– Зачем ты здесь? – прорычал Федор.

– Я пришел к мальчику, – ответил незнакомец.

Голос его был сильным, но монотонным, словно вещал покойник. И по-прежнему раздавался отовсюду, хотя был не настолько устрашающим, как у Орла – все-таки, в нем угадывалось нечто человеческое.

– Ты хочешь забрать его?

Федор выставил пальму. Он не мог отдать мальчишку – иначе, какой же он шаман…

– Я хочу только поговорить с ним, – бесстрастно ответил противник, но тоже взмахнул палицей, приготовившись к броску.

– Нет! – заревел Федор, атакуя.

Его удар был мощным и беспощадным. Пальма должна была прошить противника насквозь. Но – не прошила. Тот отскочил, одновременно взмахнув своим оружием. Федора словно могучий порыв ветра отбросил.

– Нам незачем драться, – произнес незнакомец. – Я поговорю с ним, а потом уйду.

– Ты хочешь его забрать! А я не дам! – крикнул Федор, вновь атакуя.

На сей раз пальма проткнула плечо чужого, хлынула кровь. Она так же, как кровь Федора, лохмотьями висла в здешнем невероятном пространстве, но была не красной, а иссиня-черной.

Похоже, противник начал свирепеть. Он схватился за рану. Сила перестала истекать.

Поглядев на Федора еще более сузившимися глазами, он прошипел:

– Я сильнее. Тебе не выстоять.

Федор и сам знал это – он до того потерял слишком много силы. Кроме того, был стар, утомлен и напуган Дябдаром. Но он почему-то обязан был продолжать сражение. Сам не зная почему, был уверен, что от этого никуда не уйти, иначе все будет очень плохо.

Он вновь атаковал, пытаясь на сей раз разрубить противника. И тут пальма в его руках обратилась в совершенно неожиданный предмет. Народ Федора называл его локоптын и вешал на нем жертвы духам. А луча называли его кирэс, и на нем висел их Бог.

Федор, хоть и был крещен заезжим попом, до сих пор не понимал, как это Бога можно повесить на дерево и убить. И почему он после этого Бог. Он чувствовал важность этих обстоятельств, но они были для него непостижимы.

И он никогда не видел русского Бога в своих скитаниях по верхнему и нижнему миру. Хотя других богов видел немало – и не только богов эвенков, но и многих других, о которых порой и не слыхал.

Но теперь в руках его – может быть, в самом важном поединке за всю его жизнь – был кирэс вместо оружия. И Федор ударил противника им.

Тот страшно закричал. Его крик пронесся по всем мирам, и духи с богами вновь сжались от ужаса. Лицо чужого исказилось от безумной ненависти. Кирэс вошел в его тело, и оно начало распадаться.

Федора переполнило злобное торжество победителя. Он глумливо расхохотался и поднял кирэс для еще одного удара. Но тот снова обратился в пальму, которая вдобавок переломилась посередине.

А распадающийся противник, бившийся в конвульсиях, взмахнул своей палицей – и просто перерубил Федора.

Треть тела шамана с головой, плечом и рукой, все еще сжимающей сломанное древко, плавно отделилась от остального и поднялась. Хлынувшие потоки крови заполнили собой пространство, подобно чудовищным гирляндам – так густо, что Федор, с удивлением разглядывавший свой обрубок внизу, больше не видел своего противника.

Федор вдруг оказался в безграничной заснеженной тундре. Теперь он был здоров, не ранен и предстал в своем обличии среднего мира – невысокого худощавого старика с морщинистым лицом, большим лбом и пронзительным взглядом из-под густых сросшихся бровей. Он стоял, кутаясь в старый плащ, выменянный у русского геолога за пыжиковую шкуру. Распущенные длинные седые волосы бились по ветру.

Он пребывал посередине бесконечной пустыни и понятия не имел, что делать. Стоял страшный холод – Федор был привычен ко всяким морозам, но такого не испытывал никогда. Его волосы очень быстро заиндевели и образовали над его головой что-то вроде прозрачной переливающейся короны.

Он очень хорошо знал, куда попал – в загробный мир буни, возврата откуда нет и быть не может.

Федора охватило отчаянье.

Издалека донеслось побрякивание бубенца – кто-то ехал на олене. Федор до боли вглядывался в белую равнину, но не замечал никого – хотя бряцание становилось все ближе.

Вот оно, казалось, заполонило все вокруг, и Федор понял, что едет какой-то могущественный и, может быть, опасный дух. А то и бог.

Грохот был совсем близко, Федор слышал уже и храпы оленя – очень сильного молодого оленя. Но по-прежнему не видел никого.

И тут на него накатило понимание, что он никого и не увидит, что для него, шамана в девятом колене Федора Копенкина, зрелище это запретно. Но понимание это было почему-то мирным и радостным. Неожиданно сам для себя Федор упал на колени и опустил голову в снег.

Мимо промчался олень – шаман ясно слышал это. Некий порыв все же заставил его поднять лицо. И снова поспешно опустить и стоять на коленях до тех пор, пока бряцание бубенца не растаяло в снежных далях.

Но он на всю недолгую оставшуюся жизнь запомнил, что увидел он за тот краткий миг.

На него смотрел Сэвеки. Сэвеки был русским Богом – таким, каким его рисовали на иконах, висевших в церквах. Лицо Бога было спокойным и мирным. Федор ясно почувствовал, что Бог знает про него все, и будет судить его за все, что сделал он в своей странной жизни. Но произойдет это еще не сейчас.

Бог прямо сидел на олене и, казалось, быстрый ход зверя нисколько не влиял на Него. А в руках Его была маленькая трепещущая птичка, и Федор знал, кто она.

– Сэвеки Иисус Христос на оленчике везет душу мальчика обратно, – прошептал Федор и очнулся лежащим на земляном полу своего шаманского чума.

– Вставай, все самое интересное проспал, – расталкивал тоже приходящего в себя мальчика старый ученый луча. – Говорил же – не жри ты эти мухоморы.

Диким взглядом посмотрел Федор на уходящих из чума гостей, а потом пал в черную бездну безмолвия. Помощники, привыкшие к его обморокам после камлания, не беспокоили его до вечера. Потом все же забеспокоились и вернулись в чум. Федор был без сознания, стонал и метался. В таком состоянии он провел весь следующий день, очнувшись лишь к вечеру.

Русские пришли к нему попрощаться. Учитель мальчика хотел дать ему еще папирос и бутылку водки – кажется, он решил, что Федор замутил со своей болезнью, чтобы получить оплату побольше. Но шаман равнодушно отклонил подношение.

Ему было очень плохо – силы были на исходе и продолжали истекать из тела и всех его душ. Трудно было даже говорить. Но он обратился к Женьке, смотревшему на него сочувственно и – Федор видел это – с пониманием.

– Он тебе еще встретится, – почти прошептал шаман, и тут же понял, что мальчик и так знает это. – Кирэс не бросай, – продолжал он. – Чужой этого хочет, а ты его не бросай. Ни в каком мире.

– Почему? – спросил мальчик.

Ему и правда нужно было это знать.

Но шаман лишь слегка помотал головой.

– Я не знаю. Ты видел ТАМ Бога?

Женька пожал плечами. Федор понял, что из своего путешествия по мирам тот помнит немного.

– Я не знаю, поможет ли Он тебе еще. Будь сильным сам, – сказал шаман.

Мальчик кивнул. Да, он будет сильным.

Федор закрыл глаза и отключился вновь. Последнее, что он слышал, были слова старого луча:

– Что за чушь он там нес?

Федор прохворал весь остаток лета, думал, так и не оправится. Но потом все же ему стало немного легче. Как только смог сам передвигаться, собрал десяток оленей и ушел в тайгу. Путь его лежал в те места, где в юности узрел он схождение Дябдара.

Найдя в тайге небольшую падь, он поставил там чум и начал тяжелую работу. Торопился – знал, что времени у него немного. И ведь успел: ко времени, когда в воздухе закружились снежники, в тайге появилось нечто невиданное.

Федор воздвиг из бревен помост, на который поставил из жердей квадратную избу с четырехскатной крышей. Позади устроил «калир» – священного «оленя» из бревна, вроде того, что всегда стоял перед чумом, где он камлал.

На калир он поставил три локоптын, которые луча называют кирэс – три кирэс, каждый с тремя крестовинами поставил Федор.

Закончив труды, он отошел в сторону, без сил рухнул на припорошенный снегом пенек и полюбовался делом рук своих.

Федор поставил священный чум для русского Бога, скопировав его, как умел, с тех больших домов, в которых русские попы махали кадилами. Он и сам толком не знал, зачем он это сделал, но точно знал, что это было нужно.

Подумал, что на кирэс надо бы повесить жертву – свежеободранную шкуру оленя, как всегда делал его народ. Но поразмыслив, решил, что не стоит, отвязал оленей и поплелся в чум. Все тело ломило – к нему опять вернулась болезнь.

Он вновь долго не мог встать и спокойно думал, что скоро прямо из своего чума тихо отойдет в буни. Но ночью ощутил легкость в теле, встал и вышел под небо.

Мир засыпало снегом и залило лунным сиянием. Стояла глубочайшая тишина, даже духи замерли. Лишь изредка всхрапывали и скрипели снегом олени – они не убежали, так и рыли в пади ягель.

Федор долго стоял, словно купался под лунным светом. В голове его вертелись слова песни, которые говорил ему один луча. Раньше Федор считал их бессмысленными, но теперь они почему-то пришли к нему.

Черный чум.

Белый снег.

Звезд мерцанье.


Снежных нив

Перелив

И молчанье.


Все молчит,

Словно спит.

Сумрак, тени…


Черный чум,

Белый снег

И олени…*

Попрощавшись со знакомыми духами мусун, со своими духами-помощниками сэвен, с оленями, чумом и тайгой, Федор забрался под помост, лег головой к трем кирэс и стал ждать.

Страшный змей Дябдар все еще нависал над ним, и пасть его пламенела, но Федора уже подхватила и несла Небесная река.

И вот он уже в бесконечной заснеженной и морозной тундре мира буни. Порывы ветра сорвали с него ветхий плащ и всю остальную одежду, взъерошили и застудили волосы, которые снова поднялись над его головой прозрачной сияющей короной. Скоро Федор и сам весь обратился в ледяную статую, но не замечал этого. Он неподвижно ждал, когда издали раздастся побрякивание оленьих бубенцов. Ему было все равно, сколько он будет ждать…

* Николай Лесовский.

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 2 ноября 2029 года

Илона быстро шла по запорошенным снегом кривым переулкам. В этом году холода пришли слишком рано – набросились на столицу, как убийца из-за угла. Она отчаянно мерзла, безуспешно пытаясь закутаться в куцый черный дублет со стоячим воротником – модный, но страшно холодный. Ноги в узких сапожках на шпильках тоже задубели до нечувствительности.

Она с тоской вспоминала теплый и удобный салон своей аккуратной машины, уже неделю пребывающей в ремонте, из-за чего приходилось ездить в метро и мерзнуть на улице.

Впрочем, холод внес хоть какое-то разнообразие в свинцовую депрессию, которая оставалась с Илоной уже много месяцев.

Сначала она боялась, что сходит с ума, посещала врачей. Те советовали отдохнуть и выписывали кучу таблеток, которые она не принимала. И ей было неприятно сознавать, что доктора видят перед собой лишь молодящуюся старуху, уже начавшую съезжать в мутную пещеру деменции.

Но потом она уже хотела и правда сойти с ума – тогда все, что с ней происходит, можно будет объяснить бредом.

Разумеется, врачам она рассказывала далеко не все, хоть и понимала, что это неправильно. Но она просто была не в состоянии облечь ЭТО в разумные, непротиворечивые, понятные фразы.

А больше рассказывать было некому – Илона была совершенно одна. Родные и друзья или умерли, или были далеко, а тем, кто был рядом, она ничего не хотела говорить. Да и никогда не было у нее особенно много друзей. А молодые сотрудники музея смотрели на нее, как на историческую реликвию – с почтением и некоторым недоумением, что она, ученица и (шепотом) любовница самого ЕВК, все еще жива и даже похожа на женщину.

После смерти мужа Илоне стало казаться, что к одиночеству можно привыкнуть. Но не замечала, что оно буквально изливается из ее глаз, и окружающим это прекрасно видно. Не знала она и того, что необыкновенное это, жгучее одиночество чугунной болванкой лежало в ее душе и при жизни мужа, Антонио. Оно поселилось в ней много лет назад, одной трагической лунной ночью в Мексике, под безумный стон цикад.

Она до сих пор злилась на ЕВК… Женьку… Что он сотворил с ней?! Зачем ушел, что хотел сказать своим самоубийством?..

Если это, конечно, было самоубийством. Полиция расследовала дело добросовестно. Он шел к развалинам Чичен-Ицы по джунглям, долго, один раз останавливался, разжег костер, даже полежал. Жег в костре дерево и – Илона никак не могла понять и простить это – куски оленьей кожи.

В джунглях был заранее спрятан акваланг – следователи нашли пустой тайник. Очевидно, это сделал по его просьбе кто-то из местных.

Еще рядом с костром были обнаружены капли крови. Его крови. Видимо, он поранился, когда продирался сквозь джунгли. Кровавый след вел до самого сенота и там обрывался.

…Но почему он сжег кодекс? Он же ученый! Если решил уйти, почему не оставил эту потрясающую рукопись ей – лучшей ученице и… своей женщине?..

А может все потому, что рукопись была фальшивкой, созданной им самим в каких-то неведомых целях? Впрочем, она сама не верила в эту версию – хоть и видела кодекс мельком и лишь несколько секунд, была убеждена, что он подлинный.

Потом Женя пришел к сеноту, надел акваланг и – ушел вниз. Навсегда.

Говорили много чего. Например, что был пьян. Мексиканцы успели заметить, что их великий гость не отказывался от горячительных напитков. Рассказывали байку, как президент страны в знак уважения прислал ему роскошную огромную бутылку водки, и маститый русский ученый вместе с доставившим презент президентским адъютантом усидели ее прямо в номере гостиницы. Адъютанта пришлось откачивать медикам, а ЕВК был, как огурчик.

История, кстати, совершенно правдивая. И ничего удивительного – пил ЕВК много и часто. Но она никогда в жизни не видела, чтобы он терял от выпитого разум. Мог стать дурашливо веселым, или холодно ироничным, или угрюмо погруженным в себя. Но она никак не могла представить, что он в таком виде совершит самоубийственный поступок, вроде ночного погружения в сенот. Да и не был он пьян, когда пошел туда.

Илона была убеждена, что у Жени имелись веские причины сделать то, что он сделал. Но причины эти были непостижимы, и это увеличивало ее тревогу.

А еще его могли просто убить. Тайная возня спецслужб вокруг него была делом чуть ли не обыденным. Он несколько раз говорил ей, что чудом избежал ареста при жизни Сталина. Да и потом негласный надзор за ним продолжался – в его окружении постоянно возникали мутные личности, корреспонденция шла очень долго и приходила явно просмотренной, люди из «конторы» проводили с некоторыми его коллегами профилактические беседы. Что им за дело было до лингвиста и историка, чьи научные интересы если и касались политики, то лишь политики государств доколумбовой Америки, Илона никак не могла взять в толк.

Впрочем, она всегда подозревала, что Женя ей много чего не рассказывал о своей жизни. Да она, пожалуй, и не хотела знать слишком многого – порой его личность ее просто пугала.

Более того – Кромлехом явно интересовались не только агенты родного КГБ, но и их западные коллеги. В Мексике цэрэушники просто вились вокруг, как мухи. Потепление отношений ведь едва наступило, все спецслужбы еще работали согласно логики холодной войны. Илона помнила, что и дома происходили некоторые странные случаи, по поводу которых ЕВК вскользь бросал тревожащие намеки.

Но теперь-то, теперь что им надо – когда минуло уже сорок лет с того момента, как он исчез с лица земли?..

Она инстинктивно ускорила шаг – до дома было еще не близко, а прохожих по дороге почти не встречалось, все попрятались от мороза. Ей было не по себе, хотя трусихой она не была никогда. Неизвестно, что должно было произойти, чтобы Илона Максимовна впала в панику. Холодный рациональный ум ученого, привычка к систематизации и объективности почти не оставляли места страху. Разве что болезненной, изнуряющей душу тревоге…

В общем, у нее не было никаких разумных причин верить в то, что спинной мозг твердил ей всю дорогу – за ней все время кто-то шел, незаметно и настойчиво.

И еще меньше причин у нее было предполагать в своей жизни какую-нибудь фантастическую чертовщину. Такого просто не могло быть.

Но этот совершенно здравый и успокаивающий вывод разбивался о неправдоподобный, не вмещающийся в сознание факт – это все-таки было!

Тот скелет – был, и никуда от этого не деться. Сейчас он в Мехико, его исследования могли занять годы, но она уже знала, что ДНК погребенного не сохранилось. Значит, между нормальной жизнью и откровенным безумием оставался некий люфт. Илону это устраивало – она просто не желала доставать из тайного места прядь жестких черных волос, проводить анализ и сравнивать их ДНК и древних, принадлежащих Бог знает кому костей.

Так было спокойнее. Но ведь, помимо костей, были еще и тексты гробницы. Сейчас несколько специалистов пытались расшифровать сложные фразы, слова в которых были по большей части понятны, но смысл их от исследователей ускользал напрочь. Кроме как от нее, Илоны. Ей казалось, что она прочитала послание, но рассказать кому-нибудь из коллег об этом было немыслимо.

Помимо прочего, ЕВК разработал этническую семиотику – междисциплинарное направление, ставшее удобным инструментом при дешифровке древних текстов. Да, собственно, любых текстов. Суть его была в том, что каждая конкретная культура вырабатывает собственные модели передачи информации. В это входит не только система написанных знаков, но и, скажем, мимика, жестикуляция, речь, обряды, ритуалы и так далее. Адекватное понимание древнего текста без знания и учета этого контекста невозможно. Даже если прочитаешь написанные знаки и поймешь обозначенные ими слова, смысл всего текста может остаться загадкой или, что значительно хуже, окажется неправильно понятым.

Потому для лингвиста-дешифровщика критически важно знание и понимание истории народа, создавшего письмена, над которыми он работает. Но что, если… этот контекст представляет собой микрокультуру, возникающую в процессе общения отдельных человеческих особей?.. Ведь двое близких всегда имеют общие воспоминания, которые правильно интерпретировать могут одни они, понятные лишь им двоим словечки, ритуалы и жесты.

Ерунда? А вы попробуйте «расшифровать» записку, написанную вполне понятными вам словами любящей женой мужу, с которым она уже лет тридцать в браке. Если вы не знакомы с той четой, причем, весьма близко, текст может показаться вам бредом.

«Кошка Лона» называл он ее, и это были первые слова из гробницы Кукулькана, которые она расшифровала. Это стало для нее тем же, чем для Шампольона имена Птолемея и Клеопатры на Розеттском камне. Люди, которые безуспешно пытались понять тексты сейчас, могли вечно ломать голову над тем, что значила фраза: «Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот». Это знала только она, Илона. Или ей казалось, что знала…

Она ясно осознавала, что первоначальная ошибка повлечет за собой ошибочное прочтение всего текста. Так уже бывало в их работе, например, при расшифровке надписей протоиндийской цивилизации. И если «кошку Лону» подсказало ей ее безумие, все остальное, что она узнала из надписи, было смысловой трухой, не имеющей никакого значения.

Ну и пусть!

Илона даже остановилась и яростно выпрямилась.

Она хотела, чтобы надпись имела тот потрясающий смысл, который открылся ей. И пусть даже это всего лишь привет от прогрессирующей паранойи и будущей жизни в скорбной палате психбольницы!

За ней шли!

Теперь она была уверена в этом на сто процентов. Смутный силуэт мелькнул в задрапированном холодными тенями дальнем конце переулка. И, кажется, застыл там, уловив движение Илоны.

Страх рвался из нее, но она подавила его усилием воли. Делая вид, что устраняет какой-то непорядок под одеждой, быстро огляделась. Дома были нежилыми, сплошь занятыми офисами. Кое-где еще горел свет – значит, там еще сидели припозднившиеся сотрудники. На крики кто-то может выглянуть и вызвать полицию. Но вопрос, что с ней успеют сделать до того, как придет помощь…

В переулке никого – что удивительно даже для такой холодной погоды и позднего вечера пятницы.

Кажется, скрывшийся в тенях стал двигаться – негромкий звук пошел гулять в ледяном воздухе по переулку, отражаясь от желтых стен.

Полицию могла вызвать и она сама. Илона поглядела на перстень с телефоном, компьютером и еще несколькими приспособлениями. Двумя движениями можно включить на виртуальном мониторе тревожную кнопку, и тебя тут же засекут через спутник.

Ну и что она скажет наряду? «Меня преследует темный силуэт»?..

«Илонка, у тебя едет крыша», – сообщила она самой себе.

До дома оставалось два квартала, как-нибудь доберется.

Она двинулась дальше, спиной ощутив, что преследователь тоже начал движение.

Ничего, осталось немного…

Правда, сейчас будет совсем уж узкий темный проулок, наклонно идущий к калитке у ее дома. Тот был за углом, отчего проулок отсюда казался тупиком.

Сняв перчатку, она нащупала перстень, в котором, помимо прочего, был и ключ от калитки. Призрачный квадрат общего для всех гаджетов монитора замерцал перед ней в полутьме.

Густые тени в конце проулка вдруг зашевелились, исторгнув из себя две фигуры.

А за спиной послышались быстрые шаги. Кто-то почти бежал к ней.

Зубами сорвав перчатку со второй руки, она ткнула пальцем в уже выведенную на монитор тревожную кнопку.

Кнопка должна была запульсировать красным цветом, но продолжала оставаться серой, не активной.

На нее напали сразу с двух сторон, резко и молча – так опытный убийца молниеносно бьет ножом в сердце.

Только они ее не убили.

Подбежавший сзади сдавил горло удушающим захватом. Илона действовала на автомате – попыталась уйти вниз, одновременно изо всех сил ударив ногой в возникшую спереди тень.

Похоже, удар оказался удачным – она ощутила, как каблук погружается в податливую плоть и услышала болезненный вскрик. Но второй подскочивший спереди (к ее мимолетному удивлению это бы негр) резко ударил ее под дых, она задохнулась и на мгновение отключилась. Задний продолжал давить на сонную артерию. Перед глазами все поплыло.

Последнее, что она увидела – приближающуюся руку со шприцем.

Настал мрак.

Впрочем, очнулась она, кажется, очень скоро, не сразу поняв, что диспозиция резко изменилась.

Илона сидела на припорошенном снегом асфальте и, судорожно пытаясь отдышаться, с отчаянным недоумением смотрела на кипевшую вокруг нее схватку.

Несколько мужчин молча и ожесточенно дрались между собой. Слышались лишь хрипы и звуки быстрых ударов.

Илона слегка повернула жутко саднящую шею и увидела прямо рядом с собой совершенно спокойное лицо, невидящими глазами вперившееся в мутные небеса. Судя по всему, это был тот, кто схватил ее сзади. И, судя по всему, он был мертв!

Ужас происходящего окончательно дошел до нее, она резко вскочила и без памяти бросилась вниз по проулку, к калитке в решетчатой ограде.

Не заметив, что та была открыта, Илона пробежала до подъезда, на ходу активировав ключ от него.

Лишь закрыв за собой двери квартиры и привалившись к ним спиной, она ослабла и приготовилась бессильно сползти на пол. Но ее ожидало новое потрясение.

В темноте она осознала, что квартире царил явный беспорядок, чего у аккуратной до невроза Илоны Максимовны не могло быть по определению.

Не глядя щелкнув выключателем, она потрясенно обозрела разгром – перевернутую мебель, вывороченную из шкафов одежду, валяющиеся на полу книги.

«Искали, искали, искали!» – билось в голове у Илоны.

Теперь она знала, чего хотели напавшие на нее. И что они не нашли в ее квартире – потому что она всегда носила это с собой, не доверив ни тайникам, ни компьютеру, откуда стерла все рабочие файлы расшифровки.

Еле передвигая ватными ногами, она прошла на кухню. Как ни странно, там разгром был гораздо меньше. Конечно, все шкафчики были нараспашку, но битой посуды Илона не увидела.

Достав из шкафчика не тронутую злодеями початую бутылку коньяка, она щедро плеснула в стакан и сразу выпила. Саднящее горло обожгло огнем, но тут же стало легче. Не присаживаясь, она налила и выпила еще. Потом рухнула на табурет.

Посидев несколько минут, расстегнула куртку и блузку. На свет появился небольшой кожаный мешочек, висевший на шнурке у нее на шее. Оттуда она достала сложенный в несколько раз лист и развернула его.

«Кошка Лона. Тебе страшно и ты не веришь, но ты знаешь, что это я. Я не сделал то, что сделал. Во все это время [всегда?] мы должны быть [были?] вместе. Что такое время?.. Я не знаю. Все изменилось, но ты этого не понимаешь. Я хочу, чтобы ты встретила меня и прошла сквозь [великую вагину или перепонку перехода] к Болон Йокте. Прости. Прощай. Живи».

Ей казалось, что это адекватный перевод текстов из гробницы Кукулькана. Хотя он все равно оставался загадочным. Время?.. Не сделал то, что сделал?.. Великая перепонка-вагина?.. Чушь какая!

Но текст послания был именно таков – она подошла к расшифровке со всем профессионализмом, вложенным в нее ЕВК.

Конечно, смысл перевода был общим. Илона расставила знаки препинания и вычленила предложения по своему разумению. Кое-чего так и не смогла понять, например, к чему там был упомянут Болон Йокте. По всей видимости, он был важен захороненному там… правителю.

И что за слова стояли перед именем бога? «Пещера, вагина, перепонка, небо»… Что-то любовное? Или нет?.. Перерождение, может быть?..

Тепло от коньяка расплывалось внутри, она почти успокоилась, вновь перечитывая потрясающие строчки, пытаясь уяснить их до конца.

На пальце вдруг стал резко пульсировать телефон.

Илона с ужасом, как на ядовитую змею, смотрела на разгорающийся и потухающий в ритме звукового сигнала искусственный рубин.

Потом вскочила, не принимая вызов, повернула конфорку газовой плиты и поднесла драгоценную бумагу к голубым язычкам пламени.

Лист сгорел быстро. Она держала его, пока было возможно, потом скинула остатки в раковину и смыла сильной струей из крана.

Телефон затих.

Все. Теперь содержание надписи гробницы знает одна она. И не скажет никому. Никогда и ни за что.

Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года

Порой сирена цикад становилась невыносимой, однако Евгений всю жизнь умел абстрагироваться от внешних обстоятельств и почти не замечал раздражающие звуки.

С час он шел от отеля по дороге, потом свернул в лес. Ходил он здесь раньше всего один раз, но не сомневался, что найдет путь к сеноту. Да и сельва здесь была довольно обжитой, со множеством протоптанных туристами и местными тропинок.

На дороге ему все время встречались шумные подвыпившие мексиканцы в жутких личинах черепов – отмечали Día de los Muertos*. Белые оскаленные лики масок, призрачно теплящиеся в фонариках свечи, гитарные переборы под луной создавали жутковатую потустороннюю атмосферу. На которую ЕВК, впрочем, не обращал ни малейшего внимания.

Но в чаще было тихо. Огромная луна висела над деревьями, словно чудовищный фонарь. В ее свете продираться сквозь растительность было легче, однако лес приобрел вид необычный, даже несколько инфернальный.

Вокруг витали странные запахи, не менее странные звуки порой доносились из чащи.

Кромлех не обращал на все это внимания. Он предчувствовал конец очень долгого пути и был поглощен этим ощущением.

Одновременно в нем роились десятки других мыслей. В основном об Илоне. Печаль от того, что он должен был ее оставить, давно притупилась. Он ведь уже много лет, еще до их встречи, знал, что рано или поздно пройдет по этим тропинкам. Сейчас он раздумывал над их последним разговором. Стоило ли показывать ей кодекс, ничего не объясняя?..

Наверное, стоило. Правду она все равно не воспримет – слишком рациональна пока, слишком полагается на твердые факты. Когда-нибудь именно это заставит ее пересмотреть свои взгляды, но пока все, что он мог рассказать ей, скорее, побудило бы ее позвонить психиатрам и с печалью передать своего пожилого учителя их попечению.

Он ведь и сам очень долгое время не мог вместить в себя истину – несмотря на все знаки, которые судьба – или кто-то еще – посылала ему с юности. Но все это настолько невероятно…

С того самого дня, когда, вернувшись из Калининграда, он остался один в квартире своих родителей, раскрыл пенал и погрузился в созерцание добытого им фантастического документа, его работа над древним текстом не прерывалась. Чем бы он ни занимался днем, как бы крепко ни спал ночью, пьяный был или трезвый – знаки рукописи все время оставались с ним, и в подсознании шла титаническая работа.

Он всегда считал труд лингвиста сродни археологии: доходишь лопатой до культурного слоя, а потом долго-долго кропотливо работаешь совочком, ложкой, кистью, зубной щеткой, да хоть зубочистками – проявляя обломки ушедшей жизни. А потом собираешь из них целый предмет – сначала мысленно, а затем и в реальности, проникаешь в его суть и так порой возрождаешь канувшие в небытие империи.

Вместо совков и кистей он использовал мощную способность к анализу и не меньшей силы интуицию.

Дела пошли быстрее, когда ему в руки попали копии трех известных майяских кодексов и книги монаха де Ланды, который первым начал расшифровку письменности майя, пользуясь знаниями ее живого носителя. Брат Диего даже составил майяский алфавит – как позже выяснил Кромлех, совершив роковую ошибку, ибо индеец, с которым монах работал, записывал иероглифами не звуки, а названия испанских букв.

Разумеется, эти тома невозможно было просто так взять ни в одной библиотеке СССР, да и мира тоже. Их копии делались адресно и ходили среди узкого круга специалистов. Но однажды профессор Столяров попросил Кромлеха остаться после занятий в аудитории. Вынув из-под своего стола, он передал Женьке грязноватую авоську с объемистым пакетом внутри.

– Держи, пригодится, – коротко сказал он.

В свертках были копии всех трех кодексов и книги Ланды. Евгений никогда не спрашивал учителя, где тот их достал – знал откуда-то, что не стоит.

Погрузившись в воспоминания, ЕВК не заметил, как дошел до места, где Антонио по его просьбе спрятал акваланг – под лежащим трухлявым стволом. На дереве, стоящем рядом, был вырезан большой крест, чтобы пометить тайник.

«Хороший он парень», – думал Евгений, извлекая части снаряжения.

Когда ЕВК летел в Мексику, он, конечно, понимал, что без помощника ему там задуманного не совершить. И вновь судьба послала восторженно внимающего ему молодого мексиканского ученого, ходившего за русскими хвостом. Антонио все сделал четко, без лишних вопросов, и ничего никому не разболтал.

До того, как он подойдет к сеноту, ЕВК должен был совершить нечто очень важное. Время на это еще было. Отойдя на полсотни шагов от тайника, он собрал валежник и развел небольшой костер. Присел, вытащил из-за пазухи заветный пенал, раскрыл и извлек кодекс.

В рваном свете от язычков пламени причудливые фигурки на ветхой коже, казалось, двигались. Они подпрыгивали, качали головами, глумливо вываливали языки. Он не лгал Илоне, говоря, что ключ к расшифровке ему дали картинки – и они тоже, конечно. И алфавит Ланды, который просто надо было правильно использовать. Дело пошло, когда он окончательно понял, что знаки эти не идеограммы – они обозначают слоги.

Но все равно на расшифровку первых слов ушло много лет. Это была кропотливая, почти бухгалтерская работа: чтобы зафиксировать значение того или иного знака, нужно было найти его в нескольких местах и получить осмысленные фразы. Да еще с условием, что знак читается одинаково.

Постепенно он понял, что слово «че» означает «дерево», а «чель» – «радуга», и что это имя богини Иш-Чель. Тут как раз и помогли картинки – было известно, что эта богиня плодородия традиционно изображалась сидящей с кроликом на коленях в обрамлении абстрактного символа луны… Но всего этого было мало – в конце концов, отдельные слова прочитали и его предшественники. Нужно было, например, овладеть шрифтом и индивидуальным почерком писцов майя – вариантов написания иероглифов было много. Надо было разделить корни и остальные части слов, а затем проанализировать, насколько часто повторяются и как сочетаются знаки. И еще много чего надо было сделать.

За это время в жизни Евгения изменилось многое – умерли родители, их питерскую квартиру пришлось разменять. Он получил однокомнатную в новостройке, но не любил ее и предпочитал жить в крохотной каморке, выделенной ему Музеем этнографии народов СССР, куда его устроил Столяров после окончания университета.

Работа у него там была не пыльная… вернее, как раз пыльная, но легкая – в основном он выбивал коллекционные туркменские ковры. Это занимало примерно полчаса. Все остальное время сидел в своей каморке и работал над текстом. И пил – он давно уже обнаружил, что алкоголь помогает думать и решил, что такое чудесное свойство перевешивает весь вред, который он может принести. Ну и расслабляла его водка, что при напряжении, в котором он пребывал многие годы, было великим благом.

Частенько к нему присоединялся за бутылкой старший научный Лев – тоже пристроенный в музей на малообременительную должность ради того, чтобы иметь жилье и возможность для научной работы. Он был сыном очень известных поэтов, отец расстрелян в 20-х за контрреволюцию, а на мать как раз в это время обрушилась вся тяжесть неудовольствия советской власти. И сам Лев недавно освободился из лагерей. Вернуться в Питер ему помог фиктивный (а может, не совсем фиктивный) брак с одной влиятельной в музейном мире дамой.

Несмотря на то, что Лев был значительно старше Женьки, общались они вполне по-приятельски, порой усиживая за вечер не две и не три бутылочки. Евгению нравилась образная речь друга и его потрясающая эрудиция в истории и географии. У Льва были интересные идеи по поводу возникновения и развития этносов – Евгений с ним порой соглашался, а порой яростно спорил. В полутемной каморке космами висел дым крепких сигарет Льва, папирос Евгения и алкогольные миазмы, частенько звучали непечатные фразы. Теперь ЕВК думал, что это было самое счастливое время в его жизни.

Правда, Лев вскоре ушел из его жизни – был в очередной раз арестован и посажен, на сей раз в порядке идеологической кампании против его матушки. После освобождения он вернулся в Ленинград, несколько раз они с Кромлехом мельком виделись, но дружбу не возобновили.

И именно Лев догадался о значении самой важной майяской фразы в жизни ЕВК. Во время очередных посиделок в каморке Евгений показал другу перевод слов из СВОЕГО кодекса, который он уж начал немного понимать. Конечно, он не сказал, откуда взял эту фразу, лишь выложил на стол бумажку, на которой записал расшифрованные слова, по отдельности совершенно ясные, но общий смысл которых ставил в тупик: «Знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг». В кодексе это выражение повторялось несколько раз.

Взглянув на бумажку, Лев расхохотался так, что поперхнулся сигаретным дымом и потом долго откашливался. Евгений глядел на него с недоумением.

– И чего ты ржешь? – спросил он.

– А ты не понимаешь? – Лев глядел на него с веселым недоумением. – Или издеваешься?

– В смысле?

– В смысле, что ты подсунул мне кальку своего имени, – Лев опять захохотал. – «Знатного рода мужчина» – буквальный перевод имени Евгений. А «его семья зовется», то есть, носит фамилию… Какую?

– …

Евгений произнес в прокуренное пространство каморки несколько очень сильных слов.

– «Священный каменный круг». Кромлех! – договорил он за Льва.

– Вот именно, – продолжал посмеиваться тот. – Но признайся, что ты хотел меня разыграть – майя уж точно не стали бы твое имя записывать.

– Точно, поймал, – машинально ответил Евгений, пытаясь осознать свалившееся на него невероятное открытие.

Ему стоило больших усилий перевести разговор в другое русло, незаметно убрав листок со стола. Впрочем, было уже поздно, и вскоре Лев, покачиваясь, отправился восвояси.

А Евгений остался наедине с чем-то огромным и необъяснимым.


* День мертвых (исп.)


Кодекс Кукулькана. Перевод Евгения Кромлеха

Пишу я, владыка-жрец Кукулькан, в день 9.8.11.6.10, и 13 Ок, и 18 Кех, тебе, [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг].

Я – это ты. Ты сын мой и отец. Порожденный тобой, я тебя наставляю.

Я Кукулькан, я [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг].

Сейчас ты не я, но мной станешь.

Ты, [знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг], придешь через изнанку мира, сквозь [вагину или великую перепонку перехода], где [рот колодца колдунов воды].

Ты уйдешь к [богу] Болон Йокте, где нагваль.

Ты будешь один.

Я не был один. Я плавал в воде. Она плыла со мной. Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот.

Иш-Таб забрала ее.

О, моя жена. Я плачу.

Скажу сыну, чтобы написал это [для нее] в моей гробнице.

Тебе не избежать Болон Йокте, но ты противься неизбежному. Приди назад и круг нарушь.

Нагваль хочет взять тональ.

Я помню тональ, я помню нагваль. Я помню круг.

Чтобы ты помнил круг, пишу тебе это.

Прочеркни круг крестом.

Бойся орла. Бойся орла.

[Знатного рода мужчина, его семья зовется священный каменный круг], это понял [пума этой земли, сын писцов]. [Форма приветствия] ему.

Не бойся орла.

Евгений Валентинович Кромлех. Мексика. Чичен-Ица. 2 ноября 1990 года

Приходилось принять немыслимое – то, что в документе, которому тысяча четыреста лет, написано его имя. Что это письмо, адресованное из прошлого ему самому. Хотя на самом деле это было не самым трудным – Евгений слишком часто встречался в своей жизни с невероятным, чтобы сразу же отбрасывать мистические объяснения.

Да и в мистике ли было дело?.. Он понимал, что свойства времени не познаны и бесконечно сложны. Конечно, «машина времени» – это фантастика, которую он, впрочем, тоже любил почитывать на досуге. Но кто поручится, что время не может повториться или пойти назад?

Принцип Шерлока Холмса – отбрось все невозможное, и оставшееся будет истиной. Какой бы невероятной она ни была. Кромлех поступил именно так.

Значит, это письмо действительно ему. Дополнительным доказательством была предпоследняя фраза. Львы в Америке не водятся, а вот пуму там часто называют горным львом. То есть, в кодексе содержалась прямая просьба передать привет Льву, сыну писателей… Чего Кромлех, кстати, так и не сделал, и чувствовал за это вину.

Итак, человек по имени Кукулькан, жрец-правитель, названный в честь бога – пернатого змея, одного из создателей мира, написал кодекс 2 ноября 604 года. Если верить Кукулькану, а не верить ему у Кромлеха причин не было. И этот самый Кукулькан утверждал, что он, Евгений Кромлех, придет куда-то через некую изнанку мира.

Для ЕВК миновали долгие годы раздумий и изучения майяской цивилизации – заочного изучения, поскольку Кромлеха не выпускали за границу. Его благонадежность и лояльность советской власти была под большим сомнением, он вообще иной раз думал, что в компетентных органах попросту не понимали, что с ним делать. Но теперь Евгений знал все, что было возможно, о сенотах и лабиринте заполненных водой пещер под Юкатаном – гидросистеме, на которой возникла цивилизация майя.

Так что документ гласил, что он войдет куда-то через эти самые пещеры – «изнанку мира». Причем, в определенном месте, ибо фраза «рот колодца колдунов воды» обозначало город Чичен-Ица. Вероятнее всего, речь в документе шла о расположенном там Священном сеноте – неподалеку, кстати, от пирамиды бога Кукулькана…

Это знание окрасило предшествующие годы неким грозным ожиданием. Евгений ни на минуту не усомнился в том, что надо сделать именно так, как написано в кодексе. А как иначе? Конечно же, он сделает все, чтобы попасть на Юкатан, погрузиться в сенот и войти… Куда?

Болон Йокте обозначал Марс. Очевидно, это указание на какие-то астрологические обстоятельства – майя без них не могли жить, все свои действия сверяя с движением звезд и планет.

Иш-Таб, богиня самоубийства, сидящая на ветвях Древа жизни и препровождающая души самоубийц в Шибальбу?.. Майя почитали суицид доблестью, но это мало что давало для уяснения, к чему она там был упомянута.

А вот «великая перепонка перехода», она же почему-то вагина… Кромлех не был уверен, но каждый раз, когда он перечитывал эти слова, в нем вспыхивало воспоминание из юности: огненно пульсирующая багрово-оранжевая клякса, разлившаяся в центре совершенного мрака. И вспыхивающие в мозгу слова: «Ненго», «Двери», «Мембрана».

Эти слова все прошедшие годы звучали и в его странных снах, когда он раз за разом оказывался перед огненным входом в неведомое, рвался туда, но всякий раз просыпался в самый последний момент.

Он называл ЭТО Мембраной – за неимением лучшего названия. Когда попадет туда, станет видно, что это такое. А что он туда попадет, Кромлех не сомневался ни на минуту.

…Луну скрыли тучи, и сразу же на сельву рухнул мрак. Настало безмолвие – почему-то разом примолкли цикады и ночные птицы.

Кромлех пошевелил горящие в костре ветки пеналом от рукописи и – бросил его в костер. Старое дерево принялись лизать жадные язычки, оно затлело и вскоре стало огненной плотью костра.

Евгений задумчиво смотрел на оставшийся в его руках кодекс.

«Ягуарунди-женщина, ее зовут женский грот»…

Он знал, про кого это написано. И не хотел думать о смысле этой части рукописи.

Он познакомился с Илоной, когда кодекс уже был почти расшифрован, но долго не мог понять, что это именно она – Кошка Лона. Представить себе не мог, что его поздняя любовь станет ноющей раной, зияющей впадиной на его странном, невероятном, но для него неизбежном пути. А когда понял, было уже слишком поздно.

Кодекс гласил, что они расстанутся – остального он просто не понимал. Но то, что позвать ее с собой было невозможно, что она попросту не восприняла бы его откровения – по крайней мере сейчас, для него было очевидно. И он оторвал ее от себя. Сделать это оказалось трудно – гораздо труднее, чем он думал. Но он это сделал.

Коротким движением Кромлех решительно швырнул рукопись в умирающий костер. Огонь сразу охватил древнюю кожу. Она быстро скукожилась и растворилась в пламени – как вся прошлая жизнь Кромлеха.

– Рукописи не горят, говорите?.. – вполголоса произнес он.

Его вдруг настигла чугунная усталость. Решив отдохнуть минут пять, прежде чем идти к сеноту, он устало опустил затылок на баллоны акваланга. Однако тут в темноте зарослей хрустнула ветка. Потом еще. Кто-то шел к нему.

Евгений сразу сбросил сонливость и встревоженно поднял голову – ему совсем не улыбалось встретиться сейчас с браконьером или, что гораздо хуже, одним из смотрителей археологического комплекса. Впрочем, скорее всего, это был какой-то загулявший на День мертвых крестьянин, бредущий лесом с кладбища в родную деревню.

Однако это был не крестьянин, не браконьер и не смотритель. Из-за хаоса кустов, трав и деревьев, мрачно обступивших умирающий костер, вышел…

– Антонио?.. – удивленно воскликнул Евгений.

– Добрый вечер, дон Эухенио, – поклонился молодой человек.

Тони нравился Евгению Валентиновичу своей искренней преданностью науке и, что греха таить, нескрываемым восхищением, которое юноша проявлял по отношению к нему самому. Это было приятно. Куда менее приятны Кромлеху были страстные взгляды, которые, как он пару раз заметил, Тони бросал на Илону. «Ну что же, дело молодое», – решил пожилой ученый и просто забыл об этом, ибо в Илоне был абсолютно уверен. Тони был полезен в переговорах с местными и уже не раз решал разные закономерно возникающие в чужой стране проблемы.

Но сейчас Антонио был каким-то другим – более серьезным, даже зловещим. Или это мрачные джунгли и блики огня на его лице производили такое впечатление?..

«Стоп, а Антонио ли это?» – вспыхнула в Кромлехе мысль, когда он понял, что черты лица молодого человека словно бы расплываются, текут, превращаясь в нечто совсем иное.

Лицо пришельца больше не имело ничего общего с лицом мексиканского аспиранта. Перед Кромлехом стоял невысокий, слегка полноватый латинос неопределенного возраста, но явно далеко уже не юноша. Одет он был во что-то черное, имел копну роскошных кудрей в цвет костюма, из-под которых посверкивали живые глаза. На лице его имела место доброжелательная улыбка, открывающая вульгарные золотые коронки на передних зубах.

Пришелец явно ожидал, когда Кромлех соберется с мыслями. А тот ощущал дрожь в теле и мерзкий кислый привкус во рту.

«Боюсь, что ли? – удивленно спросил себя Евгений. – Зачем?.. Что меня еще может здесь напугать?»

Страх ушел мгновенно, и Кромлех четко и без дрожи в голосе сказал незнакомцу:

– Я вас знаю. Вы были на всех моих выступлениях в Мексике.

Он действительно запомнил этого малозаметного человека – Бог весть почему. Может, потому, что тот всегда сидел в заднем ряду и молча слушал выступление с такой же, как сейчас, несколько отстраненной влажной улыбкой. Кромлех, привыкший к секретной свистопляске вокруг себя, подозревал, что это то ли представитель местных органов, то ли агент ЦРУ или еще какой подобной конторы. Однако странный слушатель ни разу не подошел к нему, чтобы завести разговор.

Незнакомец вновь слегка поклонился в знак согласия.

«Не хватало еще сейчас с сексотом разбираться», – с тревожной досадой подумал Евгений.

– Кто вы? – спросил он довольно жестко.

– Меня зовут Карлос. Карлос Кастанеда, – ответил господин.

Слова, выходившие из его большого рта, были довольно благозвучны, но тон казался несколько слащавым.

Илона Линькова-Дельгадо. Россия. Москва. 31 декабря 2029 года

Новый год Илона Максимовна встречала в одиночестве. Трагедией для нее это не являлось ни в малейшей мере. Она даже ощутила некоторое облегчение, осознав, что в ночь с 31-го на 1-е останется в своей квартире одна.

После нападения жизнь ее спокойнее не стала. Она, конечно, заявила о нем в полицию, хотя тут же поняла, что «расследовать» преступление там будут чисто формально. В общем-то, ничего другого она и не ждала – было ясно, что жуть вокруг нее курируется спецслужбами, и полицейские, скорее всего, лезть в это не станут.

Однако с того страшного вечера ничего экстраординарного больше не происходило. Илона ездила в институт, по делам и по магазинам, не замечая слежки. Не было странных звонков, подозрительных писем – вообще ничего. Можно было подумать, что после того кризиса темные силы оставили ее в покое.

Правда, сама она так не думала.

Иногда ей даже хотелось, чтобы это обманчивое спокойствие взорвалось – ожидание неведомой беды было невыносимым. И в Москве у нее не было абсолютно никого, кому она могла бы рассказать о том, что с ней происходит. Она перебирала имена и лица знакомых, иные из которых считались ее друзьями, и отбрасывала – каждый мог оказаться врагом, каждый…

Возможно, так начиналась паранойя.

Если бы был жив Тони!..

Вероятно, почувствовав такое ее настроение, многие из тех, с кем она общалась, сами стали от нее отдаляться. Илону это не волновало.

Именно поэтому сейчас она сидела в одиночестве. Конечно же, ее приглашали на ночь в разные веселые места, но она отказалась от всего. Это было нечто вроде агорафобии – ей было страшно среди толпы, в которой каждый мог иметь по отношению к ней недобрые намерения.

Потому же не полетела она и в Мехико, куда ее звали тамошние коллеги и друзья Антонио. Перспектива двухнедельного разгульного карнавала приводила ее в ужас. А главное, она просто боялась попасть на землю, по которой шел в последние свои минуты Евгений… Поездка ведь обязательно включит в себя посещение Чичен-Ицы. Увидеть проклятый сенот – это приводило ее в ужас. Так же, как стоявший теперь рядом с ним памятник Жене. Он был изваян по своему самому известному фото с кошкой на руках, но половина его лица, согласно древним местным художественном традициям, представляла из себя голый череп. Выглядело это жутко. Нет, только не туда!

Илона Максимовна с тоской поглядела на гору покупок, которую надо было разобрать, на зачем-то купленную маленькую елочку. С детства усвоенные обычаи сидели крепко, хотя, казалось бы, какая уж тут елка…

Со вздохом встав, она налила воды в кувшин, поставила елочку, достала тоже сегодня купленные игрушки, гирлянду, и стала украшать деревце. Невинное детское занятие несколько упокоило ее и к тому времени, как елка преобразилась, замигав разноцветными огоньками, Илона была в уже почти умиротворенном настроении.

Настроив экран компьютера таким образом, чтобы он всегда был перед ее глазами, куда бы она не повернулась, она включила режим телевизора и предалась еще одной традиции, в сто пятидесятый раз хихикая над любовными приключениями Жени Лукашина.

«А ведь сволочь он изрядная, этот добрый доктор», – мелькнула у нее мысль, каждый раз посещавшая ее при просмотре этого фильма. И тут же, как всегда, забылась.

На экране появилась заставка: «Новогоднее обращение господина председателя Государственного совета Российской Империи». На фоне кремлевских башен с двуглавыми орлами возник вечно молодой регент.

– Дорогие друзья! На пороге новый, 2030-й год… – полилась плавная речь.

Рассеянно слушая о том, что «Новый год – это, прежде всего, семейный праздник, отмечаемый нами, как было в детстве: с подарками и сюрпризами, с особой теплотой, с ожиданием важных перемен, которые обязательно придут в нашу жизнь», Илона погрузилась в совсем не типичное для нее медитативное состояние. Только вместо мантры в голове ее бесконечно прокручивалась неизвестно к кому обращенная фраза: «Пожалуйста, пожалуйста, чтобы это все разрешилось, пожалуйста, в следующем году чтобы все!..»

«Мира и процветания нашей великой Империи, нашей любимой и единственной России! Слава Государыне! Будьте счастливы! С новым годом!» – как всегда, со сдержанным пафосом завершил регент.

Грянуло «Боже, царя храни», и Илона спохватилась, что не открыла шампанское. С этой задачей она справилась только в последний момент, вылив на себя лишь чуть-чуть. Торопливо глотнув из бокала, она поставила его на столик и съела тарталетку с черной икрой из снеди, купленной к празднику в ближайшем супермаркете.

Есть, впрочем, не хотелось вовсе. И вообще вновь явилась тягучая тоска. Илона плеснула в широкий стакан немного коньяка, выпила залпом, закусила виноградинкой и принялась парить вейпом, следя вполглаза, как на экране кривляются дряхлые шоумены, развлекавшие еще ее маму.

Так прошла пара часов. Бутылка «Камю» опустела более чем на четверть, и Илона почувствовала, что теперь в состоянии отойти ко сну. Впрочем, памятуя о мучившей ее в последнее время бессоннице, подстраховалась таблеткой реланиума.

Однако сон не шел. Илона яростно ворочалась с боку на бок, пихала кулаком подушку, стараясь придать ей более удобную конфигурацию – все было напрасно.

Постепенно женщина впала в странное состояние не сна и не бодрствования. В голове ее, словно облака пара, лениво клубилась разнообразные причудливые образы. И они все чаще принимали эротическую окраску. После смерти Антонио Илона не была с мужчиной, несмотря на то, что выглядела гораздо моложе своих лет и до сих пор отмечала откровенные взгляды представителей противоположного пола. Работа заменила ей все прочие отношения. Вот только с годами она обнаружила, что либидо к старости никуда не девается – желания только лишь глубже скрываются в подсознании и могут мощно выплеснуться в таком вот расслабленном состоянии.