«Железнодорожные вагоны…»
Железнодорожные вагоныв тамбуры затаривают тьму.Станции, окурки, перегоны,переезды. Слуху моемумузыкой далекий этот скрежеткажется. Вольфрамовая нитьлампочки кому-то перережетгорло или вены – не зашить.И не надо. Поздно. Умирая,не давала мне заснуть всю ночьмýзыка? музы́ка? – я не знаю.Но ничем, ничем ей не помочь.
«Руки в брюки и шарфик на шею…»Руки в брюки и шарфик на шею.Узелочки ленивого дыма.Мы умрем и уже хорошеем,и канаем вразвалочку мимо.Плащичок нараспашку и ворот.Ухмыляясь, прилипла к губампапироска. Единственный Городесть на свете – мы встретимся там.На каком-то с последним трамваемзатихающем насмерть проспекте.И из горла слова выбираемпри безжалостном, вспыльчивом свете.Это зрячие ночи под векитак и просятся, выход ища.Но над нами музы́ка навекиза поэзию, дружбу и сча…
Руки в брюки и шарфик на шею.Узелочки ленивого дыма.Мы умрем и уже хорошеем,и канаем вразвалочку мимо.
Плащичок нараспашку и ворот.Ухмыляясь, прилипла к губампапироска. Единственный Городесть на свете – мы встретимся там.
На каком-то с последним трамваемзатихающем насмерть проспекте.И из горла слова выбираемпри безжалостном, вспыльчивом свете.
Это зрячие ночи под векитак и просятся, выход ища.Но над нами музы́ка навекиза поэзию, дружбу и сча…
«Смешение желтого с красным…»Смешение желтого с красным,тумана и пегого дыма —не то чтобы разнообразно,а как-то непоправимо —как привкус, во рту горчащий.Опального цвета листьяотбросили в небо чащии требуют твердой кисти.Матерчаты их подкладки.В прожилках застыло кровидревесной струение – складки,морщины, бороздки, брови,что липнут лицом к изнанкеплаща. И без всяких спичекрдеют в глухой несознанкерябины – к прокорму птичек.Слепые лучи пронзили —прищурясь, насквозь, отвесно —столпами граненой пыликорявую поросль леса —да так, что слезится окоот света и куст на колениприпасть норовит ненароком,споткнувшись своей же тени.Ты тоже хромой и хворый,изменник, хоть вон отсюда!Пылай, хорохорься, вор ибеспочвенник сам, покудане сумрачен ты, не ясен,а просто сегодня в ударе —покуда и клен и ясеньклубятся, как на пожаре!
Смешение желтого с красным,тумана и пегого дыма —не то чтобы разнообразно,а как-то непоправимо —
как привкус, во рту горчащий.Опального цвета листьяотбросили в небо чащии требуют твердой кисти.
Матерчаты их подкладки.В прожилках застыло кровидревесной струение – складки,морщины, бороздки, брови,
что липнут лицом к изнанкеплаща. И без всяких спичекрдеют в глухой несознанкерябины – к прокорму птичек.
Слепые лучи пронзили —прищурясь, насквозь, отвесно —столпами граненой пыликорявую поросль леса —
да так, что слезится окоот света и куст на колениприпасть норовит ненароком,споткнувшись своей же тени.
Ты тоже хромой и хворый,изменник, хоть вон отсюда!Пылай, хорохорься, вор ибеспочвенник сам, покуда
не сумрачен ты, не ясен,а просто сегодня в ударе —покуда и клен и ясеньклубятся, как на пожаре!
«Дождь третьи сутки стоит в окне…»Дождь третьи сутки стоит в окне.Каждый вечер Хрюши и всякие там Степашки.И местная телеведущая улыбается мне —как бутылка пива, радуясь открывашке.Наступает осень – да ну её! —чтобы жечь изжогой, листвой, глаголом.Потому что если висит ружьёна гвозде, то закончится все валидолом.Гаркнут дружно птицы, летя на юг.Только вóроны держатся в черном теле.Да и время, знаешь, оно на кругне сошло, а исчезло на самом деле.Оно прицелилось прямо в лобсебе, а, бездомные, в коридоретак и ждут владельца вещички, чтобв секонд-хенд гурьбой ломануться вскоре.
Дождь третьи сутки стоит в окне.Каждый вечер Хрюши и всякие там Степашки.И местная телеведущая улыбается мне —как бутылка пива, радуясь открывашке.
Наступает осень – да ну её! —чтобы жечь изжогой, листвой, глаголом.Потому что если висит ружьёна гвозде, то закончится все валидолом.
Гаркнут дружно птицы, летя на юг.Только вóроны держатся в черном теле.Да и время, знаешь, оно на кругне сошло, а исчезло на самом деле.
Оно прицелилось прямо в лобсебе, а, бездомные, в коридоретак и ждут владельца вещички, чтобв секонд-хенд гурьбой ломануться вскоре.
«На экране пульсирует клип…»На экране пульсирует клип,словно горло во время болезни.Ходит-бродит под окнами типи горланит ахейские песни.Ночь мрачнеет за ветхим окном.Только месяц один молодеет.И сидит человек за столом,опасаясь, что он не успеетподобраться к исходу строки,пережить эту нежную осень,долюбить, дописать – вопрекисамому себе, может быть; просиньвспоминая дневную в ночии отзывчивой рифмы созвучьяподбирая на ощупь: звучи,моя музыка! Ветви и сучьяи стволы почерневшие там,за стеклом, завывающий ветер.Эта осень останется намсамой теплой и светлой на свете.Спи, любимая: скоро рассвет.Тьма стоит за согбенной спиною.Только знаешь, похоже, что нетничего за безудержной тьмою.
На экране пульсирует клип,словно горло во время болезни.Ходит-бродит под окнами типи горланит ахейские песни.
Ночь мрачнеет за ветхим окном.Только месяц один молодеет.И сидит человек за столом,опасаясь, что он не успеет
подобраться к исходу строки,пережить эту нежную осень,долюбить, дописать – вопрекисамому себе, может быть; просинь
вспоминая дневную в ночии отзывчивой рифмы созвучьяподбирая на ощупь: звучи,моя музыка! Ветви и сучья
и стволы почерневшие там,за стеклом, завывающий ветер.Эта осень останется намсамой теплой и светлой на свете.
Спи, любимая: скоро рассвет.Тьма стоит за согбенной спиною.Только знаешь, похоже, что нетничего за безудержной тьмою.
«Все чаще уставая от людей…»Все чаще уставая от людей,я всматриваюсь в пристальную осень:мы приручаем женщин и детей,но собственного дара не выносим.Ах, если бы мне вымолвить о томдавали больше времени и силы!Слова толпятся в воздухе пустомза право унаследовать могилупод твердью неизбежной, слюдяной,стеклянной, оловянной, деревянной —как будто бы не ведают инойсудьбы, как у солдата, безымянной;как будто свет подвел себе чертуи медленным пронзительным движеньемзакутался в беспечную листву,приговоренную к сожженью.А мы живем, прерывисто дыша,бренчим ключами, отпираем двери.Наверно, ночь и вправду хороша.Наверное – но мы уже не верим!И кажется: неведомо кудауходит все. И только где-то с краюсияет беспощадная звезда,названия которой я не знаю.
Все чаще уставая от людей,я всматриваюсь в пристальную осень:мы приручаем женщин и детей,но собственного дара не выносим.
Ах, если бы мне вымолвить о томдавали больше времени и силы!Слова толпятся в воздухе пустомза право унаследовать могилу
под твердью неизбежной, слюдяной,стеклянной, оловянной, деревянной —как будто бы не ведают инойсудьбы, как у солдата, безымянной;
как будто свет подвел себе чертуи медленным пронзительным движеньемзакутался в беспечную листву,приговоренную к сожженью.
А мы живем, прерывисто дыша,бренчим ключами, отпираем двери.Наверно, ночь и вправду хороша.Наверное – но мы уже не верим!
И кажется: неведомо кудауходит все. И только где-то с краюсияет беспощадная звезда,названия которой я не знаю.
«Речь – клевета. Молчанье – ложь…»Речь – клевета. Молчанье – ложь.Сглотни остатки алкоголя.Звезда пронзительна – как нож,и одинока – как неволя.Над ночью вспышка и щелчок.В ладонях остывает город.И осень кликает на «ОК»,встает и поднимает ворот.
Речь – клевета. Молчанье – ложь.Сглотни остатки алкоголя.Звезда пронзительна – как нож,и одинока – как неволя.Над ночью вспышка и щелчок.В ладонях остывает город.И осень кликает на «ОК»,встает и поднимает ворот.
Провинциальная муза-2003Осень умна, как в прозе – поэт.Листья спускаются наискосок.В бархатном ящике спит пистолет.Иней сребрит висок.Это опять паутинка к щекелипнет, щекочется, льнет.И на чернеющей густо рекезвонкий – по краешку – лед.Пар выдыхая, с отъезжих полей,с рыси сбиваясь на шаг,кони плетутся. И несколько днейзагустевает мрак.Это пока что боками и ртомдышится. Женщина спит.Полоза скрип – это то, что потом:снег и «такой-то убит».
Осень умна, как в прозе – поэт.Листья спускаются наискосок.В бархатном ящике спит пистолет.Иней сребрит висок.
Это опять паутинка к щекелипнет, щекочется, льнет.И на чернеющей густо рекезвонкий – по краешку – лед.
Пар выдыхая, с отъезжих полей,с рыси сбиваясь на шаг,кони плетутся. И несколько днейзагустевает мрак.
Это пока что боками и ртомдышится. Женщина спит.Полоза скрип – это то, что потом:снег и «такой-то убит».
«Перешли одногодки на прозу…»Перешли одногодки на прозуили вовсе ушли в интернет.Но ни пьяный, ни даже тверезыйне откликнутся – кликни – в ответ.Слишком поздно и слишком далёко.Одиночеству шлю смс.Почитаю-ка позднего Блока —без любви и «Возмездия» без.Ничего, это все поправимо.Посмотри, как плывут облакаи проносится медленно мимочья-то младость. Шепчу ей: «Пока!».До чего же легко и беспечно —и подошвами тихо шуршапо осенней листве скоротечной,и глубóко пока что дыша!Это даже почти что свобода,ниоткуда лиющийся свет.Полтора ослепительных годаили, может быть, два – и привет!
Перешли одногодки на прозуили вовсе ушли в интернет.Но ни пьяный, ни даже тверезыйне откликнутся – кликни – в ответ.
Слишком поздно и слишком далёко.Одиночеству шлю смс.Почитаю-ка позднего Блока —без любви и «Возмездия» без.
Ничего, это все поправимо.Посмотри, как плывут облакаи проносится медленно мимочья-то младость. Шепчу ей: «Пока!».
До чего же легко и беспечно —и подошвами тихо шуршапо осенней листве скоротечной,и глубóко пока что дыша!
Это даже почти что свобода,ниоткуда лиющийся свет.Полтора ослепительных годаили, может быть, два – и привет!
I. «Но проходит оторопь октября…»Но проходит оторопь октября,а ноябрь – тень улетевшей птицы.С этим воздухом что-то творится зря,непоправимое что-то творится.Он сгущается медленно над головойи твердеет в застывшей гортани.Я уже ухожу – и оплакан тобой.До потери своих очертанийобнажаются руки увечных дереви простертое небо пронзают безвольно.А листва под подошвы ушла, умерев, —ей не больно. Наверно, не больно.
Но проходит оторопь октября,а ноябрь – тень улетевшей птицы.С этим воздухом что-то творится зря,непоправимое что-то творится.Он сгущается медленно над головойи твердеет в застывшей гортани.Я уже ухожу – и оплакан тобой.До потери своих очертанийобнажаются руки увечных дереви простертое небо пронзают безвольно.А листва под подошвы ушла, умерев, —ей не больно. Наверно, не больно.
II. «Этот день задыхается – вряд ли от счастья…»Этот день задыхается – вряд ли от счастья.Я с трудом ему поднимаю вежды.И в душе моей, в ее светлой части,не осталось нежности и надежды.Воздух сузился – не прорастет ни словаиз него никак. И молчат чернила.И стоит тоска, не уходит снова —потому что очень меня любила.Остывают крови осенней токи.Цепенеет сердце. Мерцает влажновзгляд прощальный.Но вот наступают сроки —и дневные звезды тускнеют даже.
Этот день задыхается – вряд ли от счастья.Я с трудом ему поднимаю вежды.И в душе моей, в ее светлой части,не осталось нежности и надежды.Воздух сузился – не прорастет ни словаиз него никак. И молчат чернила.И стоит тоска, не уходит снова —потому что очень меня любила.Остывают крови осенней токи.Цепенеет сердце. Мерцает влажновзгляд прощальный.Но вот наступают сроки —и дневные звезды тускнеют даже.
«Когда поодаль медленно стоят…»Когда поодаль медленно стоятневерные осенние морозы,и, влажные еще, деревья спят,а сердце ищет умной прозы, —в тепле утробном труб и батарей,в растительном и волокнистом мракеоранжерейных комнатных ветвейя, в окруженье кошки и собаки,вдруг смутно ощущаю: до чеготела дремучи наши, как и душитемноголосы все же, от всегов себя свернувшись, облы, неуклюжи.О, как они беззвучны и хрупки,как соприродны жизни полутемной,бескрылы, полумглисты – вопрекиЕго любви, безадресной, бездомной.
Когда поодаль медленно стоятневерные осенние морозы,и, влажные еще, деревья спят,а сердце ищет умной прозы, —
в тепле утробном труб и батарей,в растительном и волокнистом мракеоранжерейных комнатных ветвейя, в окруженье кошки и собаки,
вдруг смутно ощущаю: до чеготела дремучи наши, как и душитемноголосы все же, от всегов себя свернувшись, облы, неуклюжи.
О, как они беззвучны и хрупки,как соприродны жизни полутемной,бескрылы, полумглисты – вопрекиЕго любви, безадресной, бездомной.
«Зима испытывает твердь…»Зима испытывает твердь.В лучах медлительного светаспускается снежинкой смертьна пропись русского поэта.От власти руки уберечь!Но наледь покрывает крыши.Глухонемая эта речьеще торжественней и выше,когда полночная порасопровождает голос кроткий.И вот закончилась игра,как выстрел – гулкий и короткий.
Зима испытывает твердь.В лучах медлительного светаспускается снежинкой смертьна пропись русского поэта.
От власти руки уберечь!Но наледь покрывает крыши.Глухонемая эта речьеще торжественней и выше,
когда полночная порасопровождает голос кроткий.И вот закончилась игра,как выстрел – гулкий и короткий.
«Вокзал. Урюпинск. Ночь. И рельсы…»Вокзал. Урюпинск. Ночь. И рельсыздесь обрываются. Конец.Скажи мне что-нибудь, о еслия жив еще. Я – не жилец.Звенит мороз. Пустует площадь.Под фонарями светло-пегпозавчерашний снег. На лошадьпохож понурый человекв окрестной мгле. Свежо, прохладно.Мертво и холодно. Патруль —не закурить ли мне? – обратноидет. Склонившийся на рультаксист задремывает. Вспышкаладони светом озарити два лица. – Прощай, братишка! —так скажет местный мне бандит,воткнув «перо» на «денег нет».И остановится картинка,и все, что видно, – два ботинкаи запрокинувшийся свет.Подонка нет на самом деле.Но пусто так, что должен быть —чтобы никто не знал о теле,за что могли его убить.
Вокзал. Урюпинск. Ночь. И рельсыздесь обрываются. Конец.Скажи мне что-нибудь, о еслия жив еще. Я – не жилец.
Звенит мороз. Пустует площадь.Под фонарями светло-пегпозавчерашний снег. На лошадьпохож понурый человек
в окрестной мгле. Свежо, прохладно.Мертво и холодно. Патруль —не закурить ли мне? – обратноидет. Склонившийся на руль
таксист задремывает. Вспышкаладони светом озарити два лица. – Прощай, братишка! —так скажет местный мне бандит,
воткнув «перо» на «денег нет».И остановится картинка,и все, что видно, – два ботинкаи запрокинувшийся свет.
Подонка нет на самом деле.Но пусто так, что должен быть —чтобы никто не знал о теле,за что могли его убить.
«Напьемся в дым, закусим снегом…»Напьемся в дым, закусим снегоми, протрезвев, сойдем с ума,чтоб по утрам заняться бегомтрусцой – подумаешь, зима.Но только это все пустое:молодцеватый парадиз.Честнее – на карачках стоя,и лучше – если мордой вниз:в слезах, в сугроб. Губа до кровиразодрана, песок в зубах.Теперь ни водки, ни любови.Херово так, что просто «ах»не выдохнуть. И жизни жалко,как расфуфыренную б…Я помню, кто я. Жарко, жарко.И не хотелось умирать.
Напьемся в дым, закусим снегоми, протрезвев, сойдем с ума,чтоб по утрам заняться бегомтрусцой – подумаешь, зима.
Но только это все пустое:молодцеватый парадиз.Честнее – на карачках стоя,и лучше – если мордой вниз:
в слезах, в сугроб. Губа до кровиразодрана, песок в зубах.Теперь ни водки, ни любови.Херово так, что просто «ах»
не выдохнуть. И жизни жалко,как расфуфыренную б…Я помню, кто я. Жарко, жарко.И не хотелось умирать.
«Стеклянную емкость вливаешь…»Стеклянную емкость вливаешьоткашлявшись куришь табаки то не всегда понимаешьчто что-то случилось не такчто в выстланном этом устоеобидой уже не однойне счастья скорее достоинизгнанья и смерти самойчто тщетную птичью квартирунасквозь проницаешь почтилишь книги стоят по ранжирулюбую из них перечтисвисает кусками известкарозетка им кажет кишкиа сам он из грубого воскаи в горле слова вопрекии что там да как-нибудь все жепотом не сегодня уйдиа красное бьется под кожейи булькает в мертвой груди
Стеклянную емкость вливаешьоткашлявшись куришь табаки то не всегда понимаешьчто что-то случилось не так
что в выстланном этом устоеобидой уже не однойне счастья скорее достоинизгнанья и смерти самой
что тщетную птичью квартирунасквозь проницаешь почтилишь книги стоят по ранжирулюбую из них перечти
свисает кусками известкарозетка им кажет кишкиа сам он из грубого воскаи в горле слова вопреки
и что там да как-нибудь все жепотом не сегодня уйдиа красное бьется под кожейи булькает в мертвой груди
«Не помню, с кем сидел в обнимку…»Не помню, с кем сидел в обнимку,как в рот вливалася отрава.И все казалося с овчинкумне небо – так же кучеряво.И в общем как-то бесполезнопытаться встать и выйти вон.Другие песни и «железо»:CD, а не магнитофон.И этот воздух бездыханныйсомкнулся где-то надо мной —деревооловостеклянный.Еще, пожалуй, по одной…Из этой тяжести недобройкусков на звезды натолочьуже попробовать не пробуй —а лучше рифму приурочь,чтоб здесь сошлось стихотворенье —где грустно, глупо, горячо.Я помню каждое мгновеньеи за него отдам отчет.
Не помню, с кем сидел в обнимку,как в рот вливалася отрава.И все казалося с овчинкумне небо – так же кучеряво.
И в общем как-то бесполезнопытаться встать и выйти вон.Другие песни и «железо»:CD, а не магнитофон.
И этот воздух бездыханныйсомкнулся где-то надо мной —деревооловостеклянный.Еще, пожалуй, по одной…
Из этой тяжести недобройкусков на звезды натолочьуже попробовать не пробуй —а лучше рифму приурочь,
чтоб здесь сошлось стихотворенье —где грустно, глупо, горячо.Я помню каждое мгновеньеи за него отдам отчет.
«Бывало, я порой незрячей…»Бывало, я порой незрячейтащился восвояси прочьи пробовал губой горячейна вкус увесистую ночь, —но и тогда, не вовсе трезвый,с какой-то дурой на плече,я улыбался бесполезнойулыбкой радости вообще.Фосфоресцировали фарылетящих изредка авто.И я – не молодой, не старыйи, в сущности, совсем никто —был счастлив так, как только можетбыть счастлив всякий человек.И другом редкий был прохожий,и эта женщина – навек!И льнул язык к моей гортани,горело горло, как в аду,и я, почти смертельно ранен,твердил себе: не упаду!О том не может быть и речи! —и падал, и опять вставал.Я полюбил такие плечи!такие губы целовал,такую музыку услышал,что никогда, нигде, никакне заглушить её! – и вышелза этой музыкой во мрак.
Бывало, я порой незрячейтащился восвояси прочьи пробовал губой горячейна вкус увесистую ночь, —
но и тогда, не вовсе трезвый,с какой-то дурой на плече,я улыбался бесполезнойулыбкой радости вообще.
Фосфоресцировали фарылетящих изредка авто.И я – не молодой, не старыйи, в сущности, совсем никто —
был счастлив так, как только можетбыть счастлив всякий человек.И другом редкий был прохожий,и эта женщина – навек!
И льнул язык к моей гортани,горело горло, как в аду,и я, почти смертельно ранен,твердил себе: не упаду!
О том не может быть и речи! —и падал, и опять вставал.Я полюбил такие плечи!такие губы целовал,
такую музыку услышал,что никогда, нигде, никакне заглушить её! – и вышелза этой музыкой во мрак.
«Я вышел ночью на мороз…»Я вышел ночью на морозодин из лиственного сруба.Трещал стволами ломонос.Стояли снизанные грубоиглой сосновой три звезды,четыре, пять – и так без счета.В ведре барахтались водыкуски промерзлые. И что-томешало спать, искрясь в ночномхрустальном воздухе дремучем.Я обошел снаружи дом.Похрустывали ломко сучья.Мерцал окурок в тишиненеописуемого сада.Не надо помнить обо мнеи забывать уже не надо.Когда-нибудь и я про ту,про эту жизнь свою узнаю:как выглядит она отту —да, теплая еще, живая —когда над нею, как врачи,все в белом, ангелы с трубою…И на щеке моей почтислеза становится звездою.
Я вышел ночью на морозодин из лиственного сруба.Трещал стволами ломонос.Стояли снизанные грубоиглой сосновой три звезды,четыре, пять – и так без счета.В ведре барахтались водыкуски промерзлые. И что-томешало спать, искрясь в ночномхрустальном воздухе дремучем.Я обошел снаружи дом.Похрустывали ломко сучья.Мерцал окурок в тишиненеописуемого сада.Не надо помнить обо мнеи забывать уже не надо.Когда-нибудь и я про ту,про эту жизнь свою узнаю:как выглядит она отту —да, теплая еще, живая —когда над нею, как врачи,все в белом, ангелы с трубою…И на щеке моей почтислеза становится звездою.
Читать фрагменты других книг
Сергей Калашников, Светлана Павлова, Анна Бабина, Анна Баснер, Юлия Крылова, Мария Затонская
0
(0)
Страницаиз4
СкороКнижный режим
