Хорошая книга хорошего поэта
Книгу «Каменный остров» я прочел с радостью и острым сопереживанием. Уверенное владение формой, когда отдельные скачки размера, игра с ударением, неправильности рифмы выглядят, да что там выглядят – являются виньетками мастера. Приглушенная, очень индивидуальная, но от этого не менее выразительная образность. Глубокое эмоциональное прочувствование, выраженное прекрасным русским языком в тонкой поэтике, где лиризм зачастую трагичен, но никогда не переходит в надрыв. Поначалу смущал однообразный размер в поэтических циклах, но и это вполне логично и дает некий камертон в понимании законченной поэтической главы книги. Тематика и эмоциональный фон узнаваемы: жизнь и смерть, жизнь и поэзия, женщина и Муза. В общем, самые главные, самые настоящие предметы истинной поэзии.
Важно и то, что стихотворения С. Калашникова полны исторических, литературных, религиозных аллюзий. Эти отсылки всегда вполне уместны и отнюдь не перегружают стихи, а тонко и точно работают на настроение, объем и высоту слога.
«Каменный остров» – это именно книга, а не собрание стихотворений. Книга со своей атмосферой, своей ясной и прозрачной структурой, где каждая вещь хороша и сама по себе и прекрасно работает на целое. Буду очень рад иметь такую книгу в своей библиотеке.
Валерий Белянский
К музе I
…и прочее, и про соседкупо парте – вздор и дребедень.Страница из тетради в клеткуи, в общем, заурядный день —и первое стихотворенье,его размытые черты.Я помню чудное мгновенье,но помнишь ли мгновенье тыто самое, когда ребенкупод ноги бросила листвуи музыкой по перепонкамударила? Аллею туты помнишь? Точно не забыла?То полусвет, то полутень —как будто было, было, былои не было – в тот самый день.
…и прочее, и про соседкупо парте – вздор и дребедень.Страница из тетради в клеткуи, в общем, заурядный день —и первое стихотворенье,его размытые черты.Я помню чудное мгновенье,но помнишь ли мгновенье тыто самое, когда ребенкупод ноги бросила листвуи музыкой по перепонкамударила? Аллею туты помнишь? Точно не забыла?То полусвет, то полутень —как будто было, было, былои не было – в тот самый день.
IIТолько, знаешь, меня не неволь!Я с утра приберу этот мусор:сигареты, стихи, алкоголь —а еще называешься Муза!Я тебя ни о чем не просил,только ты все равно навязаласьи в начале рассудка и силпросто на ночь однажды осталась.Дескать, негде и не с кем сейчас,расскажи мне о том и об этом —не смыкая сидели мы глази болтали с тобой до рассвета.Все, что было, – пустые слова,чепуха и младенческий лепет.Только лопни, моя голова,только пулю пусть кто-нибудь влепит,если, сволочь, тебе изменю!Я дышать навсегда перестануэтим горлом – спасибо ремню! —но поэтом когда-нибудь стану.
Только, знаешь, меня не неволь!Я с утра приберу этот мусор:сигареты, стихи, алкоголь —а еще называешься Муза!
Я тебя ни о чем не просил,только ты все равно навязаласьи в начале рассудка и силпросто на ночь однажды осталась.
Дескать, негде и не с кем сейчас,расскажи мне о том и об этом —не смыкая сидели мы глази болтали с тобой до рассвета.
Все, что было, – пустые слова,чепуха и младенческий лепет.Только лопни, моя голова,только пулю пусть кто-нибудь влепит,
если, сволочь, тебе изменю!Я дышать навсегда перестануэтим горлом – спасибо ремню! —но поэтом когда-нибудь стану.
IIIЯ курил сигареты «Даллас»и сердце дотла сжигал.Ты одна у меня осталась —и спасения я не ждал.Я ходил в пальто нараспашку,ночами не спал и пил.Вокзалы, пятиэтажки,жизнь из последних сил.Я бился в боях без правил,руки сдирая в кровь.Прости, что тебя оставилтогда и не встретил вновь, —это просто такая работа.Почернела в реке вода.Я вообще не хотел кого-тоучить – ничему, никогда.Мне хотелось с тобой слонятьсяпоздней осенью под дождем.Вот и все: нам пора расстаться,навсегда остаться вдвоем.О, какие уроки зрелостибыли вычитаны из книг!Только мне не хватало смелостиговорить с тобой напрямик.Я прожил заодно со всеми.с аметистом носил кольцо.Просвистело над нами время —постарело мое лицо,и до одури всякой дуринакопилось в моей душе.Твой поэт, он стоит и куритна шестнадцатом этаже.
Я курил сигареты «Даллас»и сердце дотла сжигал.Ты одна у меня осталась —и спасения я не ждал.
Я ходил в пальто нараспашку,ночами не спал и пил.Вокзалы, пятиэтажки,жизнь из последних сил.
Я бился в боях без правил,руки сдирая в кровь.Прости, что тебя оставилтогда и не встретил вновь, —
это просто такая работа.Почернела в реке вода.Я вообще не хотел кого-тоучить – ничему, никогда.
Мне хотелось с тобой слонятьсяпоздней осенью под дождем.Вот и все: нам пора расстаться,навсегда остаться вдвоем.
О, какие уроки зрелостибыли вычитаны из книг!Только мне не хватало смелостиговорить с тобой напрямик.
Я прожил заодно со всеми.с аметистом носил кольцо.Просвистело над нами время —постарело мое лицо,и до одури всякой дуринакопилось в моей душе.
Твой поэт, он стоит и куритна шестнадцатом этаже.
IVЗадумчиво сидеть в машине,холодный кофе целовать,покуда проступает инейна мачтах ЛЭПов – благодать!О Боже, Боже Пантократор,как все-таки прекрасна Русь! —морозы, – и сдох аккумулятор,и нынче точно не прорвусь!И свет какой-то синий-синий.Когда еще в твои глазаслучится заглянуть, Россия?!Темнеет лесополоса.Поля простые, как мычанье.Заветный полуоборотключа – и теплое урчаньепослышится вот-вот, вот-вот.Но ни черта! И минус тридцать!Снега по обе стороны.Не выпало в пути разбиться —ну что ж, замерзну у страныза пазухой. Залиты свечи.Нам, Муза, кажется, кранты.Я говорю тебе: «До встречи!»А ты, что говоришь мне ты?А помнишь, как всё начиналось?Июнь, одиннадцатый класспятидесятой школы. Насгрядущее едва касалось.Все хорошо, как никогда.Мы многого с тобой не знали,когда вручали нам медалии выпускали – в никуда.И вот я – здесь! А ты – уйди!Не тронь небритого овала!Что было видно впередитому, кому ты диктовала:«Израиль, армия, узи»?И Грибоедова убили —а я Урюпинска вблизисижу, курю в автомобиле,и замерзаю медленно,и мысленно с тобой прощаюсь,но все равно, но все равнок тебе одной лишь возвращаюсь.Не жду советчика, врача,техпомощи на этом свете,скороговоркой бормочаслова бессмысленные эти:До Черной! – будь моим Данзасом! —гони! – и даже Далем будь!Арендтом! Золотым запасом,серебряным – каким-нибудь! —решительно и бесполезнопод чуждым небосводом! И —разверзнется над нами безднаи засверкают фонари.
Задумчиво сидеть в машине,холодный кофе целовать,покуда проступает инейна мачтах ЛЭПов – благодать!О Боже, Боже Пантократор,как все-таки прекрасна Русь! —морозы, – и сдох аккумулятор,и нынче точно не прорвусь!
И свет какой-то синий-синий.Когда еще в твои глазаслучится заглянуть, Россия?!Темнеет лесополоса.Поля простые, как мычанье.Заветный полуоборотключа – и теплое урчаньепослышится вот-вот, вот-вот.
Но ни черта! И минус тридцать!Снега по обе стороны.Не выпало в пути разбиться —ну что ж, замерзну у страныза пазухой. Залиты свечи.Нам, Муза, кажется, кранты.Я говорю тебе: «До встречи!»А ты, что говоришь мне ты?
А помнишь, как всё начиналось?Июнь, одиннадцатый класспятидесятой школы. Насгрядущее едва касалось.Все хорошо, как никогда.Мы многого с тобой не знали,когда вручали нам медалии выпускали – в никуда.
И вот я – здесь! А ты – уйди!Не тронь небритого овала!Что было видно впередитому, кому ты диктовала:«Израиль, армия, узи»?И Грибоедова убили —а я Урюпинска вблизисижу, курю в автомобиле,
и замерзаю медленно,и мысленно с тобой прощаюсь,но все равно, но все равнок тебе одной лишь возвращаюсь.Не жду советчика, врача,техпомощи на этом свете,скороговоркой бормочаслова бессмысленные эти:
До Черной! – будь моим Данзасом! —гони! – и даже Далем будь!Арендтом! Золотым запасом,серебряным – каким-нибудь! —решительно и бесполезнопод чуждым небосводом! И —разверзнется над нами безднаи засверкают фонари.
VПароходик речной, убогий,и пора бы ему на слом.Нам какой-то профессор строгийбесполезный выдал диплом.На меня нельзя положиться:я опять от тебя уйду.Пролетела над нами птицанеизвестно в каком году.Я дворами шел за тобою —привели в никуда мечты.Я почти ничего не стоюи учителем стал. А ты?Понимаю: куда податьсяда с бедовой такой головой?!Ты иди. Я хочу остаться,постоять над темной водой.Я с пятнадцатого причалабросил в реку твои ключи.Эта музыка – отзвучала,эта музыка – не звучит.
Пароходик речной, убогий,и пора бы ему на слом.Нам какой-то профессор строгийбесполезный выдал диплом.
На меня нельзя положиться:я опять от тебя уйду.Пролетела над нами птицанеизвестно в каком году.
Я дворами шел за тобою —привели в никуда мечты.Я почти ничего не стоюи учителем стал. А ты?
Понимаю: куда податьсяда с бедовой такой головой?!Ты иди. Я хочу остаться,постоять над темной водой.
Я с пятнадцатого причалабросил в реку твои ключи.Эта музыка – отзвучала,эта музыка – не звучит.
VIРасскажи мне про жребий поэта:я, пожалуй, тебя пойму,и когда убивают за это,и уходят когда во тьмусуицидники – не помеха.Каждый раз – как последний раз.Мне казалось, я чье-то эхоили чей-то последний глаз.Не сказать: хороша собою,но я верил одной тебе.Ты пришла со своей судьбоюи осталась в моей судьбе.Скоро сбудется четверть века:ты мой лоб обожгла рукой.Что осталось от человека? —горстка пепла и голос твой.Утешенья не приносила,лишь на время снимала боль.Ты вообще никого не спросилаи явилась: табак, алкоголь,крепкий кофе, ночные бденья,воспаленный наутро взгляд.Ты покинула стихотвореньетри-четыре строфы назад.А когда у меня оставалась,подносила ко рту мне яд.От меня ничего не осталось,и запястья мои болят.Ты лишила семьи и крова —пара строчек и черствый хлеб.Забирай: моя кровь готова —к остальному я глух и слеп.
Расскажи мне про жребий поэта:я, пожалуй, тебя пойму,и когда убивают за это,и уходят когда во тьму
суицидники – не помеха.Каждый раз – как последний раз.Мне казалось, я чье-то эхоили чей-то последний глаз.
Не сказать: хороша собою,но я верил одной тебе.Ты пришла со своей судьбоюи осталась в моей судьбе.
Скоро сбудется четверть века:ты мой лоб обожгла рукой.Что осталось от человека? —горстка пепла и голос твой.
Утешенья не приносила,лишь на время снимала боль.Ты вообще никого не спросилаи явилась: табак, алкоголь,
крепкий кофе, ночные бденья,воспаленный наутро взгляд.Ты покинула стихотвореньетри-четыре строфы назад.
А когда у меня оставалась,подносила ко рту мне яд.От меня ничего не осталось,и запястья мои болят.
Ты лишила семьи и крова —пара строчек и черствый хлеб.Забирай: моя кровь готова —к остальному я глух и слеп.
VIIС первой строчкой! С началом обмана!А быть может, и правды самой —самой горькой и самой упрямой,невозможной, хмельной, прямой.По губам проведи кастальскойпышной пеной: дырявый ротто кричит, как с крыльца Мосальский,то безмолвствует, как народ.Только пепел и дым волокнами,водосточной трубы гобой.Не смотри на меня волоокойнеизбежной своей судьбой!Слышу, слышу твой голос вкрадчивый:обмани меня, честной будь!А на большее не подначивай,даже имя мое забудь.
С первой строчкой! С началом обмана!А быть может, и правды самой —самой горькой и самой упрямой,невозможной, хмельной, прямой.По губам проведи кастальскойпышной пеной: дырявый ротто кричит, как с крыльца Мосальский,то безмолвствует, как народ.Только пепел и дым волокнами,водосточной трубы гобой.Не смотри на меня волоокойнеизбежной своей судьбой!Слышу, слышу твой голос вкрадчивый:обмани меня, честной будь!А на большее не подначивай,даже имя мое забудь.
VIIIНочью брызнули звезд из ведра,сыпанули осколками света —но с рассветом кончалась играбесполезная эта в поэта.Я в себе и таил, и скрывалчерноты со свечением помесь,но, бывало, Твой дар предавал —назывался филологом то есть.Под бандита косил, и нутровыжигал – чтобы чище звучало! —алкоголем, и бедным доброраздавал без оглядки, бывало!Это все отговорки, ля-ля:никого не хотелось на светеобижать, мол, родная земля,мол, семья, малолетние дети.Только ночью пронзали менязлая жалость и стыд до рассвета.Вот такая выходит фигня —настоящая, именно эта.
Ночью брызнули звезд из ведра,сыпанули осколками света —но с рассветом кончалась играбесполезная эта в поэта.
Я в себе и таил, и скрывалчерноты со свечением помесь,но, бывало, Твой дар предавал —назывался филологом то есть.
Под бандита косил, и нутровыжигал – чтобы чище звучало! —алкоголем, и бедным доброраздавал без оглядки, бывало!
Это все отговорки, ля-ля:никого не хотелось на светеобижать, мол, родная земля,мол, семья, малолетние дети.
Только ночью пронзали менязлая жалость и стыд до рассвета.Вот такая выходит фигня —настоящая, именно эта.
IXИ вот та родина, где я ходил босой,и пыль ее мне стопы обнимала.Я умывался утренней росойи спелым снегом, только было маломне этого. Я большего хотел —и выбросили пьяные солдатыуже мне жребий.Сколько юных телцветы стелили под ноги когда-тотебе и песни пели предо мнойв огне позднеимперского заката! —но не взошло знакомой ни однойтогда звезды. И ты не виноватауже ни в чем: что было впереди,мы оба знали с самого начала.Ты засыпала на моей грудии проволокой медной увенчаламеня потом. Когда все началось?Автомобили импортные мимонеслись, стояли толпами и врозьуже зеваки. Ты была ранимаи ветрена. И падали рубли,вставал на ринг известный гладиатор,под воду уходили корабли,министр новый открывал театр.Меня охватывали страх и темь,и отпускали, и сжимали снова.А люди погибали каждый день —и не было призвания иного.И телевизор новости вещалкакими-то тревожными словами.Я это время мысленно прощали смертный воздух пробовал губами,ступая плавно, словно по воде:из-под нее чревовещали рыбы.Мы жили здесь, практически в нигде,и встретиться иначе не могли бы.Я шел по суше, и крошился мел,чужие дети становились старше.Ладонями горячими я грелпроржавленные гвозди, и из чашия пригубил дешевого вина.Дрожали ноздри пористого хлебаеще вчера, но вышли времена —и в час девятый почернело небо,как чья-то кровь. И должен умереть я,чтобы сказать, как я тебя любил, —во имя слов, которые забыл,жестокой веры, длящейся столетья.
И вот та родина, где я ходил босой,и пыль ее мне стопы обнимала.Я умывался утренней росойи спелым снегом, только было маломне этого. Я большего хотел —и выбросили пьяные солдатыуже мне жребий.Сколько юных телцветы стелили под ноги когда-тотебе и песни пели предо мнойв огне позднеимперского заката! —но не взошло знакомой ни однойтогда звезды. И ты не виноватауже ни в чем: что было впереди,мы оба знали с самого начала.Ты засыпала на моей грудии проволокой медной увенчаламеня потом. Когда все началось?Автомобили импортные мимонеслись, стояли толпами и врозьуже зеваки. Ты была ранимаи ветрена. И падали рубли,вставал на ринг известный гладиатор,под воду уходили корабли,министр новый открывал театр.Меня охватывали страх и темь,и отпускали, и сжимали снова.А люди погибали каждый день —и не было призвания иного.И телевизор новости вещалкакими-то тревожными словами.Я это время мысленно прощали смертный воздух пробовал губами,ступая плавно, словно по воде:из-под нее чревовещали рыбы.Мы жили здесь, практически в нигде,и встретиться иначе не могли бы.
Я шел по суше, и крошился мел,чужие дети становились старше.Ладонями горячими я грелпроржавленные гвозди, и из чашия пригубил дешевого вина.Дрожали ноздри пористого хлебаеще вчера, но вышли времена —и в час девятый почернело небо,как чья-то кровь. И должен умереть я,чтобы сказать, как я тебя любил, —во имя слов, которые забыл,жестокой веры, длящейся столетья.
XЯ уже никогда не струшу,потому что навеки твой.Этот дар иссушает душу —петь с оторванной головой.Этот дар убивает насмертьочень медленно, горячо;разливает вино на скатерть,задыхаясь, просит: «Еще!»Это то, что сильней страданья,что-то большее, чем любовь.Я не знаю ему названья:Вера? Вечность? Служенье? Кровь?Я, который за все в ответе,что стоял на ногах, как мог, —лишь тебя я на целом светеот себя самого берег.Подлецу, мерзавцу, уродуговори о моей вине.Ты не можешь мне дать свободу,потому что она – во мне.Я не верю судьбе и боли —сумасшедшим считай меня.И слова мои поневолелепестками цветут огня.
Я уже никогда не струшу,потому что навеки твой.Этот дар иссушает душу —петь с оторванной головой.
Этот дар убивает насмертьочень медленно, горячо;разливает вино на скатерть,задыхаясь, просит: «Еще!»
Это то, что сильней страданья,что-то большее, чем любовь.Я не знаю ему названья:Вера? Вечность? Служенье? Кровь?
Я, который за все в ответе,что стоял на ногах, как мог, —лишь тебя я на целом светеот себя самого берег.
Подлецу, мерзавцу, уродуговори о моей вине.Ты не можешь мне дать свободу,потому что она – во мне.
Я не верю судьбе и боли —сумасшедшим считай меня.И слова мои поневолелепестками цветут огня.
XIВозвращаю сполна:ничего для себя не оставил —ни вины, ни вина,лишь деталей немного добавил.Затяни поясоккимоношный на шее поэта.Убивают в високна рассвете – за это, за это!Будет эта любовьпострашней, безнадежнее первой.Ты меня приготовь —чтоб не суетно было и нервно;чтоб не верить не мог,выступая тебе же навстречу, —и из мрака, где Бог,я, возможно, отвечу.
Возвращаю сполна:ничего для себя не оставил —ни вины, ни вина,лишь деталей немного добавил.
Затяни поясоккимоношный на шее поэта.Убивают в високна рассвете – за это, за это!
Будет эта любовьпострашней, безнадежнее первой.Ты меня приготовь —чтоб не суетно было и нервно;
чтоб не верить не мог,выступая тебе же навстречу, —и из мрака, где Бог,я, возможно, отвечу.
XIIНе рассвет, а закат – только это не суть:все равно не сказать мне другими словами.Это было давно. Да, еще не забудь,что стояло осеннее над головами,улыбаясь, светило. Спасибо за труджелтым кленам, березам и красным осинам!Я не знаю, как после меня назовутэто все, только знаю, что было – красиво.Это много прошло изумительных дней,а бывало такое – но речь не об этом.Я любил тебя больше, глупее, честней,самой вечной любовью – любовью поэта!
Не рассвет, а закат – только это не суть:все равно не сказать мне другими словами.Это было давно. Да, еще не забудь,что стояло осеннее над головами,улыбаясь, светило. Спасибо за труджелтым кленам, березам и красным осинам!Я не знаю, как после меня назовутэто все, только знаю, что было – красиво.Это много прошло изумительных дней,а бывало такое – но речь не об этом.Я любил тебя больше, глупее, честней,самой вечной любовью – любовью поэта!
Последний переход 1
В этот день – я ни сном ни духом.В этот день – я глотаю мели к земле припадаю слухом.Разве этого я хотел?!Было много всего такого,что не скроешь под тенью век:и обида, и злое слово.Были ветер, туман, и снег,и предательство, и разлука,жизнь впустую и напоказ,а случалось – вообще ни звукаи как будто в последний раз.Были музы мои пугливы —только женщине ни однойрядом с ними не быть счастливойэтой жизнью моей двойной.Были дети, чужие жены,алкоголь, сигареты – ивсе твердил я, как прокаженный:«Звезды, ангелы, фонари!» —все твердил я и днем и ночью,между явью и душным сном.Я такое видел воочью,что прошу теперь об одном:– Выжигай на спине глаголы,научи языку огня!Слышишь, Ты, Основной, Иегова?!И не вздумай жалеть меня!2
А потом меня целовали,голубиный терзали рот:и баюкали, и ласкалии навылет, и напролет.А потом разливали брагуи в ладонь забивали гвоздь.И бежала по жилам влага,растекалась поверх и сквозь.Конец ознакомительного фрагмента
В этот день – я ни сном ни духом.В этот день – я глотаю мели к земле припадаю слухом.Разве этого я хотел?!
Было много всего такого,что не скроешь под тенью век:и обида, и злое слово.Были ветер, туман, и снег,
и предательство, и разлука,жизнь впустую и напоказ,а случалось – вообще ни звукаи как будто в последний раз.
Были музы мои пугливы —только женщине ни однойрядом с ними не быть счастливойэтой жизнью моей двойной.
Были дети, чужие жены,алкоголь, сигареты – ивсе твердил я, как прокаженный:«Звезды, ангелы, фонари!» —
все твердил я и днем и ночью,между явью и душным сном.Я такое видел воочью,что прошу теперь об одном:
– Выжигай на спине глаголы,научи языку огня!Слышишь, Ты, Основной, Иегова?!И не вздумай жалеть меня!
А потом меня целовали,голубиный терзали рот:и баюкали, и ласкалии навылет, и напролет.
А потом разливали брагуи в ладонь забивали гвоздь.И бежала по жилам влага,растекалась поверх и сквозь.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Читать фрагменты других книг
Сергей Калашников, Светлана Павлова, Анна Бабина, Анна Баснер, Юлия Крылова, Мария Затонская
0
(0)
Страницаиз1
СкороКнижный режим
