В оформлении обложки использованы картины Азата Галимова и фотография из личного архива автора.
© А. С. Кушнер, 2023
© А. Х. Галимов, картины, 2023
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Азбука®
* * *
Любой разговор о кушнеровской родословной кажется мне не столь существенным. Для поэта его масштаба нет необходимости украшать свою комнату портретами Пушкина, Фета, Анненского и Кузмина. Но возможно, кое-что следует объяснить в прихожей: поэтика Кушнера есть, несомненно, сочетание поэтики «гармонической школы» и акмеизма. В наше время, сильно загаженное дурно понятым модернизмом, выбор этих средств свидетельствует не только о душевной твердости их выбравшего, он указывает прежде всего на органическую естественность для русской поэзии самих этих средств… Я бы даже сказал, что Кушнер средства эти выбирал, но они выбрали Кушнера, чтобы продемонстрировать в сгущающемся хаосе способность языка и внятности, сознания – к трезвости, зрения – к ясности, слуха – к точности.
Вместо пьянящей готовности к смерти с «точкой пули» в конце его поэзия напоена спокойной готовностью к жизни, к счастливой жизни! Неслыханным, несносным для искусства душевным равновесием, «опрятностью», как заметила Белла Ахмадулина, веет от его поздних книг – еще сильнее, чем от ранних.
Поэзия Александра Кушнера… не только убеждает человека в возможности счастья («О, до чего ж эта жизнь хороша и сладка, шелка нежней, бархатистого склона покатей!..»), она и сама вносит счастье в мир. Она учит нас по-новому видеть окружающее. И чем шире простирается содержание поэзии, захватившей нас, тем богаче наш опыт, тем богаче наша жизнь, тем она значительнее и… радостнее…
Кушнер – поэт жизни, во всех ее сложнейших проявлениях. И в этом одно из самых притягательных свойств его поэзии.
Вразрез с господствующей традицией лирики Кушнер пишет о счастливой любви. Стихи Кушнера рассказывают о счастье жизни и не утихающей за него тревоге.
Для русских читателей имя Кушнера – это шифр, код, даже больше: это личное переживание.
Поэзия суть существование души, ищущее себе выхода в языке, и Александр Кушнер тот случай, когда душа обретает выход.
Первое впечатление. 1962
«Что делать с первым впечатленьем?..»
Что делать с первым впечатленьем?Оно смущает и томит.Оно граничит с удивленьемИ ни о чем не говорит.Оно похоже на границу, —И все как будто бы за нейТрава иначе серебрится,А клюква слаще и крупней.Что делать с первым впечатленьемВ последующие часы?Оно проходит дуновеньемЧужой печали и красы.И повторится вряд ли снова,И проживет не много дней,Но настоящего, второго,Оно и ярче, и милей.
«Когда я очень затоскую…»Когда я очень затоскую,Достану книжку записную,И вот ни крикнуть, ни вздохнуть —Я позвоню кому-нибудь.О голоса моих знакомых!Спасибо вам, спасибо вамЗа то, что вы бывали домаПо непробудным вечерам,За то, что в трудном переплетеЛюбви и горя своегоВы забывали, как живете,Вы говорили: «Ничего».И за обычными словамиБыла такая доброта,Как будто Бог стоял за вамиИ вам подсказывал тогда.
Когда я очень затоскую,Достану книжку записную,И вот ни крикнуть, ни вздохнуть —Я позвоню кому-нибудь.О голоса моих знакомых!Спасибо вам, спасибо вамЗа то, что вы бывали домаПо непробудным вечерам,За то, что в трудном переплетеЛюбви и горя своегоВы забывали, как живете,Вы говорили: «Ничего».И за обычными словамиБыла такая доброта,Как будто Бог стоял за вамиИ вам подсказывал тогда.
Вводные словаВозьмите вводные слова.От них кружится голова,Они мешают суть сберечьИ замедляют нашу речь.И все ж удобны потому,Что выдают легко другим,Как мы относимся к тому,О чем, смущаясь, говорим.Мне скажут: «К счастью…» И потомПусть что угодно говорят,Я слушаю с открытым ртомИ радуюсь всему подряд.Меня, как всех, не раз, не дваСпасали вводные слова,И чаще прочих среди нихСлова «во-первых, во-вторых».Они, начав издалека,Давали повод не спешаСобраться с мыслями, покаБог знает где была душа.
Возьмите вводные слова.От них кружится голова,Они мешают суть сберечьИ замедляют нашу речь.И все ж удобны потому,Что выдают легко другим,Как мы относимся к тому,О чем, смущаясь, говорим.Мне скажут: «К счастью…» И потомПусть что угодно говорят,Я слушаю с открытым ртомИ радуюсь всему подряд.Меня, как всех, не раз, не дваСпасали вводные слова,И чаще прочих среди нихСлова «во-первых, во-вторых».Они, начав издалека,Давали повод не спешаСобраться с мыслями, покаБог знает где была душа.
«Два мальчика, два тихих обормотика…»А. Битову
Два мальчика, два тихих обормотика,ни свитера,ни плащика,ни зонтика,под дождичком на досточке качаются,а песенки у них уже кончаются.Что завтра? Понедельник или пятница?Им кажется, что долго детство тянется.Поднимется один, другой опустится.К плечу прибилась бабочкакапустница.Качаются весь день с утра и до ночи.Ни горя,ни любви,ни мелкой сволочи.Всё в будущем, за морем одуванчиков.Мне кажется, что я – один из мальчиков.
А. Битову
Два мальчика, два тихих обормотика,ни свитера,ни плащика,ни зонтика,под дождичком на досточке качаются,а песенки у них уже кончаются.Что завтра? Понедельник или пятница?Им кажется, что долго детство тянется.Поднимется один, другой опустится.К плечу прибилась бабочкакапустница.Качаются весь день с утра и до ночи.Ни горя,ни любви,ни мелкой сволочи.Всё в будущем, за морем одуванчиков.Мне кажется, что я – один из мальчиков.
ГотовальняЗа взрослостью, за далью дальней,За всем, что кончилось давно,Я помню первой готовальниТемно-зеленое сукно.Рейсфедер в ямке, и чудесныйПенальчик с грифелями в нем,И сбокустерженек железный,Отодвигаемый ногтем.Я поднимал холодный циркульИ раздвигал его.И вот,Как будто он пришел из цирка,Блестящий делал поворот.И, демонстрируя всю точность,Свой непременный идеал,Он возвращался в ту же точку,С которой лихо начинал.Прощайте, душные чернила!Мне тушь любезна и мила!И геометрия царила,И в ней гармония была.Мои младенческие вкусыСтояли с веком наравне.А за окном шептались Музы,Все девять, споря обо мне…
За взрослостью, за далью дальней,За всем, что кончилось давно,Я помню первой готовальниТемно-зеленое сукно.Рейсфедер в ямке, и чудесныйПенальчик с грифелями в нем,И сбокустерженек железный,Отодвигаемый ногтем.Я поднимал холодный циркульИ раздвигал его.И вот,Как будто он пришел из цирка,Блестящий делал поворот.И, демонстрируя всю точность,Свой непременный идеал,Он возвращался в ту же точку,С которой лихо начинал.Прощайте, душные чернила!Мне тушь любезна и мила!И геометрия царила,И в ней гармония была.Мои младенческие вкусыСтояли с веком наравне.А за окном шептались Музы,Все девять, споря обо мне…
ОсеньДеревья листву отряхают,И солнышко сходит на нет.Всю осень грустят и вздыхаютПолонский, и Майков, и Фет.Всю осень, в какую беседкуНи сунься – мелькают впотьмахИх брюки в широкую клетку,Тяжелые трости в руках.А тут, что ни день, перемены:Слетает листок за листком.И снова они современныС безумным своим шепотком.Как штопор, вонзится листочекВ прохладный и рыхлый песок —Как будто не вытянул летчик,Неправильно взял, на глазок.Охота к делам пропадает,И в воздухе пахнет зимой.«Мой сад с каждым днем увядает».И мой увядает! И мой!
Деревья листву отряхают,И солнышко сходит на нет.Всю осень грустят и вздыхаютПолонский, и Майков, и Фет.Всю осень, в какую беседкуНи сунься – мелькают впотьмахИх брюки в широкую клетку,Тяжелые трости в руках.А тут, что ни день, перемены:Слетает листок за листком.И снова они современныС безумным своим шепотком.Как штопор, вонзится листочекВ прохладный и рыхлый песок —Как будто не вытянул летчик,Неправильно взял, на глазок.Охота к делам пропадает,И в воздухе пахнет зимой.«Мой сад с каждым днем увядает».И мой увядает! И мой!
ГрафинВода в графине – чудо из чудес,Прозрачный шар, задержанный в паденье!Откуда он? Как очутился здесь?На столике, в огромном учрежденье?Какие предрассветные садыЗабыли мы и помним до сих пор мы?И счастлив я способностью водыПокорно повторять чужие формы.А сам графин плывет из пустоты,Как призрак льдин, растаявших однажды,Как воплощенье горестной мечтыНесчастных тех, что умерли от жажды.Что делать мне? Отпить один глоток,Подняв стакан? И чувствовать при этом,Как подступает к сердцу холодокНевыносимой жалости к предметам?Когда сотрудница заговорит со мной,Вздохну, но это не ее заслуга.Разделены невидимой стеной,Вода и воздух смотрят друг на друга.
Вода в графине – чудо из чудес,Прозрачный шар, задержанный в паденье!Откуда он? Как очутился здесь?На столике, в огромном учрежденье?Какие предрассветные садыЗабыли мы и помним до сих пор мы?И счастлив я способностью водыПокорно повторять чужие формы.А сам графин плывет из пустоты,Как призрак льдин, растаявших однажды,Как воплощенье горестной мечтыНесчастных тех, что умерли от жажды.Что делать мне? Отпить один глоток,Подняв стакан? И чувствовать при этом,Как подступает к сердцу холодокНевыносимой жалости к предметам?Когда сотрудница заговорит со мной,Вздохну, но это не ее заслуга.Разделены невидимой стеной,Вода и воздух смотрят друг на друга.
ВазаНа античной вазе выступаетЧеловечков дивный хоровод.Непонятно, кто кому внимает,Непонятно, кто за кем идет.Глубока старинная насечка,Каждый пляшет и чему-то рад.Среди них найду я человечкаС головой, повернутой назад.Он высоко ноги поднимает,Он вперед стремительно летит,Но как будто что-то вспоминаетИ назад, как в прошлое, глядит.Что он видит? Горе неуместно.То ли машет милая рукой,То ли друг взывает – неизвестно!Потому и грустный он такой.Старый мастер, резчик по металлу,Жизнь мою в рисунок разверни, —Я пойду кружиться до отвалуИ плясать не хуже, чем они.И в чужие вслушиваться речи,И под бубен прыгать невпопад,Как печальный этот человечекС головой, повернутой назад.
На античной вазе выступаетЧеловечков дивный хоровод.Непонятно, кто кому внимает,Непонятно, кто за кем идет.
Глубока старинная насечка,Каждый пляшет и чему-то рад.Среди них найду я человечкаС головой, повернутой назад.
Он высоко ноги поднимает,Он вперед стремительно летит,Но как будто что-то вспоминаетИ назад, как в прошлое, глядит.
Что он видит? Горе неуместно.То ли машет милая рукой,То ли друг взывает – неизвестно!Потому и грустный он такой.
Старый мастер, резчик по металлу,Жизнь мою в рисунок разверни, —Я пойду кружиться до отвалуИ плясать не хуже, чем они.И в чужие вслушиваться речи,И под бубен прыгать невпопад,Как печальный этот человечекС головой, повернутой назад.
«Душа – таинственный предмет…»Душа – таинственный предмет.И если есть душа, то все жеОна не с крылышками, нет!Она на колбочку похожа.Прозрачна так же и чистаИ, как она, шарообразна.Пар на морозе изо ртаЕе очерчивает ясно.Сжимаясь ночью от обид,Она весь день в огне проводит.В ней вечно что-нибудь кипит,И булькает, и происходит:Взрывается и гаснет вновь,Откладывается на стенки.И получается любовь,И боль, и радость, и оттенки.
Душа – таинственный предмет.И если есть душа, то все жеОна не с крылышками, нет!Она на колбочку похожа.Прозрачна так же и чистаИ, как она, шарообразна.Пар на морозе изо ртаЕе очерчивает ясно.Сжимаясь ночью от обид,Она весь день в огне проводит.В ней вечно что-нибудь кипит,И булькает, и происходит:Взрывается и гаснет вновь,Откладывается на стенки.И получается любовь,И боль, и радость, и оттенки.
Ночной дозор. 1966 «Декабрьским утром черно-синим…»
Декабрьским утром черно-синимТепло домашнее покинемИ выйдем молча на мороз.Киоск фанерный льдом зарос,Уходит в небо пар отвесный,Деревья бьет сырая дрожь,И ты не дремлешь, друг прелестный,А щеки варежкою трешь.Шел ночью снег. Скребут скребками.Бегут кто тише, кто быстрей.В слезах, под теплыми платками,Проносят сонных малышей.Как не похожи на прогулкиТакие выходы к реке!Мы дрогнем в темном переулкеНа ленинградском сквозняке.И я усилием привычнымВернуть стараюсь красотуДомам, и скверам безразличным,И пешеходу на мосту.И пропускаю свой автобус,И замерзаю, весь в снегу,Но жить, покуда этот фокусМне не удался, не могу.
Декабрьским утром черно-синимТепло домашнее покинемИ выйдем молча на мороз.Киоск фанерный льдом зарос,Уходит в небо пар отвесный,Деревья бьет сырая дрожь,И ты не дремлешь, друг прелестный,А щеки варежкою трешь.
Шел ночью снег. Скребут скребками.Бегут кто тише, кто быстрей.В слезах, под теплыми платками,Проносят сонных малышей.Как не похожи на прогулкиТакие выходы к реке!Мы дрогнем в темном переулкеНа ленинградском сквозняке.
И я усилием привычнымВернуть стараюсь красотуДомам, и скверам безразличным,И пешеходу на мосту.И пропускаю свой автобус,И замерзаю, весь в снегу,Но жить, покуда этот фокусМне не удался, не могу.
«О здание Главного штаба!..»О здание Главного штаба!Ты желтой бумаги рулон,Размотанный слева направоИ вогнутый, как небосклон.О море чертежного глянца!О неба холодная высь!О, вырвись из рук итальянцаИ в трубочку снова свернись.Под плащ его серый, под мышку.Чтоб рвался и терся о шов,Чтоб шел итальянец вприпрыжкуВ тени петербургских садов.Под ветром, на холоде диком,Едва поглядев ему вслед,Смекну: между веком и мигомОсобенной разницы нет.И больше, чем стройные зданья,В чертах полюблю городскихВеселое это сознаньеТаинственной зыбкости их.
О здание Главного штаба!Ты желтой бумаги рулон,Размотанный слева направоИ вогнутый, как небосклон.
О море чертежного глянца!О неба холодная высь!О, вырвись из рук итальянцаИ в трубочку снова свернись.
Под плащ его серый, под мышку.Чтоб рвался и терся о шов,Чтоб шел итальянец вприпрыжкуВ тени петербургских садов.
Под ветром, на холоде диком,Едва поглядев ему вслед,Смекну: между веком и мигомОсобенной разницы нет.
И больше, чем стройные зданья,В чертах полюблю городскихВеселое это сознаньеТаинственной зыбкости их.
СтарикКто тише старика,Попавшего в больницу,В окно издалекаГлядящего на птицу?Кусты ему видны,Прижатые к киоску.Висят на нем штаныБольничные, в полоску.Бухгалтером он былИль стекла мазал мелом?Уж он и сам забыл,Каким был занят делом.Сражался в доминоИль мастерил динамик?Теперь ему одноОкно, как в детстве пряник.И дальний клен емуВесь виден, до прожилок,Быть может, потому,Что дышит смерть в затылок.Вдруг подведут чертуПод ним, как пишут смету,И он уже – по ту,А дерево – по эту.
Кто тише старика,Попавшего в больницу,В окно издалекаГлядящего на птицу?
Кусты ему видны,Прижатые к киоску.Висят на нем штаныБольничные, в полоску.
Бухгалтером он былИль стекла мазал мелом?Уж он и сам забыл,Каким был занят делом.
Сражался в доминоИль мастерил динамик?Теперь ему одноОкно, как в детстве пряник.
И дальний клен емуВесь виден, до прожилок,Быть может, потому,Что дышит смерть в затылок.Вдруг подведут чертуПод ним, как пишут смету,И он уже – по ту,А дерево – по эту.
ШашкиЯ представляю все замашкиТех двух за шахматной доской.Один сказал: «Сыграем в шашки?Вы легче справитесь с тоской».Другой сказал: «К чему поблажки?Вам не понять моей тоски.Но если вам угодно в шашки,То согласитесь в поддавки».Ах, как легко они играли!Как не жалели ничего!Как будто по лесу плуталиВдали от дома своего.Что шашки? Взглядом умиленнымСвою скрепляли доброту,Под стать уступчивым влюбленным,Что в том же прятались саду.И в споре двух великодушийТот, кто скорее уступал,Себе, казалось, делал хуже,Но, как ни странно, побеждал.
Я представляю все замашкиТех двух за шахматной доской.Один сказал: «Сыграем в шашки?Вы легче справитесь с тоской».
Другой сказал: «К чему поблажки?Вам не понять моей тоски.Но если вам угодно в шашки,То согласитесь в поддавки».
Ах, как легко они играли!Как не жалели ничего!Как будто по лесу плуталиВдали от дома своего.
Что шашки? Взглядом умиленнымСвою скрепляли доброту,Под стать уступчивым влюбленным,Что в том же прятались саду.
И в споре двух великодушийТот, кто скорее уступал,Себе, казалось, делал хуже,Но, как ни странно, побеждал.
«Бог семейных удовольствий…»Бог семейных удовольствий,Мирных сценок и торжеств,Ты, как сторож в садоводстве,Стар и добр среди божеств.Поручил ты мне младенца,Подарил ты мне жену,Стол, и стул, и полотенце,И ночную тишину.Но голландского покрояМастерство и благодатьНе дают тебе покояИ мешают рисовать.Так как знаем деньгам цену,Ты рисуешь нас в трудах,А в уме лелеешь сценуВ развлеченьях и цветах.Ты бокал суешь мне в руку,Ты на стол швыряешь дичь,И сажаешь нас по кругу,И не можешь нас постичь!Мы и впрямь к столу присядем,Лишь тебя не убедим,Тихо мальчика погладим,Друг на друга поглядим.
Бог семейных удовольствий,Мирных сценок и торжеств,Ты, как сторож в садоводстве,Стар и добр среди божеств.
Поручил ты мне младенца,Подарил ты мне жену,Стол, и стул, и полотенце,И ночную тишину.
Но голландского покрояМастерство и благодатьНе дают тебе покояИ мешают рисовать.
Так как знаем деньгам цену,Ты рисуешь нас в трудах,А в уме лелеешь сценуВ развлеченьях и цветах.
Ты бокал суешь мне в руку,Ты на стол швыряешь дичь,И сажаешь нас по кругу,И не можешь нас постичь!Мы и впрямь к столу присядем,Лишь тебя не убедим,Тихо мальчика погладим,Друг на друга поглядим.
Велосипедные прогулкиВелосипедные прогулки!Шмели и пекло на проселке.И солнце, яркое на втулке,Подслеповатое – на елке.И свист, и скрип, и скрежетаньеИз всех кустов, со всех травинок,Колес приятное мельканьеИ блеск от крылышек и спинок.Какой высокий зной палящий!Как этот полдень долго длится!И свет, и мгла, и тени в чаще,И даль, и не с кем поделиться.Есть наслаждение дорогойЕще в том смысле, самом узком,Что связан с пылью, и морокой,И каждым склоном, каждым спуском.Кто с сатаной по переулкуГулял в старинном переплете,Велосипедную прогулкуИмел в виду иль что-то вроде.Где время? Съехав на запястье,На ремешке стоит постыдно.Жара. А если это счастье,То где конец ему? Не видно.
Велосипедные прогулки!Шмели и пекло на проселке.И солнце, яркое на втулке,Подслеповатое – на елке.
И свист, и скрип, и скрежетаньеИз всех кустов, со всех травинок,Колес приятное мельканьеИ блеск от крылышек и спинок.
Какой высокий зной палящий!Как этот полдень долго длится!И свет, и мгла, и тени в чаще,И даль, и не с кем поделиться.
Есть наслаждение дорогойЕще в том смысле, самом узком,Что связан с пылью, и морокой,И каждым склоном, каждым спуском.
Кто с сатаной по переулкуГулял в старинном переплете,Велосипедную прогулкуИмел в виду иль что-то вроде.Где время? Съехав на запястье,На ремешке стоит постыдно.Жара. А если это счастье,То где конец ему? Не видно.
Страницаиз63
СкороКнижный режим
