ОглавлениеНазадВпередНастройки
Добавить цитату


© Владимир Минайлов, текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023



Они встретились в городе любви и грёз.

Он – офицер французской армии и в недалёком прошлом казак-эмигрант, она – дочь секретаря посольства СССР. Любовь их соединила, а долг перед Родиной сделал единомышленниками…

* * *

Москва, 1980 год. По Красной площади не спеша прогуливался в экскурсионной группе статный пожилой буржуа.

Несмотря на убелённую сединой голову, выглядел этот господин прекрасно, по его выправке можно было определить, что он бывший военный.

Иностранный гость смотрел по сторонам и удивлялся тому, как изменилась Москва с тех пор, когда он был тут в последний раз.

Вдруг в толпе людей, шедших навстречу, он увидел троицу – пожилую даму в сопровождении офицера и девушки. Лишь скользнув по ним взглядом, иностранец осознал, что голубо-серые очи дамы до боли ему знакомы, и в тот же миг память перенесла его в прошлое…

* * *

Париж, осень 1938 года. Офицер брёл по улицам города, и, хотя был среди людей, по взгляду было видно, что он далеко.

Перед глазами то разрушенные дома Севильи, то бесконечные барханы. В ушах то взрывы снарядов, то грохот разрывов, и, хоть к этому он привык давно, всё же отучить себя бояться глупой смерти так и не смог.

К своим тридцати четырём офицер прошёл Гражданскую в России, и вот теперь Испания. Когда же этот хаос войн закончится?

Он родился на Дону в семье есаула Всевеликого войска Донского. Отец, Матвей Дмитриевич Самойлов, участник Русско-японской, вернулся в родную станицу, что на Маныче, оттого так и называется – Манычевская, с двумя Георгиями на груди и печалью в сердце. Есаул был верен своему Отечеству, но после поражения в войне приуныл. Столько товарищей потерял на маньчжурских сопках под Ляояном! Однако веру в силу русского оружия сохранил.

Возвратившись, он женился на Елене Александровне Гринёвой, первой красавице станицы. Ух, сколько было соперников, и всё же Елена отдала предпочтение Матвею! В его осанке, манере держаться и обращении с окружающими, неважно, млад ты иль стар, – уважение. Мог Матвей шашкой махнуть, а мог и словом: знал нужные, оттого и понимали его. Играл он на гитаре и тальянке. Во время войны есаул разучил много романсов и пел их на удовольствие своё и товарищей. Голос у него был мягкий баритон. Если к этому при исполнении очередного романса присовокупить ещё и томный взгляд – это как казачья лава в бою, быстрая и безжалостная. Многие слабохарактерные падали в обморок.

Самойловы завсегда славились своими сыновьями. Бывало, что и с окрестных станиц приезжали невесты, дабы покорить отставного есаула. А тот как мальчишка робел и порой при исполнении вдруг замолкал, замечая лишь её глаза, видя в них себя. До других девушек ему не было дела. Сердце охватывала тоска. Женским вниманием Матвей не был обделён. Но… надо было уже обзаводиться семьёй. Пора, как говорится.

Елену он знал ещё с детства, и в юности они бегали друг к другу на свидания. Их отношения прервала война. Хотя Матвея официально не призвали, он сам вызвался воевать. Так и стал участником и свидетелем поражения России в этой войне…

Службу проходил в артиллерии 4-й Донской казачьей дивизии, которая входила в состав Западного отряда 2-й Маньчжурской армии, и вместе с ней принял боевое крещение у деревни Лидиутунь в 1904 году. Среди прочих был награждён Георгием IV степени за это дело.

Участвовал в рейдах и налётах на селения Хунхэ, Нючжуан, Инкоу. За последнее получил Георгия III степени. После наступления на Сандепу, в ходе которого казаки храбро дрались и отбили все атаки противника, его дивизия была отведена в тыл, а затем её отправили в Монголию бороться с японо-хунхузскими бандами.

Оттуда по ранению был уволен с действительной службы.

После женитьбы и рождения сына, казалось бы, вот оно, счастье…

Но после родов Елена Александровна начала понемногу чахнуть и угасать, после пяти лет совместной жизни совсем слегла и, несмотря на лечение, прописанное вызванными из Новочеркасска докторами, оставив Матвея с маленьким сыном Костей на руках, отошла в мир иной. Так Матвей овдовел. И хоть был вдовцом, но примерным слыл отцом.

Матвей занимался коневодством: всего их в конюшне было двадцать. Также была отара овец, пятнадцать голов. Кони самойловские славились на всю округу, занимали призовые места на различных ярмарках и соревнованиях! Жеребят покупал он у своих собратьев по коневодству.

Несмотря на столь богатое хозяйство, у Матвея Дмитриевича было время для воспитания сына. Нанятые экономы вели дела исправно.

Сызмальства Матвей приучал Костю к верховой езде и джигитовке, умению владеть шашкой. Нанятые учителя преподавали грамматику, чистописание и иностранные языки (французский, немецкий и английский), Божье слово. Таким образом, мальчик воспитывался разносторонне развитым. В дальнейшем именно знание языков помогло ему в эмиграции.

Впереди у Константина было кадетское, затем юнкерское училище: вот уже пять поколений Самойловых служили России верой и правдой, не щадя живота своего, и он не хотел быть исключением.

Матвей вместо сказок на ночь рассказывал сыну о героических подвигах донцов-удальцов и об их предках, которые славно били Наполеона. За это их фамилия была занесена в реестр войсковых старшин Всевеликого войска Донского и они имели право на поступление в военные училища Российской империи. За ревностное служение Родине и исключительную храбрость, проявленную во время Крымской кампании 1853–1856 годов, Самойловых возвели в дворянское сословие. Они и так не пасли задних, а тут ещё и это…

Также они участвовали во всех эпизодах Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

В таком духе воспитывался сам Матвей, а затем и Костя. Благо было кому сохранять традиции служения Отечеству. Дома хранились летописи воинской славы рода, да и деды с материнской и отцовской стороны вносили свою лепту в процесс.

Брат Матвея Василий служил в казачьем полку в самой Москве, там же женился, туда же звал и его самого.

Матвей ссылался на занятость в связи с воспитанием сына и хозяйством, а на самом деле попросту пытался забыться. Утрата любви всей его жизни подкосила есаула, и в просторах Дона его душила тоска по Елене, чьей ласки более не было. Порой, просыпаясь среди ночи в холодном поту, он слышал дыхание жены рядом. Её образ виделся во всём. Даже в ликах икон в церкви он видел её – ту, что была на сердце и душе.

Но надо было жить настоящим. Этим настоящим был сын Костя.

Летом 1914 года Матвей всё-таки поехал вместе с сыном в Москву к брату. Они гуляли по первопрестольной, Костя впервые после Новочеркасска был в большом городе. Для него всё оказалось в диковинку. Магазины, кондитерские, большое скопление народа, красиво одетые дамы в сопровождении господ – всё вызывало у него восторг.

А больше всего поразил дядя, статный и лихой, как отец, и тётя Вера, добрая и нежная. В их доме царило радушие и спокойствие. Казалось, они не покидали родной станицы Манычевской.

Иногда, когда все были уверены, что Костя спит, Матвей вместе с братом Василием напивался. Это случалось крайне редко, ибо негоже было вдовцу и хорошему родителю, да ещё казаку пить вино.

У есаула вырывались стоны души, он клял бездарность генералов, которые, позабыв про честь и верность присяге, предавали своих же.

Сколько ещё такого будет?

Буду клять судьбу лихую,
по ночам стенать,
К Богородице святой
о помощи взывать.

– Василий, пойми же, нас посылали на убой вслепую, дело не в их императорской фамилии, а в бездарных генералах. Сколько по их глупости полегло в угоду непонятно чему! Прах моих товарищей развеян по сопкам Маньчжурии. Это измена.

– Ты не прав!

– Да что ты понимаешь! Ты видел, сколько крестов на могилах героев? Я верю в своё Отечество. Кому, как не мне, верному сыну Дона и Отечества, проливавшему свою кровь на полях сражений, об этом говорить? Когда же они, эти паркетные, поймут, что не массой людской, а умением надо побеждать?! На хрена рожает мать? Ведь не для того, чтобы её сын сгинул где-то бесславно. Я люблю свою Отчизну, но я не хочу, чтобы меня, как слепого и бездумного теля, вели на убой.

Он пил и крестился перед образами.

– Костями наших предков усеян путь воинской славы. Где мы только не гибли! От Бородина до Шипки. Никто не может бросить мне в лицо, что я предал или струсил. Моя грудь в крестах, а голова не в кустах, и ты это знаешь не хуже меня. Многие потеряли веру в себя и наше Отечество. Я впал в уныние, которое, как ты сам знаешь, смертный грех. А эти революционеры только расшатывают веками устоявшееся: заграница нам поможет! А на кой чёрт мне она, когда меня моё устраивает?

Матвей говорил, и Василий его не перебивал: понимал, что у брата накипело. Кому, как не ему, он мог излить свою душевную горечь?

– Если сейчас мы не осознаем, то погубим то, что создавалось веками. Кому, если не нам, казакам, ревностным хранителям веры православной, поручено охранять Русь святую? Помяни моё слово, либерализация к хорошему не приведёт.

И вот они в Петербурге. Дворцовая площадь, с балкона Зимнего дворца помазанник Божий возвещает о походе в защиту братьев-славян. Если бы он знал, что это приведёт к катастрофе, что недовольные затяжной войной массы низвергнут его, помазанника, а затем в Ипатьевском доме уничтожат всю императорскую семью, что предавшие его генералы развяжут одну из самых кровавых войн – Гражданскую, а Ленин со Свердловым проведут, по сути, геноцид казачества… Сколько верных сынов сложат головы от Восточной Пруссии и до Крыма! Но всё это будет потом, а пока интеллигенция и офицерство готовились к Первой мировой войне. В угоду Антанте император Николай Второй слал полки на помощь Сербии. Эти самые братушки и союзники будут предавать и плевать в спину русскому солдату. Так было в 1914-м, так случится и в 1945-м, но это будет позже. А сейчас воодушевлённые массы шли с плакатами «Живе Сербия».

Тогда ни Матвей, ни Костя не предполагали, что разлучатся на целых десять лет, что Костя пройдёт Гражданскую, избежит резни казаков в 1919-м, переживёт Новороссийскую катастрофу и исход Белой армии из Крыма. Его, пятнадцатилетнего, выбросит волна на Лемнос, а через год он окажется во Франции. И даже там, в эмиграции, ему ещё долго будут сниться товарищи, погибшие на поле боя, те, с кем он был в одном строю…

Матвей в 1916 году в составе русского экспедиционного корпуса попадёт на Западный фронт, будет драться, и к его наградам прибавятся ещё два Георгия. После того как в феврале 1917 года свергнут монархию, он не вернётся в Россию и не будет участвовать в драматическом эпизоде русской истории – Гражданской войне, где брат на брата, сын на отца, всё против веры православной…

* * *

…Отец, перекрестив сына, отправил его на Дон, а сам ушёл на войну. Годы спустя они встретились случайно: полуголодный юноша на одной из улиц Парижа вдруг увидел мужчину, походившего на отца.

На чистом французском он спросил:

– Пардон, месье, вы, случайно, не с Дона?

Матвей, а теперь он звался Кристоф Робери, с удивлением и трудом узнал собственного сына:

– Костя?!

– Да, так меня звали в России.

– Сынок, мальчик мой! Какими судьбами ты здесь?

Не сдерживая слёз и не обращая внимания на окружающих, они обнялись и разрыдались.

* * *

Костя принял французское подданство благодаря протекции отца, сменил имя на Мишель Контане и устроился помощником слесаря в один из таксопарков Парижа, понемногу начал осваивать вождение и уже в 1927 году стал самостоятельно водить таксомотор. Любил он также ходить на ипподром и смотреть на скачки, но не столько на наездников, сколько на лошадей.

Его приметил один из посетителей с военной выправкой, и они разговорились. Звали нового знакомого Франсуа Вилье.

– Видите лошадь под номером девять?

– Не лошадь, то есть кобылу, а коня. У него сбита подкова на заднем копыте, и до финиша он не дойдёт.

Франсуа не поверил и после пожалел, ведь на этого коня он поставил десять франков.

Они разговаривали о мастях лошадей, их обучении и выносливости. Франсуа был удивлён глубокими познаниями Мишеля в этом.

– Ты так говоришь, будто всю жизнь имел дело с этими благородными животными!

– Я вырос в седле, у моего отца была своя конюшня.

– Даже так! А откуда ты?

Мишель на мгновение замолчал, а потом выдал такое, чего не ожидал услышать его новый знакомый:

– Я родом из станицы Манычевской, что на реке Маныч.

– Это где?

– В России.

– Ты русский?

– Я казак.

– А по тебе и не скажешь, у тебя говор, присущий жителю Марселя или Шербура.

– У меня был учитель французского, он-то и был уроженцем Марселя.

– Что ты ещё умеешь?

Ответ Мишеля сразил наповал:

– Владею немецким и английским, шашкой и карабином, а ещё знаком с пулемётами систем «Максим», «Льюис» и «Гочкис».

– И какой же лучше?

– «Максим».

– Напомни, есть ли у тебя гражданство Французской республики?

– Да, я тут уже пять лет живу.

– Скажи, а ты, часом, не воевал?

– Увы, мне пришлось быть участником Гражданской войны, итог которой – исход Белой армии из Крыма.

– Но тебе же двадцать один сейчас, а тогда было пятнадцать. Значит, азы воинского дела ты знаешь?

– Да, я происхожу из казачьего дворянского рода, но кому сейчас до этого есть дело?

– Мне. Я майор Иностранного легиона, и у меня есть знакомые в Сен-Сире.

– Это же высшее военное учебное заведение!

– Ого, какие познания! Хотя чему я удивляюсь? Вот что, Мишель, приходи завтра на это же место в это же время.

Вилье познакомил Мишеля с Жаком Брисе, который преподавал фехтование в Сен-Сире.

Так Мишель стал слушателем военной академии, из стен которой вышло немало блестящих офицеров.

Сдав вступительные экзамены на отлично, он обеспечил себе будущую военную карьеру. В академии встретил пару отпрысков российских аристократических фамилий. Сначала на него смотрели косо, а потом, когда выяснилось, что Мишель их земляк, да ещё и ровня, приняли в свой круг.

Если Михаилу Хвощинскому и Павлу Лисневскому обучение оплачивали родители, то Мишель сам на него зарабатывал в такси, где, к слову, шоферами были сплошь белогвардейские офицеры, которые знали, что Мишель – отпрыск одной из именитых казачьих фамилий, прославивших себя на службе Отечеству, ныне потерянному. Некоторые помнили парня ещё с Гражданской.

Тайком они скидывались понемногу и помогали своему молодому товарищу:

– Ничего, потом отдашь, а с нас не убудет…

Мишель оканчивал училище. На предпоследнем курсе его отправили стажироваться в Иностранный легион. Майор Вилье взял его к себе. Так Контане попал в Алжир, где отличился умом и храбростью. Его взвод всегда входил первым в занятые селения.

А в Германии поднимал голову фашизм. Гитлер перенял идею от Муссолини и переиначил её на свой лад. Так национал-социализм стал его основной идеологией. Несмотря на запреты, будущий фюрер принялся понемногу восстанавливать армию и флот. На его стороне оказались герои Людендорф и Геринг, да и сам Гинденбург был к нему благосклонен.

После 1933 года Германия окрасилась в коричневый цвет, и нацизм стал её программой:

– Церковь, дети, кухня – для женщин.

– Германия превыше всего.

В Советской России безраздельно правил Иосиф Сталин, под его руководством коммунизм заменил религию.

Вся либеральная оппозиция была или изгнана из СССР, или сослана на Соловки и в другие лагеря ГУЛАГ. Либерализм привёл к кровавым последствиям Гражданской войны, и Сталин не мог допустить брожения умов. Вся интеллигенция была поставлена перед фактом: либо вы с нами, либо против нас.

Гитлер лелеял мечту о возрождении империи, но для этого ему нужны были сильная армия, флот и авиация. Реваншизм витал в воздухе. Подчинив себе, благодаря верным соратникам, власть, Адольф Гитлер стал единоличным правителем Германии.

В 1936 году разгорелась гражданская война в Испании. Туда в качестве военного специалиста был отправлен Мишель Контане, на тот момент в чине капитана. Мишель принимал активное участие в боевых действиях. Его командование решило, что для молодого офицера это будет прекрасной подготовкой. В Париж он вернулся осенью 1938 года.

И вот, прогуливаясь по городу в парке, он услышал Лещенко. Пластинка играла на патефоне, который стоял на лавочке, а рядом сидела очаровательная брюнетка с голубо-серыми очами. Вдруг порыв ветра обрушил на её голову жёлтую листву, которая как бы приняла форму короны. На миг капитан остановился, и их глаза встретились.

Был день осенний, и листья грустно опадали,
В последних астрах печаль хрустальная жила…

Подойдя к лавочке, Мишель собрал листья в букет и преподнёс незнакомке:

– Мадемуазель, этот букет по праву ваш, примите его в знак моего восхищения!

Очарованная и немного смущённая девушка молча взяла букет.

– Это ведь Лещенко?

– Да, он самый, а вы что, понимаете, о чём поётся?

– Конечно, я ещё не успел забыть родной язык.

Изумлённая, она не мигая смотрела на незнакомца в форме.

– Позвольте представиться: капитан французской армии Мишель Контане.

– Очень приятно, Мишель, меня зовут Дарья.

– Вы русская! – удивлённо проговорил Мишель.

– Да, а вы?

– Я тоже.

– Тогда почему вас так зовут?

– Это долгая история. А если в двух словах, я вынужден был покинуть Россию в двадцатом году.

– Белогвардеец?

– Казак, причём потомственный. Мне было тогда пятнадцать.

– А я дочь секретаря советского посольства в Париже! – с вызовом сказала Даша. – Как теперь будем?

– Даша, я готов забыть былое ради ваших очаровательных очей, – по-русски сказал офицер. – Ради того, чтобы любоваться вами, готов пройти свой путь ещё раз.

– Как же вас звали родители?

– Костя. Но вот уже пятнадцать лет я Мишель.

Дарья прониклась к Мишелю-Косте доверием:

– Знаете, Мишель, я согласна забыть все распри.

– Тогда позвольте мне составить вам компанию.

– С удовольствием.

Так начался их роман. Мишелю-Косте нравилось общение с Дарьей. Она была прогрессивной девушкой, имела своё мнение, к тому же водила автомобиль и прекрасно держалась в седле, в совершенстве владела тремя языками и могла спорить о литературе и обсуждать то или иное произведение.

– Вот Ремарк, о чём его книги, какой в них заложен смысл?

– На мой взгляд, его творения грустны и отдают безнадёжностью. А ты как считаешь и что думаешь по этому поводу?

– Его можно понять. Возьми «На Западном фронте без перемен» или же «Три товарища». Согласен с тобой, оба романа грустны, ведь в первом он описывает молодых парней, которых увлекла идея войны, и она же их и сгубила. Они люди войны и, по сути, ничего другого не умеют, кроме как воевать. Та идея, за которую они сражались, привела Германию и, следовательно, их самих к поражению. В «Трёх товарищах» Ремарк описывает любовь молодых людей, причём у девушки туберкулёз и она медленно умирает. Роберт, главный герой, был не в силах помочь своей Патриции, она была обречена. В итоге он отвозит девушку в санаторий. При всём трагизме Роберт настолько влюблён в неё, что с тех пор как встретил, жизнь приобрела смысл, а с уходом Патриции он перестал быть самим собой.

– А русская литература, поэзия?

– Ты знаешь, у отца была в станице прекрасная библиотека: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Некрасов, Достоевский.

– А Бунин?

– Это на любителя. А знаешь ли ты, Даша, что Лермонтов был отчаянный и лихой рубака и у него была шашка с георгиевским темляком?

– Увы, папа об этом не рассказывал.

– А мой рассказывал, что поэт, сосланный на Кавказ вторично, командовал отрядом «охотников» и собирался пленить самого Шамиля.

– Врёшь?!

– Вот тебе крест.

Влюблённые, они порой не замечали ничего и никого. Дарье нравилось общество Мишеля, его рассуждения и взгляды на жизнь, которые он не скрывал. Мишель был в буквальном смысле очарован и околдован Дарьей, её каштановые кудри, её улыбка и голубо-серые, как осеннее небо, глаза вызывали в нём восхищение. Она часто снилась ему, а днём, если девушка не была занята, они проводили всё время вместе.

Однажды под окном квартиры, где Дарья жила с отцом, зазвучала гитара и хорошо поставленный мужской голос запел о любви. Услышав, люди сбежались к окнам, а некоторые даже открыли их, дабы насладиться красотой исполнения. Мишель – конечно же, это был именно он – унаследовал от своего отца умение музицировать, причём так, что это не оставляло равнодушным никого.

Даша, взволнованная беспричинным отсутствием любимого в течение нескольких дней, тоже направилась к окну.

– Мне кажется или это всё для тебя? – спросил дочь Олег Вадимович.

– Не знаю, что тебе и ответить. Для того чтобы узнать, так ли это, нужно посмотреть на исполнителя.

– А по голосу?

– Увы, этому я ещё не научилась. Пойду взгляну.

– Да и мне знакома музыка, точнее её мотив…

Мелодия была романса «Гори, гори, моя звезда», а слова незнакомые. Мишель перевёл на французский романс, который Самойлов-старший любил исполнять на гитаре. Тогда Косте он врезался в память навсегда. И вот, влюблённо-окрылённый, он спел его для Дарьи. У неё под окнами.

Девушка выглянула в окно и увидела Мишеля в форме и с гитарой. У его ног стояла корзинка фиалок. Увидев возлюбленную в окне дома, в котором жили сотрудники посольства СССР, он помахал Дарье рукой. Румянец украсил её милое лицо от смущения и чувств, которые вызывал образ Мишеля.

– А он ничего, и форма ладно сидит. Иди, ты, слава богу, не дитя, сама знаешь, что делаешь.

Дарья спустилась к Мишелю.

– Ma belle, я целиком и полностью ваш…

– Добрый вечер. Это что же вы, господин военный, тревожите покой жильцов этого дома в столь поздний час?

– Моё желание видеть вас затмило рассудок. Разве я плохо пел?

– Нет, но слова…

– Это романс, который любил играть на гитаре мой отец по вечерам. Он научил меня играть на рояле.

– Ты не сказал название.

– «Гори, гори, моя звезда».

– Точно! Тебя слышала не только я, но и мой отец.

– И он тебя отпустил?

– Как видишь. Ну и где ты пропадал?

– Видишь ли, о делах службы я предпочитаю не говорить. Но скажу одно: если Гитлера не остановить сейчас, быть беде. Понимаешь, я специалист в своей области, делаю анализ и прогнозирую возможный ход событий. Так вот, аппетит у фюрера растёт. Я не исключаю, что Гитлер в один прекрасный, как ему кажется, момент двинет свои войска на восток. Drang nach Osten. И это будет вопреки всем фактам.

От услышанного у Олега Вадимовича, который до сих пор стоял у открытого окна, на миг потемнело в глазах. Придя в себя, он постарался уловить каждое слово.

– Зачем тебе это?

– Тебе могут показаться странными мои слова. Но я люблю свою родину, родину моих предков. Я – патриот России. Свою любовь я пронёс через пламя Гражданской и воды Босфора.

«Вот тебе раз, да он же русский! Но как и почему?..» – подумал он и всё же обратился к Мишелю:

– Прошу прощения, господин капитан…

– Мишель, Мишель Контане к вашим услугам, месье.

– А вы можете ручаться за сказанное?

– Увы, да, мой прогноз к тому ведёт. Униженная в Компьенском вагоне Германия возрождается в Третий рейх. Подумайте над этим.

Взяв под левую свою руку правую руку Дарьи, перевесив, как ружьё, через плечо гитару, Мишель поднял с земли корзину цветов.

Молодые люди гуляли по парку, любовались падающей листвой.

– Даша…

– Мишель, я прошу…

Их влекло друг к другу.

В её обществе он словно перерождался, становился другим. Он пел для неё, смешил её. Ему хотелось утонуть в её голубо-серых, как море, глазах.

– Ты произвёл впечатление на отца.

– Интересно чем?

– Форма ладно сидит, пение.

– Если мне доведётся побывать ещё в России, я тебе такие романсы спою – удивишься.

Поначалу беседа шла неспешно и радостно. Но постепенно Мишель углублялся в свои мысли и мрачнел. Это не могло укрыться от Даши.

– Что с тобой? – спросила она.

– Я уже говорил, что обычно придерживаюсь правила: о своей службе не разговаривать, когда отдыхаю. Но сейчас происходят такие события, которые могут изменить ближайшее будущее мира.

– Интересно.

– Боюсь, то, что я тебе скажу, не очень обрадует, но и молчать не имею права.

– Право, Мишель или Костя, как тебе больше нравится, ты меня интригуешь.

– Мишель, с этим именем я живу уже пятнадцать лет. Так вот, то, что я сказал тебе и твоему отцу, истинная правда. Помнишь, во время нашего знакомства я упомянул, что приехал из командировки?

– Да. Это и есть причина твоего скверного настроения?

– Конечно. Я был в Испании. По приезде познакомился с тобой и на какое-то время пропал, как ты изволила заметить. Так вот, я писал подробный рапорт, составленный из моих заметок и наблюдений, и излагал свои мысли по поводу происходящего.

– И?

– В этом рапорте я изложил, что фюрер натаскивает своих военных и готовится к реваншу. Как я сказал ранее твоему отцу, Германия оправляется, приходит в себя, восстанавливает свои силы после унижения в Компьенском лесу и жаждет возрождения рейха. Я предполагаю, что в скором времени, а именно в ближайшие три-четыре года, грянет война. Сначала Гитлер подчинит себе Европу, потом двинет свои легионы на восток.

– Почему именно в такой последовательности?

– Drang nach Osten. Ему сначала будет необходима промышленная база, а уже после – необъятные просторы России.

– Тебе-то что до этого? Ведь ты гражданин Франции.

– Я уже говорил, что я казак и любовь к своей Родине, своей Отчизне впитал с молоком матери. Пусть сейчас я вдали от дома, но я верю, что когда-нибудь смогу вернуться! Я прошу тебя меня понять. Тогда, в семнадцатом году, Россию вывели из войны специально, дабы избежать полного поражения, разложив армию изнутри и организовав Октябрьский переворот. В Генштабе кайзера прекрасно понимали происходящее. Сейчас в Генштабе Гитлера бывшие кайзеровские генералы, которые следуют лозунгу «Drang nach Osten!». А в этом случае войны с Советским Союзом не избежать. Но это будет другая война – война машин.

– Мишель, ты сегодня несносен. Всё время нашей прогулки только и говоришь о грядущей войне. Неужели нет другой темы для разговора? Я ведь рядом, восхищайся мной, моей красотой. И вообще, это неприлично.

– Понимаю твоё негодование, но то, что я видел в Испании, меня омрачило. Прошу простить меня. Сейчас любой здравомыслящий человек прекрасно осознаёт грядущую угрозу войны.

Их встреча была вконец испорчена гнетущими душу Мишеля мыслями. Погуляв ещё немного в парке, он проводил Дашу до дома и ушёл, не сказав на прощание ничего, а она ждала. Его тревога передалась и ей. Этим Даша поделилась с отцом.

– Подумаешь, предчувствие. Что за вздор! Сколько таких поводов было – и что?

– Да, я согласна с тобой, но есть одно «но». Он не просто офицер, он служит в Генштабе французской армии.

– Извини, но, насколько я понял, он ведь из «бывших», белогвардеец.

– Казак, родился в станице Манычевской. Сюда его занёс ветер Гражданской войны.

– Вот как, интересно. Могу я тебя попросить?

– Да.

– Познакомь нас поближе, думаю, нам с ним есть о чём поговорить.

– Не обещаю, но попробую.

Дашу удивило это «нам с ним».

Олег Вадимович тем временем продолжал:

– Если всё то, что он нам рассказал, правда, то он, как патриот, обязан нам помочь.

– И опять это «нам».

– Ты понимаешь, о чём я?

– Нет, вернее не совсем.

– Я сейчас поговорю с друзьями. Думаю, твой капитан будет очень полезен.

Пожелав приятных сновидений дочери, Олег Вадимович набрал номер:

– Добрый вечер, необходимо срочно увидеться, есть разговор.

Встреча проходила возле Лувра.

– Что случилось? Почему такая неосмотрительная спешка?

– У моей дочери появился кавалер…

– Поздравляю, я тут при чём?

– Дайте договорить. Он офицер французского Генштаба и к тому же недавно вернулся из Испании.

– Так-так-так, с этого места поподробнее.

Собеседником Олега Вадимовича был Филипп – так звали куратора НКВД, который вёл консульство. Помимо этого, ему было поручено выявить в среде бывших соотечественников сочувствующих и полезных делу охраны интересов своей хоть и бывшей, но Родины.

– К тому же, – продолжал Олег Вадимович, – он наш с вами соотечественник.

– Совсем интересно. Что ещё?

– Казак.

Филипп недоверчиво посмотрел на собеседника.

– Да-да, именно так. Я бы и сам не поверил в это, если бы не слышал, как он разговаривал с дочерью. Дарья после прогулки рассказала мне, кто он.

– Вот это удача! Хотя, может, это здешняя разведка ведёт игру.

– Нет, не думаю.

– Я лучше проверю. Откуда, вы говорите, он родом?

– Станица Манычевская. Его отец ещё в империалистическую в составе экспедиционного корпуса попал сюда. Да так и остался.

– Ясно, но не совсем. Будем думать. Пока никаких шагов не предпринимать без моего ведома.

– Уже.

– Не понял.

– Я попросил Дарью нас познакомить.

Филипп почесал затылок.

– Я обязан присутствовать.

– Хорошо, представлю вас как коллегу, а Дарью предупрежу, чтобы не болтала лишнего.

– Мы давно ищем подходы к французскому Генштабу, и всё никак. А тут такая удача.

– Я сегодня отправлю шифровку в Москву, посмотрим, что они ответят.

Поздно вечером состоялась передача полученной информации. Ответ пришёл утром:

– Встречу фиксировать на фотокамеру. Узнайте, какие цели преследует объект, в чём его интерес.

Вот так Мишель попал в поле зрения советской разведки. Завербовав его, Москва могла получать бесценную информацию.

Через три дня они встретились. Олег Вадимович представил Филиппа как сотрудника консульства. Даша молчала и старалась не упустить ничего. Разговор начал её отец:

– Итак, дочь рассказала мне, кто вы.

– И?

– Не буду скрывать своего интереса.

Филипп молчал, пил кофе, курил.

Олег Вадимович продолжал:

– Для вас, капитан, надеюсь, не секрет, что среди эмигрантов есть сочувствующие своей бывшей Родине, которым далеко не безразлична её судьба.

– Да, знаком с некоторыми. Чем заинтересовал вас я? Вернее, не столько вас, сколько Москву.

– Мишель, служа Франции, вы остались в душе русским.

– Увы, на данный момент я идейный враг. Казак.

– В таком случае говорят: враг моего врага – мой друг. Тем более вам симпатизирует моя дочь. Если всё то, что вы рассказали, правда, а я думаю, что это так, то давайте сотрудничать.

– А ваш коллега? Он вам не навредит? – Мишель пристально посмотрел на Филиппа.

– Тут я целиком и полностью поддерживаю Олега Вадимовича. Скажу больше: я являюсь сотрудником иностранного отдела НКВД, и в мои обязанности входит вербовка таких, как вы, сочувствующих, – ответил тот.

Мишель посмотрел на Дарью и улыбнулся ей.

– Я так понимаю, здесь собрались единомышленники. Слава богу, не будем ходить вокруг да около. Как вам известно, я вернулся недавно из Испании. То, что я там увидел, повергло меня в шок. Не буду скрывать, я в двадцатом году уходил из Крыма вместе с казаками Барабовича… – Мишель снова посмотрел на Филиппа, но у того на лице не дрогнул ни один мускул.

– Продолжайте, Мишель, ваше прошлое не является для нас тайной. Или вы предпочитаете имя Константин?

– Так вот, то, что я видел в Испании, напомнило мне годы моей юности. Но тогда авиация боевая только зарождалась. А сейчас это уже сила. Гитлер натаскивает своих псов, дабы разжечь пожар мировой войны. России этого не избежать. Drang nach Osten. Я согласен сотрудничать, но при одном условии.

– Слушаю.

Теперь разговаривали только Филипп и Мишель.

– Моим куратором и связным будет Дарья Олеговна. Наши встречи не вызовут подозрений. Тем более что через неё вы сможете передавать и получать информацию, как правдивую от меня, так и дезу от вас.

– Вот как…

– Даю слово офицера и дворянина, что мои сведения правдивы.

– Это, конечно, если Олег Вадимович не будет против.

– А вы не так просты.

– Премного благодарен.

В разговор вновь вмешался Олег Вадимович:

– Что ж, раз дело во мне, то ради нашего общего дела я даю своё согласие. Но что скажет Даша?

И трое мужчин уставились вопрошающе на девушку.

– Скажу так: за то время, что я знаю Мишеля, в искренности его помыслов не было повода сомневаться. Я согласна.

Филипп громко выдохнул. Олег Вадимович улыбнулся. А Мишель был просто счастлив.

Вечером в Москву ушло донесение, что вербовка агента Казака прошла успешно и без особых затруднений. О роли Дарьи Олеговны также было доложено. Теперь Мишеля и Дашу связывали не только чувства, но и общее дело.

Ade, Polenland!

(Прощай, Польша!)

1 сентября 1939 года. Гитлер напал на Польшу. Этот день стал отправной точкой в истории Европы. Вермахт, люфтваффе и вундерваффе обрушились вероломно на эту страну. Англия и Франция, вопреки всем заключённым договорам, повели себя крайне странно: вместо того чтобы обрушиться на Германию, они сначала не замечали того, как громят Польшу, и лишь 3 сентября 1939 года французская армия начала «Странную войну».

Мишель – к тому времени он уже был майором – ещё в начале года неоднократно докладывал своему командованию о готовящемся вторжении.

Филипп, получив эти сведения, известил Москву. Итогом стало подписание 23 августа 1939 года пакта Молотова – Риббентропа. Мир, как и предсказывал Мишель, стоял на пороге войны.

Ещё до вторжения Гитлера в Польшу Москве было интересно, как поведут себя Англия и Франция. Казак лаконично ответил, что особо они этому противиться не будут. Так и вышло. Размявшись на Польше, а до этого подчинив себе Австрию (аншлюс) и Чехословакию, Гитлер вторгся во Францию в июне 1940 года.

Мишель находился в этот момент в отпуске. Он возил Дарью в Марсель на Средиземное море. На обратном пути их поезд подвергся атаке люфтваффе. Взрывной волной вагон, в котором они ехали, сбросило с рельс, и Мишель с Дарьей оказались под обломками. Спустя час Мишель пришёл в сознание и начал искать Дашу, а она с окровавленной головой и в изодранном платье лежала на железнодорожной насыпи – настолько сильной была ударная волна, последовавшая после взрыва авиабомбы. Случилось это в Орлеане. Вокруг были раненые и окровавленные люди.

«Ну, вот и началось», – пронеслось в голове у Мишеля.

Он бережно взял Дашу на руки и отнёс в здание вокзала, которое было изрешечено осколками. Здесь организовали временный лазарет и сюда же, только отдельно, сносили тела погибших.

Среди людей, оказавшихся в здании вокзала, нашлись несколько врачей. Они действиями и советами помогали раненым.

К одному из них Мишель принёс и Дарью:

– Простите, месье доктор, я понимаю, что у вас и без меня много работы…

– Слушаю вас, месье майор.

– Эта девушка – моя невеста, и мне крайне важно знать степень тяжести её ранения. Насколько это возможно.

– Мне ещё надо помогать другим пострадавшим…

– Я понимаю. Одну минуту.

Доктор взял руку Даши и нащупал её пульс, затем приоткрыл её веки и посмотрел реакцию зрачков на свет.

– Что я могу сказать? Контузия, голова разбита. Вашей невесте необходима госпитализация и покой. Месяца три её нельзя будет беспокоить в том плане, что переезд ей противопоказан. Да, и позвольте вопрос…

– Конечно, но я, пожалуй, его предугадаю.

– Интересно.

Доктору, с которым Мишель разговаривал, было на вид лет пятьдесят – пятьдесят пять. Седой, с клиновидной бородкой и усами а-ля Д’Артаньян, полноватого телосложения. Годы брали своё. Карие глаза излучали меланхолию, и казалось, что его уже ничем не удивить.

– Анри Мате, – представился он.

– Мишель Контане.

Они пожали друг другу руки.

– Судя по всему, Анри, вы гасконец. Так вот, «боши» пришли надолго, по крайней мере им так хочется и кажется. Моя же задача – их в этом разубедить. Как это сделать, вопрос другой. Главное сейчас – оказать первую помощь пострадавшим и госпитализировать их.

– Вы меня удивили. Да, я гасконец. Как вы это определили?

– Продолговатое смуглое лицо; выдающиеся скулы – признак хитрости; челюстные мышцы чрезмерно развиты – неотъемлемый признак, по которому можно сразу определить вас и ваших соотечественников. Взгляд открытый и умный; нос крючковатый, но тонко очерченный; рост слишком высокий для юноши и недостаточный для зрелого мужчины.

– Ба, да вы физиономист, как я погляжу.

– И к тому же ваш акцент…

– Всё, хватит, дальше можете не продолжать. Идите и помогайте другим. Я сообщу вам, в какую больницу увезли вашу невесту. Я забыл спросить её имя и фамилию.

– Дарья Никонова.

– О, мадемуазель из России?

– Да, а откуда такие познания?

– Во время Великой войны мне довелось сражаться бок о бок с казаками экспедиционного корпуса. Они научили меня вполне сносно говорить по-русски.

– А вы, случайно, не встречали Матвея Дмитриевича Самойлова?

Гасконец с удивлением воззрился на Мишеля:

– Этот казак спас мне жизнь и при этом сам был ранен. Удар, предназначавшийся мне, он принял на себя.

– Это мой отец.

Доктор Мате ещё более удивлённо посмотрел на него.

– Сейчас не время и не место, мы с вами после договорим.

И Мишель ушёл помогать другим раненым.

Налёт немецкой авиации наделал много разрушений в городе. Отовсюду слышались сирены пожарных машин и карет скорой помощи. Больницы и госпитали были переполнены ранеными. Телефонное и телеграфное сообщение прервалось. Упросив доктора Мате присмотреть за Дашей и отправить на парижский адрес записку для Филиппа, а в случае, если того не окажется дома, оставить её в Люксембургском саду в кустах между пятой и шестой лавочкой, Мишель, найдя на одной из улочек города кем-то брошенный «ситроен», отправился в столицу. Он сменил свою форму на гражданскую, при этом оставив при себе табельное оружие. Это было рискованно, ведь передовые части вермахта наряду с панцерваффе Клейста уже находились на территории Франции. Попади Мишель в руки немецким военным, его могли бы тотчас без суда и следствия расстрелять.

То, что он увидел в пути, сильно его удручало. Французские войска после падения Нидерландов и Бельгии хаотично отступали по всему фронту.

Для них нападение германских войск явилось неожиданностью, хотя ещё в феврале 1940 года Контане в своей докладной записке на имя военного министра предупреждал о нападении. Но, увы, тогда к его словам остались глухи. Теперь же было поздно. Хорошо вооружённые, по последнему слову техники, немецкие войска входили во Францию. К слову, на осуществление плана «Рот» немцам понадобилось шесть недель…

Уже на третьи сутки ему встретились передовые части вермахта. Мишеля остановил мотоциклетный отряд:

– Halt. Ihre Dokumente.

Мишель в совершенстве владел немецким, а требование вооружённого человека – это закон.

– Bitte, Herr Offizier, – ответил он и предъявил паспорт.

Хорошо, что наряду с военным документом у Мишеля имелся гражданский. Его-то он и показал.

На ломаном французском мотоциклист с удивлением в голосе спросил:

– Говорить на немецкий?

– Да, не утруждайте себя.

– Хорошо.

Офицеру – он оказался лейтенантом – было на вид лет двадцать пять – двадцать семь. Эталон арийца – голубоглазый блондин с ослепительной белоснежной улыбкой.

– Итак, Мишель Контане, куда путь держим?

– Простите за мою наглость, с кем имею честь?..

– Командир мотоциклетного отряда четвёртой танковой армии.

– О, так мне выпала честь быть пленённым командиром этого подразделения…

От этих слов офицер расцвёл в улыбке:

– Дитрих Шроде. Ну что вы, вы ведь не военный с оружием в руках, действующий против победоносных сил вермахта.

– Даже если бы я им и был, то для меня всё равно было бы честью сдаться вам.

Эти слова ещё больше расположили немецкого офицера к Мишелю.

– Вы хорошо говорите по-немецки…

– Скажу больше, я владею ещё несколькими европейскими языками так же хорошо и, вдобавок, русским.

– Русским? Я думаю, нет, знаю, что в скором времени он пригодится, ведь, я уверен, фюрер не остановится на Европе.

– Вы думаете, это не конец?

– Всё только начинается, и было бы лучше для вас, – при этом немец двусмысленно улыбнулся, – если бы вы были с нами.

– Но ведь я гражданский человек!

– Это неправильно. Так куда же вы путь держите?

– В Париж, у меня там служба.

– Какого рода?

– Я служу секретарём в одной газете.

– Вы журналист?

– Можно и так сказать.

– Тогда нам с вами по пути.

– Вот как…

– Вы напишете, точнее, у вас есть возможность написать статью о победоносном шествии доблестных германских воинов четвёртой танковой дивизии генерала Эриха Гёпнера. До Парижа пока далеко, но я уверен, что вы туда с нами попадёте. Я предлагаю вам послужить нам.

– А что на это скажет ваше командование?

– Пусть это вас не тревожит. Эй, Курт, неси сюда трофейный фотоаппарат и найди блокнот с карандашом. Наш боевой путь теперь будет освещать корреспондент! – И немец задорно рассмеялся.

Мишелю пришлось присоединиться к наступавшим немецким танковым частям. С ними он дошёл до берегов Ла-Манша и наблюдал за расположившимся на пляже британским экспедиционным корпусом. Это был позор и унижение, по-другому нельзя было назвать происходившее. Только чудо могло спасти людей, находившихся на побережье, и оно случилось…

Когда Гейнц Гудериан сообщил Гитлеру о том, что французские войска и британский экспедиционный корпус попадают в зону досягаемости пушек немецких танков, фюрер снисходительно улыбнулся и сказал:

– Мой милый Гейнц, оставим их в покое и дадим им спокойно уйти. Явите им снисхождение победителя к побеждённому. Они (британцы) могут пригодиться в качестве союзников в грядущей войне (Крестовом походе) против большевизма.

С высоких берегов немецкие танкисты наблюдали за эвакуацией союзных войск на корабли, присланные за ними. Дело было в начале июня 1940 года. А уже 22 июня того же года в Компьенском лесу близ Парижа, в том самом вагоне, в котором в 1918 году тогдашняя кайзеровская Германия подписывала унизительный для себя мир, нынешняя Франция капитулировала перед гением фюрера. Это был реванш за годы унижений…

Так хотел Гитлер, и это произошло. К моменту подписания униженная и раздавленная кованым немецким сапогом Европа замерла в ожидании бури, и она была неизбежна. На юге Франции образовалось лояльное Гитлеру правительство Виши. Но тем не менее не всех это устраивало и не все французские войска сложили оружие и прекратили сопротивление. В Лондоне, в эмиграции, образовалось «правительство в изгнании», главой которого стал бригадный генерал Шарль де Голль. Он и возглавил армию, которая вела боевые действия в Северной Африке против Гитлера и его союзника – итальянского диктатора Бенито Муссолини.

С генералом де Голлем Мишель был знаком и не раз встречался.

После падения Парижа под натиском гитлеровских войск СССР перевёл своё представительство в столицу коллаборационистского режима в Южной Франции – город Виши, курортный город.

Олегу Вадимовичу, с той поры как Гитлер напал на Францию и оккупировал её, о судьбе Дарьи и Мишеля ничего не было известно. Его тревожила их дальнейшая судьба. Внутренне он надеялся, что Всевышний их уберёг. В Париже на нелегальном положении остался Филипп.

Под звуки торжественного марша Мишель в составе 16-го моторизованного корпуса 4-й танковой дивизии генерала Гёпнера въехал в столицу республики. Его сердце разрывалось на части, когда, проезжая на броне немецкого танка, он видел на фасадах домов флаги со свастикой. Париж пал. Горе побеждённых и радость победителей…

Во время остановки в Дюнкерке Мишеля представили лично генералу Гёпнеру:

– Господин генерал, позвольте представить вам летописца нашей доблестной дивизии, он из местных…

Эрих Гёпнер удивлённо воззрился на стоявшего перед ним Мишеля:

– Интересно, господин шпион, и как же вас угораздило к нам попасть?

Окружавшие генерала загалдели:

– На дыбу, в гестапо его! Смерть мерзавцу!

Мишеля стали окружать. А он, с присущим ему хладнокровием, и глазом не вёл, глядя в лицо неминуемой гибели.

– Позвольте, генерал, последнее слово.

– Слушаю вас.

– Вы, видно, по моей выправке определили, что я военный.

– Да.

– И это правда, не буду этого скрывать. Вернее, я им был и даже успел повоевать. Но это было давно и далеко отсюда.

– Даже так…

– В далёком двадцатом году я уходил из Крыма в составе казаков барона Врангеля.

Настала очередь генерала Гёпнера удивляться:

– Вы белогвардеец?

– Казак Всевеликого войска Донского. Мой отец, есаул в составе экспедиционного корпуса, в далёком тысяча девятьсот пятнадцатом году попал во Францию, а после февраля и октября семнадцатого наотрез отказался возвращаться в Россию. Я же после мыканий на Галлиполи тоже оказался в Франции и чудом его нашёл. Тогда мне было шестнадцать. С тех пор Франция стала для меня второй родиной.

– И вы с тех пор…

– Ненавижу большевиков, они отняли у меня всё, к тому же я дворянин. Моему прадеду пожаловали дворянскую грамоту за беспримерное мужество.

– Я отменяю свой приказ, но вы состоите при мне адъютантом. От меня ни на шаг. Разве что по девкам или в бой, и то может быть. С кем в Париже водили знакомства?

– С генералом Деникиным, был ему представлен, и со множеством других белых офицеров.

– Как вас звали в России?

– Константин Матвеевич Самойлов, – уже перейдя на русский, ответил Мишель.

– Я, с вашего позволения, – с иронией в голосе и взгляде сказал Гёпнер, – буду звать вас Мишель.

– Почту за честь, – щёлкнув каблуками сапог и вытянувшись во фрунт, отвечал казак.

Это понравилось Гёпнеру.

С тех пор и до вхождения в Париж Мишель был в подчинении генерала.

Несмотря на это, он доказал на поле брани своё геройство, так сказать выказал личную храбрость, чем заслужил Железный крест, который лично для него выхлопотал Гёпнер у Гудериана:

– Этот молодец спас мои танки от губительного огня артиллерии противника и повёл машины на уничтожение замаскированной батареи.

Во время торжественного приёма на Елисейских полях, устроенного в честь фюрера, Мишеля представили Гитлеру. Тот, взглянув Мишелю в глаза, задал один-единственный вопрос и ушёл, не дождавшись ответа:

– Значит, вы и есть тот самый казак? Интересно…

Мишель от растерянности не нашёлся, что и ответить.

С тех пор его передвижение по оккупированной Франции было неограниченным. Немецкие солдаты и офицеры отдавали ему воинское приветствие, даже если он был в штатском. А Мишелю это и надо было. Перво-наперво он нашёл адрес, где располагались служащие советского посольства. Но, увы, там никого не оказалось. Он стал искать Филиппа и спустя неделю всё-таки встретил его в Люксембургском саду.

Филипп сидел с отсутствующим видом и пил коньяк, когда к нему на лавочку подсел Мишель.

– Простите, у вас свободно?

– Впрочем, как и везде. – Таков был отзыв на пароль.

– Я уже думал, вас нет в Париже.

– И не надейтесь.

– Слава богу.

– Что с мадемуазель?

– Последний раз я её видел в Орлеане после налёта люфтваффе, она была без сознания.

– Твою мать!

– Тише, за мной могут ходить.

– Ещё бы, вы ведь знаменитость. Лично Гитлер удостоил вас своим вниманием.

– Осуждаете?

– Наоборот, вы теперь легализовались в среде немецкого офицерства.

– Есть интерес?

– Да. Я сам наведу справки о Дарье. Ваша задача – обзавестись знакомыми среди немецкого генералитета и местных коллаборационистов. Добудьте рацию или передатчик.

– Анри Мате, гасконец, доктор. Ему на попечение я оставил Дашу.

– Что ещё?

– Она нужна мне здесь.

– Не обещаю.

– Я буду искать выходы на Сопротивление.

– Это опасно.

– Знаю.

– Встретимся через пять дней.

– Нет, давайте каждого нечётного числа здесь же.

– Хорошо. А мне импонирует живость вашего ума. Рад, что не ошибся в вас.

– До встречи! Дашу следует беречь. Она – моё всё!

* * *

Итак, Орлеан. С момента оккупации Франции жизнь в некоторых её городах замерла. В них появились комендатура и гестапо (тайная полиция, политическая).

Гестапо выискивало евреев и боролось с несогласными, а также с «маки» (Сопротивлением).

По улицам Орлеана курсировали патрули, которые задерживали всех подозрительных.

Мишель предусмотрительно сделал для Филиппа документы и пропуск, позволявшие тому без особых трудностей передвигаться по оккупированной территории.

По прибытии в город Филипп отметился в местной комендатуре и обозначил цель приезда. В документах, выданных ему Мишелем, значилось, что он сотрудник парижской «Фигаро» и пишет новости провинции.

Для Филиппа, как опытного агента-нелегала, эта поездка могла принести хороший результат, и он не преминул воспользоваться этим шансом. Ведь ни для кого не секрет, что в каждой стране есть патриоты, которые, несмотря ни на что, не сложили руки и не пали духом. На полях ещё недавних сражений оставалось много оружия, и попади оно в надёжные руки, могло послужить правому делу.

Это Филипп знал из опыта Гражданской войны. Правда, тогда в руки большевиков попали арсеналы и склады царской армии. Молодая Красная армия добыла себе форму и вооружалась тем, что там имелось. А имелось немало, но хватило ненадолго, потом пришлось отвоёвывать. Так и тут. Главное сейчас – нащупать нить, ведущую к деятелям Сопротивления. А там дело техники… И ещё один немаловажный аспект: в буржуазной Франции вряд ли кто-нибудь захочет сотрудничать с агентом из коммунистического лагеря. Ведь слили же они Польшу…

Нет, надо продолжать выдавать себя за француза, которому небезразлична судьба своей страны. А там Мишель достанет передатчик или, на худой конец, можно съездить в Виши (но это опасно!). Последний вариант Филипп отмёл.

В прошлой жизни это был полковник российского царского Генштаба, ещё в Первую мировую откомандированный к союзникам для координации действий союзных сил.

Но чем больше он узнавал, тем мрачнее становилось у него на душе. А когда союзники предательски поступили по отношению к царской семье, отдав монарха и его фамилию в руки палачей, то есть ничего не предприняли для их освобождения, то он решил, что будет дружить и сотрудничать с красными, но для блага России. В письме на имя председателя ВЧК Феликса Дзержинского изложил свои мысли и доводы.

Звали его Александр Сергеевич Яровой…

В 1923 году с ним встретились в Вене, и когда он получил гарантии личной безопасности, то его полулегально привезли в Москву для встречи с Дзержинским.

Феликс Эдмундович хорошо разбирался в людях. Годы каторги не прошли даром. Вот и сейчас, глядя в глаза военспеца царского Генштаба, ещё больше убеждался в лояльности того к советской власти.

– Как вас изволите величать?

– Филипп, и прошу лишь об одном…

– О чём же?

– Я сам вышел на вас и изъявил желание сотрудничать. Верьте мне, ни с кем из своих бывших коллег не имею сношений.

– Почему?

– Я монархист и предан делу монархии до конца, но при этом я патриот своей Отчизны. А эти, – Филипп презрительно оттопырил губу, – мало того что предали государя императора, так ещё и, прошу простить меня за этот моветон, просрали Россию в своём либерализме. А вы, сумев сыграть на давней мечте крестьянства о земле, смогли железной рукой загнать народ в коммунизм. За вами сила.

Феликс Эдмундович улыбнулся. Ему импонировал этот полковник.

– Что ж, откровение за откровение. Мы будем играть на вашем патриотизме. А вы, в свою очередь, будете опекать наших диппредставителей за границей.

Так, Филипп по заданию ОГПУ был сначала в Венгрии, затем в Варшаве и уже в 1933 году осел в Париже. Европа надолго запомнила этот год.

В этом году в Германии к власти пришёл Гитлер. Филипп, как и обещал Дзержинскому, несколько раз срывал террористические акции против сотрудников диппредставительств. Причём делал это настолько умело, что о вмешательстве постороннего в развитие событий никто не смог и подумать. В 1933 году его вновь вызвали в Москву. Филипп опасался, что может попасть в одну из камер Лубянки и навсегда там сгинуть.

К счастью, его опасения не подтвердились. В кабинете у следователя, куда его привезли после встречи, ему дали прочитать и подписать бумаги, из коих следовало, что ему, как и раньше, доверяют охрану наших консульств. Но он обязан до конца жизни хранить молчание о своей службе.

Напившись до беспамятства в номере отеля, он таким образом дал волю чувствам, которые им владели в часы неопределённости. Не каждому агенту удавалось оставаться вне подозрений после стольких лет жизни за границей.

Как показали дальнейшие события, Филипп ошибался насчёт того, что французы не будут сотрудничать с коммунистами. На тот период времени во Франции существовала компартия, так называемые левые, и хоть они не имели такого влияния, как провластные партии, но пользовались успехом среди рабочих.

Филипп знал, что французы – свободолюбивая нация и давний недруг немцам. «Бошам», как они презрительно их называли. Оставалось нащупать нить, ведущую к патриотам.

Как-то вечером, зайдя в кафе пропустить рюмку коньяка, он услышал выступление по радио.

Голос вещал:

– Лидеры, которые на протяжении многих лет стоят во главе французских армий, сформировали правительство. Это правительство, ссылаясь на поражение наших армий, вступило в контакт с врагом, чтобы остановить боевые действия. Конечно, вражеская сила – механическая, сухопутная и воздушная – затопила и затапливает нас. Бесчисленные танки, самолёты, тактика немцев заставляют нас отступать. Танки, самолёты, тактика немцев, которые застали врасплох наших лидеров, приведя их туда, где они сегодня находятся. Но разве последнее слово уже сказано? Разве надежда должна исчезнуть? Разве это поражение окончательно? Нет! Поверьте мне, я говорю вам, опираясь на знание фактов, и я говорю вам, что ничего не потеряно для Франции. Те самые средства, что победили нас, могут приблизить день победы. Ибо Франция не одинока! Она не одинока! За ней стоит обширная империя. Она может объединиться с Британской империей, которая господствует на морях и продолжает борьбу. Она, как и Англия, может без ограничений использовать огромную промышленность Соединённых Штатов.

Эта война не ограничивается лишь несчастной территорией нашей страны. Исход этой войны не решается битвой за Францию. Это мировая война. Все ошибки, промедления, страдания не означают, что в мире нет необходимых средств для того, чтобы раздавить наших врагов.

Поражённые сегодня механической силой, мы сможем в будущем победить при помощи превосходящей механической силы. Судьба мира зависит от этого. Я, генерал де Голль, находящийся сейчас в Лондоне, призываю французских офицеров и солдат, которые находятся на британской территории или которые прибудут туда с оружием или без оружия, призываю инженеров и работников военной промышленности, которые находятся на британской территории или прибудут туда, связаться со мной.

Что бы ни случилось, пламя французского Сопротивления не должно потухнуть и не потухнет. Завтра, как и сегодня, я буду говорить по радио Лондона…

«Так вот куда подевался де Голль», – подумал Филипп, прослушав речь по радио.

Мишель ещё год назад составил подробную характеристику на этого полковника, занимавшего должность секретаря Высшего военного совета Постоянного комитета национальной обороны, командовавшего танковыми подразделениями 5-й французской армии.

«Случись война в Европе, а она случится, – говорил Контане, – этот полковник может возглавить Сопротивление. Поверьте, Филипп, англичане и их союзник Соединённые Штаты будут с ним сотрудничать. Маршал Петен стар и слаб, а полковник де Голль бодр и энергичен…»

Выпив коньяк, Филипп закурил и заказал ещё рюмку.

– Простите, месье, а какой сегодня день? Число какое?

– Вторник, восемнадцатое июня сорокового года.

– Спасибо, месье. И запомните раз и навсегда. Вы не слышали ни-че-го по радио. Иначе вам с нами несдобровать.

– А что такого?

– С сегодняшнего дня начинает своё существование сопротивление «бошам».

Бармен улыбнулся:

– О нет, месье, это началось ещё раньше.

– Ах да, я забыл, это же старая добрая традиция – враждовать с ними ещё со времён Седанской катастрофы и Великой войны…

– Именно так, месье, и в честь этого знаменательного события я вас угощаю. Надеюсь, вы не донесёте на меня в гестапо?

– Предлагаю распить бутылочку.

– Согласен.

– Меня зовут Филипп.

– Анри Дюмилье, с вашего позволения.

И оба расхохотались.

– Анри, вы же местный?

– Да.

– В таком случае вы можете мне помочь.

– Слушаю вас.

– Мне необходимо найти доктора Мате, Анри Мате.

– Отличный доктор.

– Вы его знаете?

– Да, он служит в госпитале Святой Катерины.

– Замечательно! Не могли бы вы завтра отправить туда смышлёного мальца с запиской к доктору?

– Легко.

– Вот и чудненько, ваше здоровье.

– Благодарю.

Филипп и бармен, он же хозяин кафе, поняли, что они одного поля ягоды. Единомышленники.

Утром в госпитале к доктору Мате в сопровождении старшей сестры Элен Бисе подошёл мальчонка лет десяти.

– Вот, доктор, вас искал.

– Меня? – удивился Анри.

– Да, вас. Сказал, по очень важному делу, а по какому – молчит.

– Слушаю вас, месье, – с серьёзным лицом сказал доктор.

– Вам привет из Парижа! Спрашивают о состоянии здоровья мадемуазель, которую вам оставили на попечение. Это на словах. И вот ещё записка.

Проговорив всё это и сунув опешившему Мате в руки клочок бумаги, малец убежал. Доктор прочитал записку.

– Элен, у меня на сегодняшний вечер запланирована операция…

– Да, месье доктор.

– Подмените меня, я уверен, вы справитесь.

– Хорошо, месье.

– Да, и я бы вас попросил никому не рассказывать о визите молодого месье.

Элен улыбнулась. С доктором Мате они работали вот уже десять лет.

– Я могу обидеться.

Увидев, что Элен не шутит, доктор стушевался:

– Простите мне эти слова, нынче время такое, сами понимаете.

А в семь часов вечера он пришёл в кафе, где его ждал Филипп. Тот сидел за столиком у окна и пил кофе, перед ним стоял цветок. Это был условный сигнал, по которому доктор узнал автора записки.

– Добрый вечер! Анри, будь любезен, принеси мне бутылку анжуйского, сегодня я не дежурю.

И он взглянул на Филиппа:

– Итак…

– Мишель справляется о состоянии здоровья мадемуазель.

– Передайте ему, что она ещё слаба и её рвёт.

– Насколько всё серьёзно?

– Не настолько, чтобы можно было опасаться за её жизнь.

– Я их общий друг и даже знаю её больше, чем его. Друг семьи.

– Даже так… Вы сами всё увидите.

– Когда я смогу её навестить? Мишель прислал меня за ней.

– О её транспортировке не может пока идти речи. А увидеть можете хоть сейчас.

Филипп достал из внутреннего кармана пиджака фото Мишеля и Дарьи и показал Анри:

– А это чтобы вы не сомневались.

Взглянув на фотокарточку, доктор с облегчением выдохнул и сделал глоток вина.

– Понимаю ваше состояние, – продолжал Филипп, – время.

– Да уж, это время. Чем сейчас занимается Мишель? В последний раз, когда я его видел, он пытался выбраться из города.

– На полпути к Парижу его остановил мотоциклетный разъезд генерала Гёпнера. А так как он представился сотрудником парижской газеты, то ему пришлось стать «летописцем» победоносного шествия четвёртой танковой армии.

– Вот как…

– Ещё хуже, дабы не быть расстрелянным как шпиону, он умелым манёвром обошёл артиллерийскую засаду и уничтожил её. Гёпнер снял после этого со своей груди Железный крест и вручил ему при всех.

– Стало быть…

– Да, именно, пришлось пойти на контакт с врагом и послужить рейху. Теперь он находится на легальном положении.

– Но это не означает, что он продался врагу. Наоборот, это позволяет нам быть своими среди чужих.

– Нам?

– Да, после вчерашнего выступления по радио Франция оказалась разделённой на две части.

– И вы?

– Истинный патриот.

– Я тоже.

– Вот и славно. А теперь идёмте к мадемуазель.

Они пришли в госпиталь. Там было много тех, кто пострадал во время налёта люфтваффе. Анри провёл Филиппа к Даше. То, что увидел Филипп, его сильно опечалило. Некогда цветущая девушка неподвижно лежала на боку и была бледна как мел. Лишь сокращения тела во время вдоха выдавали, что Даша жива. Глаза были закрыты.

– Я уже говорил Мишелю, что ей необходимо от двух недель до трёх месяцев, чтобы прийти в норму.

– Да, я понимаю. А что потом?

– Курс хвойных ванн с применением корня валерианы, корня пиона, травы мелиссы и хмеля.

– Я могу на вас рассчитывать?

– Само собой разумеется. Да, и ей необходим полный, вы слышите, полный покой!

– Какие могут возникнуть осложнения?

– Об этом ещё рано говорить, но, забегая вперёд, скажу. Последствия контузии разнообразны – от временной утраты слуха, зрения, речи с последующим частичным или полным восстановлением до тяжёлых нарушений психической деятельности. Глухонемота. В её же случае, а у неё наблюдается сотрясение мозга, часто возникают затяжные психические расстройства, головокружения, головные боли, раздражительность, несдержанность. Но, повторюсь, это предварительно, и говорить об этом рано. Надо, чтобы она пришла в сознание.

– Да, я понимаю, вы извините меня за мою несдержанность.

– Всё хорошо. Не волнуйтесь, я о ней позабочусь и приложу максимум усилий и опыта, дабы поставить её на ноги. Поезжайте к Мишелю и расскажите всё, что увидели и услышали тут.

– И ещё…

– Слушаю вас.

– Вы слушали радио?

Мате смутился от этого вопроса, и Филипп увидел это.

– Можете не отвечать, и так всё ясно. Значит, я могу рассчитывать и в этом на вас.

Они пожали друг другу руки, а на следующее утро Филипп уехал в Париж. В назначенный ранее нечётный день он пришёл в кафе и стал ждать Мишеля. Тот явился минута в минуту, являя собой образец пунктуальности.

– У меня для вас не совсем хорошие новости.

– Что, всё настолько плохо?

– Не совсем как я сказал, она жива, и слава богу…

Мишель удивился этим словам.

– Её наблюдает доктор Мате, в общении с ним я убедился в его профессионализме, и, если учесть, что с момента её травмы прошло не так много времени, и, опять же, надо учесть и характер травмы… Короче, на выход из того состояния, в котором она находится, понадобится до трёх месяцев, и это с учётом реабилитационного курса. Так что не раньше чем через полгода наша красавица будет радовать нас своей непосредственностью.

– Нечто такое я и предполагал. К сожалению, я уже имел дело с подобной травмой.

– Понимаю. Пока мадемуазель выздоравливает, у нас с вами есть чем заняться.

– Вы о речи де Голля?

– Тише, безумец, вы погубите нас. Вы в деле?

– Ещё как.

– Я тоже зря время не терял в Орлеане и нашёл единомышленников, доктор один из них.

– Браво, Филипп, вам не откажешь в находчивости. Что требуется от меня на данный момент?

– Узнать осторожно, кто из «бывших» сочувствует борьбе.

– Многие, от Деникина до князя и княгини Оболенских.

Настала очередь Филиппа удивляться:

– Теперь я вижу, что Олег Вадимович не ошибся, когда вас мне рекомендовал.

– А были сомнения?

– Без них никак. Теперь, когда ваши предположения оказались верны, пора начинать борьбу. Мне нужен весь ваш опыт и энергия.

Resistance (Сопротивление), маки… Политическое движение Сопротивления было неоднородным и включало в себя людей самых разных взглядов, кому была дорога независимая Франция – от правых католиков до коммунистов и анархистов. Французская компартия сыграла огромную роль в Сопротивлении.

Надо отметить, что не все политики, действовавшие в период режима Виши, сочувствовали Сопротивлению и тайно участвовали в его деятельности, как будущий президент Франции Франсуа Миттеран, теолог-протестант Марк Бёнье и ряд других.

Прежде чем автор продолжит своё повествование, немного сухих фактов.

Знаменитое французское Сопротивление, о котором снято множество фильмов, написано сотни книг и сделано с десяток игр, было создано русскими эмигрантами. Да-да, именно русскими эмигрантами. Именно из их среды поднялась волна неповиновения и неприятия фашистской оккупации, тогда как почти шестьдесят процентов французов при немцах чувствовали себя довольно неплохо, а зачастую и сотрудничали с Третьим рейхом.

В движении Сопротивления принимали участие более трёх тысяч оказавшихся во Франции советских граждан, а также проживавшие во Франции русские эмигранты.

Научные сотрудники музея человека Борис Вильде и Анатолий Левицкий организовали в подвалах этого музея типографию, которая в конце 1940 года выпустила первый номер листовки, озаглавленной словом «Сопротивляться». Именно она дала название всему патриотическому движению во Франции. В конце 1941 года смельчаки были арестованы, и в феврале 1942 года Вильде, Левицкого и ещё пять человек этой подпольной группы расстреляли.

Эмигранткой была и бывшая подданная Российской империи Анна Марли (в девичестве Анна Бетулинская), автор «Песни партизан», ставшей неофициальным гимном французского Сопротивления во время Второй мировой войны. Песня обрела такую популярность, что после окончания войны её на полном серьёзе предлагали сделать национальным гимном Франции.

Только в период с начала февраля до конца августа 1944 года советские партизанские отряды на территории Франции участвовали в боях за освобождение Парижа, таких городов, как Тулуза, Лимож, Клермон-Ферран, Ним, и ряда департаментов…

Именно русские эмигранты были наиболее активными членами Сопротивления. В то время как французы добавляли в еду оккупантов слабительное, портили лифт, чтобы Гитлер не смог подняться на Эйфелеву башню, и делали другие мелкие гадости, русские участники Сопротивления взрывали кинотеатры с фашистами, захватывали склады с оружием и, обмотавшись пулемётными лентами, расстреливали штабы немцев, подавая этим пример остальным.

Итак, эти двое встали на путь борьбы против захватчиков.

Эмигранты, которые за годы вынужденного изгнания не утратили любви к своей Родине и в которых был жив дух свободы, подавали пример своим европейским соратникам. А попавшие во Францию, Италию и другие государства Европы в качестве военнопленных солдаты и офицеры Красной армии продолжали борьбу в партизанских отрядах. Многие из них, так и оставшись безымянными, сложили головы во имя свободы и независимости стран, на территории которых находились.

Призыв де Голля к борьбе оставил большинство его соотечественников равнодушными. Одни приспосабливались к жизни при новой власти, другие вступали в ряды СС. Впоследствии из них образуют легион французских добровольцев против большевизма «Шарлемань». Но это будет потом. Сейчас же мрачная тень оккупации повисла над Францией…

* * *

Даша находилась на лечении у доктора Мате. Мишель ходил в православный храм, ставил свечи за её выздоровление и, как истинный православный человек, молился.

По мере их сближения он влюбился в неё. Девушка стала истинным смыслом жизни Мишеля. С тех пор как он покинул пределы России, он был один, а сейчас, обретя Дашу, понял, что уже не сможет жить без этого ангела во плоти. Он просыпался и засыпал с её именем. За ней он готов был пойти на край света. Но чувства не затмевали и не вытесняли долга перед Отчизной.

С молоком матери и порой розгами отца за нерадивость он впитал любовь к родной земле.

«Запомни, сын, Родина у казака одна!» – поучал Самойлов-старший.

Мишель и Филипп разработали план, по которому предстояло действовать в условиях постоянной опасности.

– Для начала я узнаю, кто из моих коллег по Генштабу остался в Париже и не продался немцам.

– Тебе самому надо быть осторожным, ведь ты был на приёме в честь Гитлера и тот почти с фамильярностью с тобой разговаривал. Это могут счесть за провокацию.

– Тут ты прав, тогда зайдём с другой стороны.

– Интересно узнать ход твоих мыслей.

– Бывшая царская аристократия, белые офицеры, которые знают меня с хорошей стороны.

– Но и они могли уверовать в то, что ты продался немцам!

– Что ж, и опять ты прав, но, как говорят в России, двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Так и решили. Хорошо, что Мишель имел знакомства среди парижских журналистов. Это позволило устроиться на службу в газету. Жить-то на что-то надо было, а он обладал хорошим стилем письма: помогло составление рапортов.

Да и Филиппу работёнку нашли. Помог хозяин гаража. Так куратор НКВД стал парижским таксистом…

Мишель встретился с парой-тройкой соотечественников.

– Серж, я знаю, мы не особо были дружны…

– Ах, оставьте, Мишель, не то время. Немец правит бал, а мне это не по душе, да и не мне одному. Я знаю, что вы офицер французского Генштаба. Так вот, я не верю, что вы им продались, многие наши в это не верят.

Мишель про себя удивился такой откровенности: «Может, провокация?»

Хотя Сергей Вильченков происходил из семьи потомственных военных, чьё имя никогда не было запятнано предательством…

– Вы правы, Серж, обстоятельства…

– Всё, ни слова. Итак, что вы собираетесь предпринять?

– Нам с вами, Серж, необходимо собрать отряд, который будет вести борьбу. Этакая партизанщина.

– А что? Звучит, да ещё как! Мы будем русскими партизанами в Париже, да что в Париже! Поле действия – Франция! Я сам поговорю с кем надо, и вам не стоит беспокоиться о репутации. Это даже хорошо, что вы свой у этих. Нам пригодится.

– Сейчас работаю в газете.

– Замечательно. Покажем оккупантам, где раки зимуют.

– Серж, друг мой, только без куража, осмотрительность никому не помешает. Да, я хотел бы вас попросить…

– Слушаю.

– Узнайте осторожно, кто из моих коллег по Генштабу остался в Париже.

– Хорошо, через неделю у меня.

– Берегите себя.

– Вы тоже, время нынче…

Как говаривал классик: «Из искры возгорится пламя».

Эти двое, а также Филипп стали основой группы Сопротивления.

– Как мы будем называться, Филипп?

– Я думал над этим. Комитет национального освобождения.

На квартире у Мишеля собралось пять человек. Помимо Филиппа и Сержа Вильченкова было ещё двое: Владислав Самохин и Пьер Белёвский. Последний являлся отпрыском польской фамилии, которая на службе императорскому дому Романовых стяжала славу ещё в 1854 году, в Крыму, во время осады Севастополя. А после революции 1917 года и скитаний после бури Гражданской войны Белёвские осели в Париже. Владислав же был сыном купца первой гильдии, который ещё до Октябрьской революции, в феврале, после отречения императора Николая, от греха подальше забрал сына, единую кровинушку, – и во Францию, страну, которую давно для себя облюбовали небедные русские и которая стала домом для их капиталов.

Как мы видим, компания подобралась та ещё. Мишель представил Филиппа остальным. До прихода «гостей» у этих двоих состоялся разговор:

– Ну и как ты меня собрался им представлять? Ведь, насколько я понимаю, они «бывшие»?

– Да.

– А я…

– Ты человек, которого перипетии судьбы выбросили на этот берег.

– Звучит романтично, а по сути я для них враг, идейный. – При этих словах Филипп горько усмехнулся.

Если бы этот казак знал, что он бывший генштабист, которого либеральная шваль, ввергнувшая Россию в кровавую круговерть революции, своими дрязгами от себя отвергла, то он очень сильно удивился бы. А так он сотрудник иностранного отдела НКВД…

– Знаешь, Филипп, говорят, враг моего врага – мой друг.

– И всё-таки…

– Мой боевой товарищ по Испании.

Филипп не переставал восхищаться умением Мишеля находить выход из, казалось бы, тупиковых ситуаций.

– Что мы имеем? Четверо из нас – а это немало! – умеют обращаться с оружием и обладают опытом его практического применения. У нас есть возможность набора и печати прокламаций и воззваний. А самое главное, что нас поддерживают остальные наши бывшие соотечественники! Но это резерв. Сейчас наша задача – не дать немцам почувствовать себя хозяевами. Мы должны посеять в их умах осознание того, что они непрошеные гости, и нужно вести себя крайне осмотрительно.

– Террор?

– Да, но для этого нужно оружие.

– Надо напасть на комендатуру.

– Оружие?..

– У меня наган.

– У меня браунинг, кинжал.

– Кольт.

– Браво! – воскликнул Филипп. – Для начала хватит, остальное добудем при налёте, как говаривали господа эсеры.

– Вот это познания! Браво, Филипп.

– Я думаю, нет надобности объяснять, что затеваемое нами предприятие чревато петлёй или стенкой, – это как повезёт. А то и гестапо. А эти парни, насколько я наслышан, не церемонятся.

Остальные молча кивнули.

– Ну, вот и славненько, никому сейчас нельзя доверять.

Филипп обратился к Сержу:

– Насколько я знаю, вас просили узнать о местонахождении коллег Мишеля.

– Да, таковые ещё в Париже, но с ними должен разговаривать Мишель, и только он.

– Прекрасно, но только после дела.

С этого момента и началась борьба.

Мишель нашёл гранки, с помощью которых было набрано, а затем в подпольной типографии в предместье Парижа и напечатано воззвание к гражданам свободной Франции:

«Соотечественники, Франция стонет под ярмом оккупантов! Они навязали свои законы, чуждые свободному человеку. Некоторые из нас приняли это как должное и покорились. Но мы, те, кто не остался глух и нем, кого не заставят замолчать и смириться, заявляем во всеуслышание: мы объявляем войну не только немцам, но и тем, кто с ними сотрудничает. Бойтесь, предатели и иуды свободы, мрака ночи, ибо для вас не наступит утро следующего дня!

А вы, насильники свободы и мысли, знайте: вам покоя не будет и днём».

Прочитав воззвание, Филипп посмотрел на Мишеля:

– Ты понимаешь, что, когда найдут хоть один экземпляр, назад дороги не будет?

– Да, я всё решил. Я понял это ещё в Испании. Теперь же, когда они здесь, началась настоящая борьба. Борьба не на жизнь, а на смерть. Филипп, ради этого я пойду до конца! Если со мной что-то случится, позаботься о Даше.

– Я тебя не брошу.

– Филипп, уверен, что после обращения де Голля многие откликнутся и, подобно нам, создадут отряды. Чтобы действовать сообща, необходима будет связь.

– И это продумано, в Орлеане я нашёл единомышленников.

Теперь настала очередь Мишеля удивляться находчивости и сообразительности Филиппа.

– Ты в Бога веришь?

– Да.

– Тогда он нас свёл, дабы мы были одним целым.

С этого момента они и были единым целым, слушали друг друга. Ни одно решение не принималось, пока один из них сомневался. Единство в борьбе…

Ещё из Испании Мишель вынес лозунг: «Родина или смерть!» (Patria o muerte!). Их группа напала на комендатуру в одном из районов, а спустя несколько дней было взорвано кафе с оккупантами. На месте взрыва нашли несколько листовок с воззванием. Немцы поначалу не придали этим случаям особого значения, но когда они участились, на поиск виновников выделили спецгруппу. Оккупанты пытались через своих информаторов узнать, кто стоит за этими событиями, но попытки результата не дали.

Вот уже три месяца продолжались нападения и взрывы. На месте акций всё так же находили листовки. Стреляли не только ночью, но и днём, подстерегали на выходах из кабаре и кафе…

Мишель писал статьи, Филипп работал в таксомоторном парке.

Однажды Мишель встретил в городском парке своего бывшего сослуживца по Генштабу.

– Этьен, вы в Париже?

– А где я, по-вашему, должен быть?

– На что живёте и каковы планы на будущее?

– Сижу практически безвылазно дома. Лишь изредка гуляю в парке. А вы?

– Работаю в газете.

– Как герой, любимец Гёпнера и газетчик?

– Не забывайте о моём таланте писать рапорты. А слава, что она? Так, мимолётность наших дней.

– Вы не служите немцам?

– Нет, после вхождения с ними в Париж я отошёл от дел. А они и не настаивали.

Они молча прогуливались, каждый думал о своём. Первым нарушил молчание Этьен Лестре:

– Слышали о нападениях?

– Об этом только и говорят. Мне дали задание в редакции написать статью…

– Ну и как, дело идёт?

– Не очень. А что вы думаете?

– Парни хорошо организованы, дисциплинированны. Ни одной лишней улики! Хотел бы я с ними познакомиться.

– Зачем?

Этьен посмотрел на Мишеля.

– Я слышал де Голля и не утратил чести офицера.

– А что вы скажете на предложение взорвать склад?

Этьен на мгновение потерял дар речи и недоверчиво посмотрел на своего хоть и бывшего, но коллегу. Вот так, средь бела дня ему предлагали участвовать в теракте!

– Вы безумец?

– Отчасти, но это не ответ.

– Смахивает на провокацию.

– Тогда вот что: будьте сегодня в кафе напротив Лувра. Там любят собираться офицеры люфтваффе. В семь вечера, и не опаздывайте!

В этот вечер произошло очередное нападение. Нападавшие стреляли, каждый с двух рук, их было трое. Ни один из них не промахнулся. Стреляли как в тире, без нервозности. Все были с платками на лице, лишь когда уходили, один снял платок и улыбнулся оцепеневшему Этьену. Это был Мишель…

Что самое интересное, никто, кроме немецких лётчиков, не пострадал. Это было визитной карточкой группы Мишеля.

– Для начала мы будем истреблять немецких военных: в знак устрашения тем, кто с ними сотрудничает. Потом дойдёт очередь и до их пособников…

Спустя десять минут после нападения появились полиция и гестапо, а ещё через пятнадцать – Мишель с блокнотом в руках и фотоаппаратом на шее. Это и поразило Этьена больше всего.

Мишель деловито, не спеша ходил среди полицейских, то и дело щёлкал фотоаппаратом и записывал что-то в блокнот. Место преступления и близлежащие улицы были оцеплены полицией.

В связи с участившимися нападениями на немецких военных на места преступлений выезжал начальник парижского гестапо – штурмбанфюрер СС Курт Лишка, до этого занимавший пост главы гестапо Кёльна. С ноября 1940 года его перевели в Париж, где совместно с штандартенфюрером Гельмутом Кнохеном Лишка проводил насильственную депортацию евреев в концентрационные лагеря.

Штурмбанфюрер стоял посреди кафе и, слушая доклад подчинённого, смотрел на место преступления. Он закипал: вот уже три месяца в Париже убивали солдат вермахта и нападали на отделения фельджандармерии! Нападения совершались и на склады с оружием и припасами. Но и этого мало: на местах злодеяний находили возмутительного и крамольного содержания листовки!

А он никак не мог напасть на след бандитов. Его взор остановился на Мишеле.

– Я не понял, – рявкнул он так, что зазвенели рюмки, – что здесь делает этот проныра?!

Мишель, не теряя присутствия духа, продолжал что-то писать в блокнот. Это вывело из себя начальника гестапо:

– Дьявол раздери, да выкиньте эту шваль вон отсюда!

Мишель оторвал глаза от блокнота:

– Простите? Подобное даже фюрер себе насчёт меня не позволял.

Лишка удивлённо воззрился на Мишеля и долго вглядывался в его лицо. После продолжительного молчания произнёс:

– Ах да, вы же тот доброволец-репортёр и герой. Припоминаю. Теперь вы тут?

– Как видите, господин штурмбанфюрер.

– А зовите меня просто Курт. Мы ведь с вами, так сказать, единомышленники.

– Знаете, я ведь не состою в национал-социалистической партии.

– Поверьте, месье Контане, – это дало понять Мишелю, что его действительно вспомнили, – что не обязательно иметь членскую книжечку в кармане, чтобы быть патриотом Фатерлянда. Вы содействовали его величию на поле брани и спасли наших танкистов от неминуемой гибели. С вашими талантами вы могли бы сделать карьеру в гестапо или в рядах вермахта…

– Но я иностранец.

– Что-нибудь придумаем. Вы прирождённый военный!

– Я казак.

– Простите?

– В далёком двадцатом году я покидал Крым с войсками барона Врангеля, находясь в рядах казаков Барабовича. Мне пришлось поскитаться от Дона и Новороссийска до Севастополя и Лемноса.

Лишка слушал и не верил в услышанное.

– Эмигрант!

– Не здесь и не при таких обстоятельствах.

– Хорошо, делайте свою работу. А завтра жду вас у себя в кабинете…

Так Мишель обзаводился полезными знакомствами во вражеской среде. Это было частью плана.

Этьен наблюдал их разговор со стороны и не мог поверить в увиденное. После того как были увезены трупы и соблюдены следственные формальности – опрос свидетелей и снятие показаний, следователи гестапо покинули место происшествия. Уехали и высокопоставленные чины.

Этьен дождался Мишеля.

– Пойдём в Тюильри, думаю, нам есть о чём побеседовать. Итак, я увидел и понял, о чём ты мне говорил.

– Каков твой ответ?

– Да, я согласен.

– Видишь ли, Этьен, сейчас группа – это пять русских патриотов, нам дорог каждый штык. А ты ведь офицер не из последних…

– Да и ты стоишь десяти.

– Спасибо.

– Что требуется сейчас от меня?

– Нам нужно сейчас организовать отряды Сопротивления и связь в других городах оккупированной Франции. Надо поднять массы на борьбу.

– Хорошо, есть у меня друзья за пределами Парижа. Организуем массовое движение.

Перед визитом к штурмбанфюреру Мишель зашёл в кафе, где любили собираться эмигранты из России. Там он случайно встретил Вики Оболенскую.

– Доброе утро, княгиня.

– Мишель, рада вас видеть. Оставьте этот официоз, это в Петербурге я княгиня была бы. А здесь просто Вики для вас.

– Сочту за честь.

– У вас ко мне дело?

– И да и нет, скорее просьба. Видите ли, моя знакомая попала вместе со мной под бомбёжку в Орлеане…

– Слышала об этом. И…

– Она из Советской России.

– Вот как. А я при чём?

– Во Франции ей нынче небезопасно находиться, могут арестовать.

– Но у вас же связи.

– Увы, к ним я не могу обратиться, не заручившись вашей поддержкой. Тем более что эта мадемуазель сейчас находится в тяжёлом состоянии. Последствие контузии.

Оболенская прониклась сочувствием к пока незнакомой для неё девушке.

– Доктор говорит, что она придёт в сознание не ранее чем через два месяца и ещё столько же понадобится на реабилитацию.

– Мне искренне жаль вашу знакомую.

– Её зовут Даша, и она дочь секретаря посольства СССР во Франции.

– И угораздило же вас влюбиться в такую в это неспокойное время…

– Наши отношения начались ещё до вторжения Гитлера в Польшу. Я только приехал из Испании.

– Ах, как романтично звучит: он – офицер только из полыхающей гражданской войной Испании, она – дочь его классового врага. Итак, что вы хотите от меня?

– Для начала, Вики, умоляю вас навестить её в Орлеане. Говорите всем, что это ваша кузина, которая потерялась после оккупации, вы её искали и вот нашли.

– Надеюсь, она не дурнушка?

– Отнюдь, вот её фотокарточка.

Взглянув на фото, Оболенская улыбнулась:

– Теперь я вас понимаю. Скажу так, ей можно позавидовать. Бессовестный, как вы могли скрывать от нас такое сокровище?

– Я думал, меня будут осуждать за связь с ней. Наши с вами знакомые.

– Вот что я вам скажу: наплюйте на все эти условности! Главное, что вы друг друга любите, а остальное ерунда. Сейчас уже не те времена. Вон король Англии отрёкся от престола ради американской актрисы. А вы боитесь осуждения кучки людей из прошлого…

– Спасибо за понимание, княгиня. А как вы относитесь к моему нынешнему положению?

– В чём-то я вас осуждаю, но это ваше право, и вы вольны поступать как заблагорассудится. В чём-то понимаю, обстоятельства сложились нынче так, что каждый выкручивается как может.

– А если я вам скажу, точнее, спрошу вас, слышали ли вы что-нибудь о терактах против солдат рейха?

Оболенская недоверчиво посмотрела на Мишеля:

– Не знаю и знать не хочу.

– Как вы сами сказали, это ваше право.

Его слова её заинтриговали:

– Говорите, раз уж начали.

– Я сколотил группу, и она совершает эти теракты.

– Безумец, вас же повесят!

– Что ж, двум смертям не бывать, одной не миновать…

Оболенская отхлебнула стоявший перед ней и уже остывший кофе.

– То, что вы говорите, крамола по нынешним временам, но я вас понимаю, вы это видели ещё в Испании. Чем я могу быть вам полезна?

Эти слова привели Мишеля в замешательство. Он не знал, что и ответить, но также понимал, что подобными словами не было принято разбрасываться попусту.

– Для начала, Вики, выполните мою просьбу. А там сами решите, что да как. В конце концов, кто я такой, чтобы вами распоряжаться?

– Смельчак, который не побоялся бросить вызов немцам и который не только словом, а и делом показывает, как надо поступать с врагом!

– Благодарю, теперь я точно знаю, что вершу правое дело. Я думал, мои действия вызовут ваше осуждение.

– Идите, и да хранит вас Бог.

Оболенская перекрестила Мишеля. После этого Контане отправился на встречу. Ему пришлось дожидаться штурмбанфюрера, так как тот находился на совещании. Секретарь был извещён о Контане и предложил кофе, сигару и коньяк.

– Господин штурмбанфюрер извиняется за своё отсутствие.

– Ну что вы, я понимаю, служба. Я подожду.

Через полчаса тот явился.

– Прошу в мой кабинет, приношу свои искренние извинения за то, что отнял у вас время на ожидание.

– Ну что вы, я повторю слова, сказанные вашему секретарю: служба есть служба.

– Итак, приступим к нашим делам. Для начала я хотел бы извиниться перед вами за своё вчерашнее поведение и слова, сказанные в гневе.

– Оставим эти реверансы. Вы не можете всех упомнить, у вас и так хлопот выше крыши.

– Да, вы правы, хлопоты, именно они в последнее время заставляют не спать по ночам.

– И как, результаты есть?

– Увы, мы не можем напасть на след этих бандитов.

– Чем же я в таком случае могу вам помочь?

– Как вы сами могли убедиться, пропаганда, то есть сила слова, имеет большое значение и приносит порой гораздо больше пользы, чем оружие. А если её поставить на службу рейху, то это сила и самое эффективное оружие. Как вы понимаете, недостаточно физически сломить врага. Надо сломить его дух и волю, чтобы он даже и не помышлял сопротивляться. Ведь именно о сопротивлении говорил в своей речи де Голль. Да-да, не удивляйтесь, наши связисты перехватили трансляцию. Так вот о чём я… Мне бы хотелось, чтобы вы нам помогли.

– Простите, кому?

– Мне и рейху. Поймите, если сейчас на корню пресечь это движение, то можно будет в дальнейшем избежать крови и многочисленных жертв. Они неизбежны в этой борьбе, и для того чтобы их минимизировать, необходимо составить такую прокламацию, которая смогла бы поставить на службу рейху под ружьё тысячи французов и отвратить их от зарождающегося движения Сопротивления. Как вы сами смогли убедиться, такое, к сожалению, уже имеется, и эти бандиты уже вершат своё грязное дело. Они осмеливаются противостоять вермахту, его железной дисциплине и вековым традициям. Ни для кого не секрет, что наша вражда с лягушатниками уходит корнями в глубь веков… И поэтому нам приходится бросать на борьбу с ними наши лучшие силы. Но это полбеды. Мы вынуждены привлекать и воинские формирования, что крайне негативно сказывается на репутации гестапо и вызывает разговоры о нашей несостоятельности. Сейчас у меня был не совсем… точнее, совсем не лестный разговор, где мне намекнули, что если я не возьму ситуацию под контроль, то это будет иметь для меня крайне плачевные последствия. Вот так.

Во время этой речи Лишка ходил по кабинету и нервно курил.

– Ни я, ни структура, которую я имею честь представлять, не имеем права допустить подобного. Для этого мы будем бороться с бандитами их же оружием: для начала пропагандой, затем, если она не возымеет должного результата, будем брать заложников и по мере необходимости их расстреливать.

Услышанное не ошеломило и не удивило Мишеля: такое уже в его жизни было. К таким мерам в Гражданскую прибегали как красные, так и белые. Что больше всего его поразило, так это то, что о терроре как о методе воздействия на массы заговорил представитель культурной расы, который, однако, не гнушался испачкать свои лакированные ботинки в крови еврейских детей…

«Об этом разговоре надо рассказать Филиппу», – подумал про себя Мишель.

– Господин Лишка, я подумаю, чем вам помочь. Я ведь простой обыватель, репортёр.

– С Железным крестом и… А впрочем, это ваше прошлое, к которому я не имею отношения.

На эти слова Контане иронично усмехнулся про себя: «Конечно, не ты, а твоя нация, на чьи деньги Ленин сделал Октябрьский переворот семнадцатого года, последствия которого привели меня и тысячи моих соплеменников сюда, лишили крова и жизни. Теперь вы тут. Нет, господа, так не пойдёт. Я вас убивал и буду убивать, и плевать я хотел на Европу! Ведь именно она стала виновницей бед России. Не вступись Николай Второй за Сербию, не пойди он на союз с Антантой, ничего этого не было бы…»

– Я надеюсь, это не будет иметь плачевных для меня последствий? – спросил Мишель.

– Что вы, вы ведь простой, как сами сказали, обыватель. Но я прошу вас оказать посильную помощь. В долгу не останусь.

– Позвольте откланяться.

– Всего хорошего.

Лишка насторожил Мишеля: уж очень он был с ним слащав и вежлив. Хотя чему тут удивляться? Метод пряника и кнута. Не так, ой не так вы ведёте себя в Польше! Об этом он знал из переписки с Москвой. Столица, не стесняясь подробностей, описывала ужасы и зверства, что творили там СС и гестапо. Здесь же пока, именно что пока, по-другому.

Во время беседы взгляды обоих были сосредоточены друг на друге.

Лишь на мгновение они отвели глаза, когда прикуривали сигары, которыми Лишка любезно угощал Мишеля. Ох и тяжёл был взгляд на вид добродушного штурмбанфюрера… Выйдя из кабинета и уже оказавшись на улице, Мишель перевёл дух. Беседа была не из лёгких. Главное, что он из неё вынес: они стали угрозой.

Вечером за ужином Мишель рассказал об этом разговоре Филиппу.

– И какое же впечатление на тебя лично произвёл начальник гестапо?

– Сначала это был рубаха-парень, свой в доску, затем стал проявляться ретивый служака и только после этого – беспринципная тварь, которая в угоду начальству отправит на тот свет миллионы и при этом глазом не моргнёт. Будет добиваться своего, не гнушаясь ничем: шантаж, террор, убийства…

– Что думаешь?

– Надо взорвать кабаре.

– Ты безумец.

– Нет, не то. Надо подкинуть муляж бомбы прям в его приёмную. Пусть попотеет.

– Да, именно так.

И Мишель расхохотался.

– Найди мне пустую болванку и начини её болтами и гайками, но без взрывчатки. Пусть тварь захлебнётся собственным дерьмом. Кто сеет ветер, тот пожинает бурю. А лучше всего подойдёт обыкновенный будильник – тик-так, тик-так – и коробка из-под его любимых конфет. Ты меня понял, Филипп, или имеются возражения?

– Тут я с тобой согласен, хотя, конечно, с одной стороны, это безумие, но с другой – именно то, что надо.

Так Курт Лишка получил посылку, от которой долго не мог прийти в себя. К слову, такие же получили и другие высокопоставленные чины оккупационной власти. За ними началась охота. Если до этого на их действия смотрели сквозь пальцы, то после открыли настоящую охоту. Настало время поднимать массы.

Этьен, как и обещал, нашёл общий язык с другими группами, действовавшими, как и они, в одиночку. Теперь их акции имели определённые цели и несли угрозу всей структуре оккупационного режима. На какое-то время прекратились убийства и взрывы.

Группа Контане наладила набор и печать листовок, носивших антигитлеровское содержание. В них фашизм представал в виде кровожадного зверя, питавшегося человечиной. Эти листовки были распространены не только в Париже, но и ряде других городов оккупированной Франции. В движение Сопротивления влились свежие силы – коммунисты и евреи, которых поставили вне закона.

Текст листовок группы Мишеля был написан на языке, доступном не только рабочему человеку, но и представителям высшего общества. Княгиня Оболенская зачитала его среди эмигрантов.

– О каков, и не боится, что его поймают!

– А что, он и впрямь дело говорит. А мы что же, так и будем сидеть сложа руки?

Так возникла организация «Сеть музеев человечества». Она тоже стала распространять листовки возмутительного для немцев содержания. На одной из встреч с Контане Вики передала ему экземпляр:

– Вот, держите и вникайте, у вас есть последователи.

Мишель взял листовку и бегло её прочёл.

– Умно, очень умно. Мне это даже льстит. Но одними листовками войну не выиграешь. Я думаю поднимать провинцию и даже больше.

– Интересно вы говорите…

– Необходимо наладить связь с патриотическими организациями Бельгии, Голландии, Италии. Это даст нам возможность расширить область неповиновения оккупантам. Нужно организовывать диверсии и саботаж на тех предприятиях, что работают на немцев.

– А вы, как я посмотрю, масштабно мыслите.

– Увы, сейчас это самое малое, что я могу.

– А ничего, что за голову каждого из вашей группы назначена премия тридцать тысяч рейхсмарок?

– Ещё не вечер. Главное, чтобы это носило массовый характер. Надо разъяснять людям, простому обывателю, цель нашей борьбы.

– И какова же ваша?

– Сведение фашизма к нулю. По сути, сейчас Гитлер следует программе, заложенной ещё в конце двадцатых годов в Соединённых Штатах. Называлась она «евгеника» – наука, делившая мир на расу господ и расу рабов. Так вот, Гитлер почти её копирует, но только в пределах Германии. Ведь что, если разобраться, представляли собой арийцы, которых он берёт за основу? Это название народов, говорящих на языках арийской группы индоевропейской семьи, происходящее от самоназвания исторических народов Древнего Ирана и северо-западной Древней Индии. Чем схожи евгеника и теория нацизма? И то и другое пытается уже на протяжении нескольких поколений вывести свою расу. В Штатах, а позднее и в Германии это приобрело массовый характер.

– А в Советской России?

– Увы, мне это неизвестно, неизвестно и о том, что в Советской России калёным железом выжигают евреев, цыган и прочих.

Оболенская задумалась:

– А вот тут вы, пожалуй, правы.

– Сейчас весь свободный мир должен сплотиться вокруг Советской России, ибо только она сможет противостоять этой коричневой чуме. Вы сами прекрасно видели, как поступили с Польшей Великобритания и мы. Но это мои мысли и моё мнение.

– Я согласна с вашим суждением, Костя. Пусть мы для большевиков и чуждый классовый элемент, но для России-матушки мы есть и будем сыновья и дочери. Да, чуть не забыла спросить… – Вики посмотрела Мишелю в глаза. – Как Даша?

– Нормально, судя по последней весточке от доктора Мате.

– Давно это было?

– Пару месяцев назад.

– Ну и жених нынче пошёл! Мы вам поможем.

Мишель сконфуженно промолчал, ведь всё это время он наводил своими акциями праведного террора ужас на гитлеровцев и их пособников – коллаборационистов.

Это «мы» немного насторожило его.

– Как договаривались. Кто-нибудь из наших девушек поедет в Орлеан и найдёт там родню, в общем, пока вас рядом не будет, мы позаботимся о Даше. И вообще, не стоит беспокоиться. Вы сейчас занимаетесь таким делом, которое требует собранности и концентрации. Поэтому все заботы о Даше мы, – на слове «мы» Вики сделала ударение, – берём на себя. Вы же продолжаете то, что начали, – сопротивление немецким захватчикам.

– Благодарю, княгиня, за ваше участие. Вы правы, мне нельзя сейчас расслабляться, иначе…

– Вот именно. Все наши, те, кто в курсе того, чем вы занимаетесь, на вашей стороне. Стоит отметить, что белая эмиграция, жившая во Франции, всецело поддерживает участников Сопротивления. К тому же ни один не был предан гестапо своими…

Вскоре в госпиталь доктора Мате пожаловали две посетительницы. Доктор по их манере держаться определил, что перед ним девушки из знатных семейств.

– Вы доктор Анри Мате?

– Да, чем могу служить?

– Мы ищем Дарью Никонову. Нам необходимо её видеть, нас прислал Мишель Контане. Он справляется о её состоянии здоровья.

– Следуйте за мной…

– Графиня Елена Фирсанова, – представилась одна из девушек. – Конечно, бывшая уже.

– Баронесса Виктория Лодек, увы, тоже бывшая.

То, что увидели девушки, их поразило. Даша лежала без сознания, бледная, похожая на живой труп. Лишь дыхание выдавало то, что возлюбленная Мишеля ещё жива.

– Бедная девочка! Доктор, если необходима наша помощь, мы готовы.

– Приятно видеть вашу готовность участвовать в судьбе больной. Увы, сейчас это большая редкость. Я с удовольствием приму вашу помощь.

– И доктор, – сказала графиня Фирсанова, – всем, кто будет спрашивать о нас, говорите, что я двоюродная сестра больной. Так будет лучше для всех.

С этой минуты у Даши появились персональные сиделки, которые не только опекали её, но и помогали доктору Мате и старшей сестре Элен по уходу за другими больными.

Мишель с Филиппом продолжали начатое дело. Оккупанты ни на минуту не могли расслабиться. Они понимали угрозу, исходившую от неизвестных для них борцов Сопротивления, действовавших прямо под боком.

Земля горела у гитлеровцев под ногами. То и дело поступали сведения о нападении то на комендатуру, то на отдельные подразделения. Лишка не находил себе покоя, всё пытаясь вникнуть в происходящее и понять, как ему и системе, которую он тут, в Париже, представлял, могли противостоять эти бандиты. А как иначе он мог их называть? Ведь штурмбанфюрер искренне верил в правоту того, что здесь, в столице Франции, да и во всей Европе его Германия вела себя как хозяйка.

В памяти то и дело всплывало унижение в Компьенском лесу, разброд и шатание, красные дружины и постоянные митинги, драки, стрельба. Армия была распущена по домам, флот и авиация уничтожены, и лишь отдельные дружины создавали видимость закона. Теперь же всё по-другому. Его страна возрождалась из огня, вставала с колен. С этой силой уже приходилось считаться. Ныне на Германию работала вся промышленность Европы. Великодушие фюрера, давшего уйти экспедиционному корпусу англичан, ещё больше придавало уверенности в том, что именно Германии Провидением была уготована роль вершительницы судеб народов. Пока Европа, а там не за горами тот день, когда фюрер пойдёт крестовым походом на восток… Но сперва нужна игра мышцами, наращивание военного потенциала.

Лишка был фанатиком, он искренне верил в национал-социализм, который сплотил униженную и оскорблённую Германию.

Deutschland, Deutschland,

Deutschland über alles!

(Германия, Германия,

Превыше всего Германия!)

Будущие солдаты рейха воспитывались со школьной скамьи. Гитлерюгенд – это будущее, которое нельзя упустить.

Нацизм проникал всюду. После прихода Гитлера к власти в 1933 году он стал основной идеологией Германии, подчинил себе всех и вся. Евреи и коммунисты, левые оказались вне закона. Любое инакомыслие преследовалось. Для этих целей существовали концлагеря и газовые печи, виселица или топор палача. Страх овладел людьми. Доносы и подозрительность – всё это нацизм взял на вооружение. Такова была нынче Германия, которой служил Лишка. Кухня, дети, церковь – удел женщин. Для молодых девушек от четырнадцати и до двадцати трёх лет – Союз немецких девушек, будущих родительниц людей чистой расы. Книги неугодных авторов сжигались на кострах. Всё, кроме нацизма, было поставлено вне закона, всё было обязано служить ему: искусство, поэзия, киноиндустрия, промышленность…

Этой Германии сам Лишка готов был служить до конца.

* * *

Однажды, сидя в кафе, Филипп после долгого молчания произнёс:

– Мишель, я сейчас, может, скажу крамольные для тебя слова, но так оно и есть…

– Друг мой, ты же знаешь, что я всегда прислушиваюсь к твоим советам…

– Так вот, то, чем мы заняты, очень опасное мероприятие, нам нельзя давать врагам шанс и повод застать нас врасплох и тем самым нами манипулировать и заставлять плясать под их дудку.

– Не понял?..

– Наше слабое место – это наши близкие. Лишка и его люди не должны знать о Даше. Иначе беда.

Мишель прекрасно понимал это и сам, но чувства порой затмевают разум.

– Я буду осторожен.

В один из ноябрьских дней 1940 года он приехал в Орлеан. Накануне Мишель узнал, что Даша пришла в себя и уже поднимается с постели и учится заново ходить, самостоятельно, без посторонней помощи принимает пищу. Это был прогресс.

– Мишель, вы безумец! – отчитывала его графиня Фирсанова.

– Вы, конечно, правы, но я не смог отказать себе в удовольствии увидеть человека, без которого моя жизнь не имеет смысла. Где она?

– На улице, в больничном парке. Учтите, ей сейчас противопоказано любое волнение, стресс. А встреча с вами для неё будет целым событием.

– Вы меня обманываете.

– Мальчишка, юнец! Это в вас говорит пылкий влюблённый. Я не хотела рассказывать, но придётся. Первое слово, которое Даша сказала после пробуждения, было ваше имя.

У Мишеля голова пошла кругом от этой информации.

– И всякий раз, когда слышит его, она улыбается, а её милое личико, до этого бледное от болезни, розовеет. Постарайтесь не свести её с ума раньше времени.

Спустившись в парк, Мишель после недолгих поисков увидел Дашу. Она шла мелкими шагами, опираясь на руку баронессы Лодек. Он стал наблюдать за ними сначала издали, потом сократил расстояние. Виктория почувствовала, что за ними идут, и обернулась. Мишель стоял в десяти шагах от девушек. Баронесса укоризненно покачала головой, а Мишель приложил указательный палец к губам, давая понять, чтобы она молчала. Та кивнула в знак согласия. Мишель стал осенять себя крестным знамением и читать молитву:

Отче наш,
Сущий на небесах,
Да святится имя твоё,
Да будет воля твоя…

Неожиданно для него и Лодек Даша стала повторять слова и креститься. Она почувствовала волну нежности и тепла, внезапно её обуявших. В этот момент девушка обернулась и увидела того, чьё имя и образ вызывали море позитива.

– Мишель, ты ли это? Или я брежу наяву и всё это – плод моего воображения?

Подойдя ближе, Мишель взял Дашу за руку и, заглянув в её глаза, сказал:

– Бог услышал твои молитвы и привёл меня сюда. Я знаю, что ты ещё не совсем здорова и любое потрясение для тебя губительно. Я – твоя тень, ты – мой свет, мир и космос.

Даша взяла Мишеля за руку. Лодек тактично отошла на пару шагов от влюблённых. После долгого расставания, обусловленного болезнью Даши, они просто молчали, слушая дыхание друг друга. Лишь их глаза, когда взгляды пересекались, говорили о многом. Волна прошла по телу Даши, давая ей заряд. Она чувствовала прилив сил и энергии. Возвращалась к жизни.

– Я молился за твоё здравие. Даша, я люблю тебя и не представляю без тебя свою жизнь. Родная, я виноват перед тобой.

– Молчи! То, что случилось, – это испытание наших чувств. Твои молитвы оживили меня, Костя, не кори себя. Господь даёт испытание по силам, и мы это выдержали.

Так они провели три дня. Ощущение, что Мишель рядом, только руку протяни, возвращало Дашу к жизни. Доктор Мате лишь улыбался, а Фирсанова и Лодек оберегали их покой.

Влюблённые молчали на прогулках, только глаза их были красноречивее тысячи слов.

Мате разводил руками:

– Вот что значит сила любви! А говорили, враньё. Вот он, наглядный пример.

Так прошло ещё два дня, и Мишель стал собираться обратно:

– Радость моя, мне необходимо вернуться. Тебе же надо выздоравливать, я тебя никому, слышишь, никому не отдам…

По возвращении в Париж Мишель занялся написанием статей, которые Лишка просил. В душе же он ликовал. Глаза светились, а улыбка, которой прежде не было, не сходила с его лица. Он готов был кричать от радости, петь, танцевать. Но этого делать было нельзя, потому что это тайна, открытие которой могло стоить ему головы, а смех без причины – признак дурачины. Поэтому Мишелю оставалось только улыбаться. И он улыбался, делал комплименты цветочнице на углу его дома, девушкам-машинисткам в редакции газеты и просто незнакомым ему парижанкам. От Филиппа не укрылось его возбуждение.

– Мишель, вот уже пять дней ты сияешь, как новогодняя ёлка. Поделись, иначе сочту тебя за сумасшедшего.

– Она, она… – Он задыхался от чувств, переполнявших его.

– В конце концов, можешь внятно сказать?!

– Она улыбается, ходит и говорит.

Филипп не верил услышанному. Даша пришла в себя. Но это из области фантастики!

– Прости, Мишель, но, по-моему, ты сошёл с ума.

– Вовсе нет, доктор говорил, что мозг ещё до конца не исследован и возможно всё что угодно. И вот это случилось! Мне писали, что она пришла в себя, начала садиться на кровать, пытается самостоятельно есть и ходить. Я не удержался и поехал в госпиталь…

– Безумец!

– Плевать, зато теперь я знаю: она идёт на поправку и говорит. Боже, какое это счастье – слышать её, видеть, держать за руку. Я самый счастливый человек. По возвращении я сходил в церковь на службу, поставил свечу и помолился.

Филипп смотрел на Мишеля и искренне был рад за него и Дашу. Он понимал, что именно благодаря молитвам возлюбленного Даша вернулась к жизни.

– Что теперь?

– Ничего, Даша выздоравливает, за ней есть кому присмотреть. А у нас дело, которое не терпит суеты и спешки. От террора мы не уходим. Сейчас вся оккупированная Франция должна гореть огнём. Листовки должны быть расклеены везде, даже на комендатурах и казармах немецких солдат. Будем вербовать сочувствующих нам. Этим и займёмся. Я им за Дашу такое устрою, век меня не забудут…

– Правильно, так и надо. Теперь я вижу перед собой прежнего Мишеля. Слава богу, а то я уже…

– Нет, всё в порядке, и, главное, Даша, не винит меня, а, наоборот, говорит, что это было тем испытанием, которое нас ещё больше сблизило.

– Рад за вас обоих. На свадьбу пригласите? Хотя какая свадьба, когда вокруг творится такое…

– Вот именно, самое время. Всё это временно. Да, я понимаю, что хожу по лезвию. И тем не менее мой род не должен на мне закончиться. Уверен, Даша родит мне сына и дочь, будет кому фамилию передать.

Войны, революции, голод – всё проходит, и жизнь продолжается. Филипп в очередной раз в этом убеждался. Сейчас на его глазах рождалась надежда на то, что человечество в лице Мишеля и Даши имеет продолжение. Филипп не переставал открывать для себя Мишеля. Мальчишкой тот прошёл через бури Гражданской, волны которой сначала выбросили на греческий остров, а затем привели сюда. С нуля начав жизнь, обретает любовь тут, вдали от отчего дома. Сильная, волевая личность, которая способна дать крепкое потомство. Так и надо!

Новый, 1941 год встречали в узком кругу: Мишель, Даша, Филипп, доктор Мате и Фирсанова с Лодек. Мишель не сводил глаз с Даши и не выпускал её руки. Филипп с Мате беседовали о превратностях судьбы.

– Посмотрите на них, он – представитель старой России, она же – человек новой, идеологически чуждой ему Родины. А вот нате, нашли друг друга…

– Согласен с вами, Филипп, это необъяснимо, но факт, и я рад тому, что стал свидетелем этого. Его отец – храбрый воин, который спас мне жизнь. Теперь я вижу сына и ничему не удивляюсь.

– Вы воевали?

– Да, Западный фронт. Я был в составе третьей армии генерала Ришо.

– Это тот, который не смог прорвать оборону немцев у Вилле и пустил себе пулю в висок?

– Именно. А вы хорошо осведомлены. Я лично производил посмертное вскрытие и писал рапорт по этому поводу. А вы?..

– Я был прикомандирован к штабу союзников в качестве наблюдателя.

– Офицер?

– Полковник, но Мишелю пока об этом не надо знать. Я сам расскажу. Он ведь думает, что я чекист, а это отчасти правда. Знаете, Анри, Мишель мне напомнил меня в двадцать пятом году. Я пошёл на сотрудничество с ЧК по идейным соображениям. Теперь же Мишель повторил мой путь.

Стоять. Ваши документы (нем.).
Пожалуйста, господин офицер (нем.).