Когда-то давно, лет в шесть, у нее на животе непонятно откуда появился шарик, небольшой и мягкий, который смешно катался между пальцами. Доктор покачал головой и сказал, что нужна операция, и мама, отвернувшись от Кати, зашлась в сухих коротких рыданиях под его недовольным взглядом. Дальше была детская больница с крашенными в синий стенами, злая торопливая медсестра, помогавшая ей, голой и напуганной, забраться на каталку и накрыться дырявой простынкой, – «Быстрее, быстрее, у меня там таких еще две палаты, что ты корячишься, как бабка старая», – страшная комната ожидания, где ее для экономии места уложили валетом на одну каталку с только что вывезенным из операционной маленьким смуглым мальчиком. Мальчик лежал очень тихо, глаза его были закрыты, а по своду стопы вилась засохшая струйка крови, и Катя как-то сразу и окончательно поняла, что сейчас умрет.
Больше всего она в тот момент жалела о том, что уже никогда не увидит маму, да еще стыдно было своей наготы среди полностью одетых в белое женщин и мужчин. Слезы текли сами, сколько она ни пыталась их сдерживать, и медсестра, уже другая, толстая и ласковая, подошла к ней и протянула раскрытую упаковку со стерильным бинтом. Катя громко и некрасиво сморкалась, стараясь не высунуться слишком сильно из-под спасительной простынки, которая отделяла ее от холодной, пахнущей спиртом и озоном смерти, а слезы все лились и лились, и нос все закладывало и закладывало, и доброй медсестре надоело ее жалеть, и она ушла, оставив Катю наедине с этой огромной стерильной комнатой и засохшей кровью на чужой ноге. Все обошлось, конечно, липому удалили, но Катя запомнила это ощущение беспомощной наготы, беззащитности и близкой смерти. Раздевание при посторонних всегда отбрасывало ее назад, в те детские чувства. Но истерика тут ничем не поможет. Зарина велела быть спокойной, слушаться, притвориться, что расслабилась.