Когда в связи с «Протагонистом» Аси Володиной размышлялось о «новых рассерженных» и хоре голосов прозы, созданной молодыми женщинами, роман Веры Богдановой «Сезон отравленных плодов» уже вливался в эту концепцию.
Почему это всё же хор? Писательницы движутся в одном тематическом и эмпатическом направлении. Это бунт растерянных, но волевых людей против дикой, несправедливой действительности, в которую выродились предыдущие поколения. Пересекаются сюжетные мотивы, фиксация реальности, стремление найти неординарную повествовательную последовательность. Конечно, после всех экспериментов второй половины XX века изобрести новую форму или хотя бы прием весьма затруднительно. Подкупает не изобретательство, а сам способ мышления, демонстрирующий усложненное литературное измерение, органически присущий этому писательскому хору.
В «Сезоне отравленных плодов» — это части, названные формулами химического оружия. Внутри каждой части хроникальный поток, выстроенный, с одной стороны, как семейная сага, с другой – публицистическое расследование. И вся жизнь героев – это жестокая война, отравленная внутренней токсичностью устаревших, разлагающихся социальных устоев; отравленная трагически эпическим течением времени, уничтожающим человека политическими катаклизмами, государственной системой, терактами. С мифологическим ощущением Вера Богданова отделяет бытовую драму от абсолютного зла. Исторический публицистический контекст оставляет ощущение точки, за которой нет прогноза – на новый сезон. И хотя финал романа обманчиво умиротворяющий, даже ободряющий, что свойственно хору, продукты распада всего продолжают пульсировать тяжкой болью. Напуганные прошлым, мы не можем смотреть в будущее. Справиться бы с настоящим.
Сюжет же романа объемист и прост. Мелодраматичен до сарказма. Тут для эмпатичного читателя найдутся поколенческие конфликты, точнейшие наблюдения за психологическими паттернами, доведенными до типажей, бытовые приметы в лучших традициях русской натуральной школы, не меркнущие вот уже скоро как два столетия. Запретная любовь, истерики, мрачный романтизм диалогов. Критический реализм, который составил славу русской литературы, здесь пробивается с новой безжалостной, суровой этикой, порожденной самим предметом литературного изучения.
В первую очередь, это, конечно отчаянное изображение насилия во всех его формах и проявлениях. Оно поражает даже не фактом своего присутствия, его необратимыми последствиями. А молчанием о нем. Бунт, который еле-еле зреет в главных героях, подавлен диктатом нормы молчания. Никто в здравом уме не скажет, что все те сцены избиений, психологического терроризма – естественный порядок вещей. Но в том-то и ужас, что они существуют в логике неотвратимого, принимаемой большинством неизбежности, порожденной какими-то глубинными ритуальными силами, порядком вещей. Отсюда неприятие себя как обязательная форма инициации, после которой наступает безразличие.
И при этом писательский окуляр Веры Богдановой изучает фактически три судьбы, три личности на фоне бесконечной войны всех со всеми. Потому что только они способны бунтовать, спуститься до глубин, как заповедали им гены и условные рефлексы смутного времени. Мифологический античный путь героя сидит в подкорке, простукивает мастерком качество литературной несущей стены. Их вина в том, что они родились в такую эпоху, где выжить человеком невозможно, но не протащили тьму и отчаяние в новый век. Взрыв автобуса, который слышится за кулисами романа, обошел стороной главных героев. Но пощада ли это от авторского своеволия? Герой должен умереть, чтобы жили другие. И остается мистической холодок грязной городской зимы, разграничивающий два мира. Хочешь верь, хочешь проверь, оглянись во гневе на те десять лет, которые прошли с последнего эпизода.
78 понравилось
