Цитаты из книги Литература и боги

Существует очень сильное и очень древнее чувство, которое редко называют и признают, - тоска по отсутствующим идолам. Если нет изображения, на котором может остановиться взгляд, если ему недостает посредника между живущим в уме призраком и тем, что просто существует, во взгляд проникает едва заметное уныние. Подобная тональность преобладает в первом известном нам сне, который пересказывает женщина, Аддури, служившая во дворце Мари в Месопотамии, в письме, записанном на глиняных табличках свыше трех тысяч лет назад: "В моем сне я вошла в храм богини Белет-экалли, но статуи Белет-экалли там не было! Не было и статуй других богов, обычно находящихся рядом с ней. Увидев это, я долга плакала".

За свою долгую, тернистую и порой вероломную историю языческие боги принимали самые разные обличья, выдавали себя за других, выполняли те или иные поручения. Нередко они существовали лишь на бумаге - в виде нравоучительных аллегорий, персонификаций, просопопей и прочих приёмов, заимствованных из арсенала риторики. Порой они выступали как тайный знак - например, в сочинениях алхимиков. Порой служили предлогом для сочинения лирических произведений, звучных заклинаний. Тем не менее почти всегда создавалось ощущение, что их природе не дозволено свободно раскрыться, словно их присутствие внушает тревогу, словно хозяин дома - рука пищущего - считает их почетными, но непредсказуемыми гостями, за которыми нужно тайком приглядывать. Боги, имена которых в литературе долгое время заменяли эвфемизмами и о которых предпочитали прямо не говорить, обрели свободу в живописи. <...> Убери изображения языческих богов из живописи XV - XVIII веков - и образуется бездонная пропасть, водоворот, развитие искусства в эти столетия покажется бессвязным, шизоидным <...>

Боги - неуловимые гости литературы. Они проходят по ней, оставляя след своих имен. И спешно её покидают. Всякий раз, когда литератор нащупывает слово, ему приходится заново завоёвывать благосклонность богов. Текучесть ртути, сопровождающая их появление, - одновременно знак того, что вскоре они исчезнут. Так было не всегда. Покрайней мере, пока сохранял смысл религиозный обряд. Соединение жестов и слов, особая атмосфера, использование особых материалов, сознательное уничтожение того, что приносится в жертву, - всё это удовлетворяло богов, пока люди считали должным к ним обращаться.

... пока общественные звенья ложились все теснее, чтобы полностью закрыть небесный свод, и общество раз от разу громче требовало создать себе культ, началась вербовка в секту непокорных, одни из которых хранили молчание, другие - совершали злодеяния, но все упорствовали в отказе. Вовсе не оттого, что они обязаны были хранить верность иным культам. Им не нужно было придумывать себе название: в них жило столь яркое и четкое ощущение божества, что им прежде всего хотелось бежать от его ядовитой подделки, которую Огромный и сильный зверь общества, как называл его Платон, совершенствовал с упорством и пугающей силой. От Гельдерлина до наших дней в этом смысле ничего, по сути, не изменилось, разве что власть общества до такой степени проникла повсюду, что стала казаться чем-то само собой разумеющимся. В этом его высший триумф, как высшая цель Дьявола - убедить всех в том, что его не существует.

"Боги превратились в болезни", - написал однажды Юнг с проливающий свет беспощадностью. Бесформенная психическая масса - вот место, где в конце концов собрались все боги, словно сбежав от времени. Можно ли рассматривать это как diminuto? Или стоит рассматривать это как возвращение к истокам или, по крайней мере, за ограду, из-за которой всегда пытались вырваться боги? Ибо, кем бы они ни были, боги проявляются прежде всего как ментальные события. Вопреки распространенному сегодня заблуждению, психические силы - следы присутствия богов, а не боги - следы присутствия психических сил. Когда богов рассматривают лишь как проявление психических сил, раз они больше не существуют в симулякрах людского сообщества или, хотя бы, в наборе канонических образов, удар может оказаться слишком сильным, описать его можно лишь в унизительных терминах патологии.

...фитиль уже горел, и будет гореть - огонь медленно полз по закрученной нити на протяжении целого столетия. От фитиля шел запах серы, и у этого запаха было имя: Дионис. Последний из олимпийских богов, чужак, пришелец с Востока, разрушитель. Дионис ступил на землю Германии после долгого отсутствия в Европе - со времен Флоренции эпохи Пико делла Мирандолла и Марсилио Фичино, Полициано и Ботичелли, где ему поклонялись как богу мистерий и божественного безумия. [...] ...за ним идет тот, кто "приял человеческий облик, все завершил и, утешив, небесный праздник закрыл". Последний - тот, чье имя Христос. Столь высокую, безмолвную концентрацию божественного трудно вынести.

В этом новом бескрайнем сообществе действуют правила, восходящие к вымышленным образам и процедурам, - разумеется, не менее принудительные, чем правила архаичных обществ. Чтобы возникла подобная всеохватывающая сила, должен был медленно свершиться государственный переворот: аналоговый полюс ума был вытеснен цифровым - полюсом замены, обмена, условности - на ней основаны язык и гигантская сеть процедур, в которой мы живем. Это явление (одновременно психическое, экономическое, общественное и логическое) - результат революции, которая длилась тысячелетиями и продолжается до сих пор, единственной пермаментной революции, которую мы можем наблюдать. Ее Зевс - алгоритм. Данное событие породило все остальное.

Пора вновь обрести "трезвость Юноны, свойственную Западу", "ясность изложения", - то, что греки, рожденные восточным пылом, открыли как невиданное сияние в слове Гомера и что гесперидам, каковыми являемся мы, современные жители Запада, скучные и убогие, предстоит заново открыть, предав при этом богов. Разумеется, "священным образом". [...] ...мы чувствуем, что речь идет о тайном, непреходящем свойстве литературы на Западе, хотя оно редко проявляется в чистом виде. Это свойство (трезвость Юноны... - прим. SO) может встретиться в любую эпоху, в любом регистре. Когда оно проявляется, оно неумолимо, как биение пульса. И тогда мы изумленно наблюдаем его чрезмерную очевидность.