Цитаты из книги Манускрипты Аркхэма

Мисс Гейсс читала классу вслух. Каждый день, в умиротворении после обеда и кормления учеников, она читала какую-нибудь из книжек, которые, как она знала, они успели прочитать за свою короткую жизнь или которые когда-то читали им. Она читала: «Спокойной ночи, Луна», «Кролик Пат», «Горилла», «Хайди», «Банникула», «Суперглупость», «Черная красавица», «Азбука Ричарда Скари», «Зеленые яйца и ветчина», «Приключения Тома Сойера», «Голоса животных», «Гарольд и фиолетовый карандаш», «Питер-кролик», «Полярный экспресс», «Где живут дикие звери» и «Сказки для четвертого класса». И пока мисс Гейсс читала, она высматривала малейший проблеск узнавания, интереса — жизни в этих мертвых глазах. И не видела ничего. Проходили недели и месяцы, мисс Гейсс читала любимые детские книги. Ученики не реагировали. В дождливые дни, когда тучи висели совсем низко, а настроение у мисс Гейсс падало и того ниже, она иногда читала им из Библии или из своих любимых пьес Шекспира — обычно из комедий, но иногда и из «Ромео и Джульетты» или «Гамлета» — и время от времени что-нибудь из своего обожаемого поэта Джона Китса. Но когда слова завершали свой танец, когда последний отголосок прекрасного затихал, мисс Гейсс поднимала глаза и не видела в других глазах ни единого проблеска разума. Рядом с ней были только мертвые глаза, расслабленные лица, разинутые рты, бессмысленное копошение и приглушенная вонь разлагающейся плоти. Это не слишком отличалось от тех лет, когда она учила живых детей.

Перевод Валерия Брюсова, 1-я редакция (1905)14

ВОРОН

Поэма Эдгара По

Как-то в полночь, в час ненастный, утомленный, безучастный Я над старыми томами веком проклятых наук, Забываясь, наклонялся, снам иль думам предавался, Вдруг раздался – я услышал – вдруг раздался тихий стук, "Это – гость", – так прошептал я, вдруг расслышав тихий стук, Прошептал, проснувшись вдруг. А! я помню слишком ясно: был декабрь и час ненастный. От камина отблеск красный на полу чертил свой круг. Как я утра жаждал страстно! как безумно, как напрасно В книгах я искал забвенья беспощадно долгих мук, Об утраченной Леноре беспощадно долгих мук, О мечте, чье имя – звук! Занавесок шелк качался, тихий шорох раздавался, Из углов ко мне тянулись сотни чуждых, смутных рук. В этой комнате пустынной страх зловещий, беспричинный Рос на сердце с ночью длинной… Вдруг раздался тихий стук. "Это – гость, – так прошептал я, вдруг расслышав тихий стук, – Гость, ко мне зашедший друг". И, собой овладевая, громко я сказал, вставая: "Кто б ты ни был, кто стучишься, извини мне, добрый друг! Утомленный, задремал я, и не сразу услыхал я, И не сразу расслыхал я твой у двери робкий стук". Извиняясь так, я настежь дверь свою раскрыл на стук… Тьма – и только тьма вокруг! И стоял я одиноко, как над пропастью глубокой. С несказанными мечтами я смотрел на темный луг. Тьма была мертва для взора, но, как зов далекий хора, Прозвучало вдруг "Ленора" – тихий отзвук долгих мук. Это я шепнул "Ленора" – тихий отзвук долгих мук. И во мраке умер звук. Я вернулся потрясенный, этим зовом опьяненный, Но лишь дверь свою закрыл я, вдруг раздался прежний стук. Сердце сжал мне страх недавний, но сказал я: "Это в ставни Бьется ветер своенравный – неразумен мой испуг! Это в ставни бьется ветер – неразумен мой испуг! Ветер создал этот стук!" Страх рассудком успокоя, растворил свое окно я… И времен прошедших Ворон в мой покой ворвался вдруг. Колыхая крылья чинно, он по комнате пустынной, С гордым видом господина, облетел вдоль стен вокруг. И на бюст Паллады сел он, облетев вдоль стен вокруг. Сел в углу, как старый друг. Привиденьем онемелым, черный весь, на шлеме белом Он сидел. Я улыбнулся, и сказал ему тогда: "Царство воронов – гробница; как же ты зовешься, птица, В мире мертвых, где струится тихо Стиксова вода? Как тебя зовут, где тихо льется Стиксова вода?" Каркнул Ворон: "Никогда!" Смысла мало было в этом, но смущен я был ответом Черной птицы, вещей птицы, той, чье карканье – беда. В первый раз еще ненастье занесло в приют несчастья, Занесло в приют, где счастья не осталось и следа, К несчастливцу, в ком Надежды не осталось и следа, Птицу с кличкой "Никогда". С шлема белого Паллады вниз глядел он без пощады И, жестоким приговором безнадежного суда, Повторял одно он слово – так спокойно, так сурово, Словно не было другого для меня уж навсегда. "Но меня, – сказал я, – завтра он покинет навсегда". Каркнул Ворон: "Никогда!" И ответом вновь смущенный, я подумал, потрясенный: «"У несчастного безумца жил он долгие года, У того, кого терзали неудачи и печали, У того, кому слагали песни горе и нужда. Ко всему припев единый знали горе и нужда, И припев тот: "Никогда!"» И глубоко в кресло сел я, и на птицу все смотрел я. Дум печальных, безотрадных развивалась череда. "Что, – я думал, – он пророчит, что сказать мне, вещий, хочет, Черный ворон, птица ночи, криком Страшного Суда, Что пророчит приговором беспощадного суда, Грозным словом: "Никогда"? Черной птицы, птицы ночи, в сердце мне вонзались очи, Дум печальных, безотрадных развивалась череда. Головой на шелк измятый преклонясь, тоской объятый, Думал я: она когда-то, весела и молода, Так склонялась, но уж больше, весела и молода, Не склонится никогда! Но померкнул свет во взорах; я услышал легкий шорох, Словно ангелы скользили в мире будней и труда. Из кадильниц их куренья лили в грудь успокоенье… Я воскликнул: "Вот забвенье! пей забвенье без стыда! Сердце! посланную Богом пей омегу без стыда!" Каркнул Ворон: "Никогда!" "А, – вскричал я, – послан кем он, этот ворон или демон! Искусителем иль бурей послан темный дух сюда! Все равно мне! все равно мне! горя в мире нет огромней, Нет пророка вероломней, – пусть же скажет он, когда Я найду забвенье горю! пусть же скажет он, когда!" Каркнул Ворон: "Никогда!" «А, – вскричал я, – послан кем он, этот ворон или демон! Этим небом, что над нами, часом Страшного Суда, Пусть он скажет, заклинаю, что, взнесясь к святому раю, Я узнаю, я узнаю – ту, кто в сердце здесь, всегда! Ту, которую "Ленора" звали ангелы всегда!» Каркнул Ворон: "Никогда!" "Нет,- вскричал я,- прочь отсюда, темный дух! я верю в чудо! Удались в свой мир, где вечно плещет Стиксова вода! Чтоб один я вновь остался! чтоб тот звук, что повторялся Здесь так часто, затерялся в черной ночи навсегда! Вынь свой клюв из сердца! Слышишь! Прочь отсюда навсегда!" Каркнул Ворон: "Никогда!" И вонзил мне в сердце взор он, и сидит поныне Ворон Предо мной на белом шлеме, Ворон тот, чей крик беда! И не ведая забвенья, на его взираю тень я, На ее гляжу движенья – долго, долгие года. И душа из черной тени – пусть идут, идут года – Не восстанет никогда!

Перевод Altalena (Владимира Жаботинского), 1-й вариант (не позже 1901, опубл. 1903)13

ВОРОН

(Поэма Эдгара Поэ)

Как-то в полночь, утомленный, я забылся, полусонный, Над таинственным значеньем фолианта одного; Я дремал, и все молчало… Что-то мягко прозвучало – Что-то тихо застучало у порога моего. Я подумал: "То стучится гость у входа моего – Гость, и больше ничего". Помню все, как это было: мрак – декабрь – ненастье выло – Гас очаг мой – так уныло падал отблеск от него… Не светало… Что за муки! Не могла мне глубь науки Дать забвенье о разлуке с девой сердца моего – О Леноре, взятой в Небо прочь из дома моего, – Не оставив ничего… Шелест шелка, шум и шорох в мягких пурпуровых шторах – Чуткой, жуткой странной дрожью проникал меня всего; И, смиряя страх минутный, я шепнул в тревоге смутной: "То стучится бесприютный гость у входа моего – Поздний путник там стучится у порога моего – Гость, и больше ничего". Стихло сердце понемногу. Я направился к порогу, Восклицая: "Вы простите – я промедлил оттого, Что дремал в унылой скуке – и проснулся лишь при стуке – При неясном, легком звуке у порога моего" – И широко распахнул я дверь жилища моего – Мрак, и больше ничего. Мрак бездонный озирая, там стоял я, замирая В ощущеньях, человеку незнакомых до того; Но царила тьма сурово средь безмолвия ночного, И единственное слово чуть прорезало его – Зов: "Ленора…" – Только эхо повторило мне его – Эхо, больше ничего… И, смущенный непонятно, я лишь шаг ступил обратно – Снова стук – уже слышнее, чем звучал он до того. Я промолвил: "Что дрожу я? Ветер ставни рвет, бушуя, – Наконец-то разрешу я, в чем здесь скрыто волшебство – Это ставень, это буря: весь секрет и волшебство – Вихрь, и больше ничего". Я толкнул окно, и рама подалась, и плавно, прямо Вышел статный, древний Ворон – старой сказки божество; Без поклона, смело, гордо, он прошел легко и твердо, – Воспарил, с осанкой лорда, к верху входа моего И вверху, на бюст Паллады у порога моего Сел – и больше ничего. Оглядев его пытливо, сквозь печаль мою тоскливо Улыбнулся я, – так важен был и вид его, и взор: "Ты без рыцарского знака – смотришь рыцарем, однако, Сын страны, где в царстве Мрака Ночь раскинула шатер! Как зовут тебя в том царстве, где стоит Ее шатер?" Каркнул Ворон: "Nevermore". Изумился я сначала: слово ясно прозвучало, Как удар – но что за имя "Никогда "? И до сих пор Был ли смертный в мире целом, в чьем жилище опустелом Над дверьми, на бюсте белом, словно призрак древних пор, Сел бы важный, мрачный, хмурый, черный Ворон древних И назвался "Nevermore"? Но, прокаркав это слово, вновь молчал уж он сурово, Точно, в нем излив всю душу, вновь замкнул ее затвор. Он сидел легко и статно – и шепнул я еле внятно: "Завтра утром невозвратно улетит он на простор – Как друзья – как все надежды, улетит он на простор…" Каркнул Ворон: "Nevermore". Содрогнулся я при этом, поражен таким ответом, И сказал ему: "Наверно господин твой с давних пор Беспощадно и жестоко был постигнут гневом Рока, И отчаялся глубоко, и, судьбе своей в укор, Затвердил, как песню скорби, этот горестный укор – Этот возглас "Nevermore"… И, вперяя взор пытливый, я с улыбкою тоскливой Опустился тихо в кресла, дал мечте своей простор; И на бархатные складки я поник, ища разгадки, – Что сказал он, мрачный, гадкий, гордый Ворон древних пор, – Что хотел сказать зловещий хмурый Ворон древних пор Этим скорбным "nevermore"… Я сидел, объятый думой, неподвижный и угрюмый, И смотрел в его горящий, пепелящий душу взор; Мысль одна сменялась новой, – в креслах замер я, суровый, А на бархат их лиловый лампа свет лила в упор, – Ах, на бархат их лиловый, озаренный так в упор, Ей не сесть уж – nevermore! Чу!., провеяли незримо словно крылья серафима – Звон кадила – благовонья – шелест ног о мой ковер: "Это Небо за моленья шлет мне чашу исцеленья, Благо мира и забвенья мне даруя с этих пор! Дай! я выпью и Ленору позабуду с этих пор!" Каркнул Ворон: "Nevermore". "Адский дух иль тварь земная, – произнес я, замирая, – Ты – пророк. И раз уж дьявол или вихрей буйный спор Занесли тебя, крылатый, в дом мой, Ужасом объятый, В этот дом, куда проклятый Рок обрушил свой топор, – Говори: пройдет ли рана, что нанес его топор?" Каркнул Ворон: "Nevermore". "Адский дух иль тварь земная, – повторил я, замирая, – Ты – пророк. Во имя Неба, – говори: превыше гор, Там, где Рай наш легендарный – там найду ль я, благодарный, Душу девы лучезарной, взятой Богом в Божий хор- Душу той, кого Ленорой именует Божий хор?" Каркнул Ворон: "Nevermore". "Если так, то вон, Нечистый! в царство Ночи вновь умчись ты! Гневно крикнул я, вставая, – этот черный твой убор Для меня в моей кручине стал эмблемой лжи отныне – Дай мне снова быть в пустыне! Прочь! верни душе простор! Не терзай, не рви мне сердца, прочь, умчися на простор!" Каркнул Ворон: "Nevermore". И сидит, сидит с тех пор он, неподвижный черный Ворон, Над дверьми, на белом бюсте, – там сидит он до сих пор, Злыми взорами блистая, – верно так глядит, мечтая, Демон; тень его густая грузно пала на ковер – И душе из этой тени, что ложится на ковер, Не подняться – nevermore!

ПЕРЕВОДЫ СЕРЕБЯРЯНОГО ВЕКА И ДОВОЕННОГО ПЕРИОДА (1890-1936) Перевод Дмитрия Мережковского (1890)11

Погруженный в скорбь немую и усталый, в ночь глухую, Раз, когда поник в дремоте я над книгой одного Из забытых миром знаний, книгой полной обаяний, – Стук донесся, стук нежданный в двери дома моего: "Это путник постучался в двери дома моего, Только путник- больше ничего". В декабре-я помню-было это полночью унылой. В очаге под пеплом угли разгорались иногда. Груды книг не утоляли ни на миг моей печали- Об утраченной Леноре, той, чье имя навсегда- В сонме ангелов-Ленора, той, чье имя навсегда В этом мире стерлось- без следа. От дыханья ночи бурной занавески шелк пурпурный Шелестел, и непонятный страх рождался от всего. Думал, сердце успокою, все еще твердил порою: "Это гость стучится робко в двери дома моего, "Запоздалый гость стучится в двери дома моего, Только гость – и больше ничего!" И когда преодолело сердце страх, я молвил смело: "Вы простите мне, обидеть не хотел я никого; "Я на миг уснул тревожно: слишком тихо, осторожно, – "Слишком тихо вы стучались в двери дома моего…" И открыл тогда я настежь двери дома моего- Мрак ночной, – и больше ничего. Все, что дух мой волновало, все, что снилось и смущало, До сих пор не посещало в этом мире никого. И ни голоса, ни знака – из таинственного мрака… Вдруг "Ленора!" прозвучало близ жилища моего… Сам шепнул я это имя, и проснулось от него Только эхо – больше ничего. Но душа моя горела, притворил я дверь несмело. Стук опять раздался громче; я подумал: "ничего, "Это стук в окне случайный, никакой здесь нету тайны: "Посмотрю и успокою трепет сердца моего, "Успокою на мгновенье трепет сердца моего. Это ветер, – больше ничего". Я открыл окно, и странный гость полночный, гость нежданный, Ворон царственный влетает; я привета от него Не дождался. Но отважно, – как хозяин, гордо, важно Полетел он прямо к двери, к двери дома моего, И вспорхнул на бюст Паллады, сел так тихо на него, Тихо сел, – и больше ничего. Как ни грустно, как ни больно, – улыбнулся я невольно И сказал: "Твое коварство победим мы без труда, "Но тебя, мой гость зловещий, Ворон древний. Ворон вещий, "К нам с пределов вечной Ночи прилетающий сюда, "Как зовут в стране, откуда прилетаешь ты сюда?" И ответил Ворон: "Никогда". Говорит так ясно птица, не могу я надивиться. Но казалось, что надежда ей навек была чужда. Тот не жди себе отрады, в чьем дому на бюст Паллады Сядет Ворон над дверями; от несчастья никуда, – Тот, кто Ворона увидел, – не спасется никуда, Ворона, чье имя: "Никогда". Говорил он это слово так печально, так сурово, Что, казалось, в нем всю душу изливал; и вот, когда Недвижим на изваяньи он сидел в немом молчаньи, Я шепнул: "как счастье, дружба улетели навсегда, Улетит и эта птица завтра утром навсегда". И ответил Ворон: "Никогда". И сказал я, вздрогнув снова: "Верно молвить это слово "Научил его хозяин в дни тяжелые, когда "Он преследуем был Роком, и в несчастьи одиноком, "Вместо песни лебединой, в эти долгие года "Для него был стон единый в эти грустные года – Никогда, – уж больше никогда!" Так я думал и невольно улыбнулся, как ни больно. Повернул тихонько кресло к бюсту бледному, туда, Где был Ворон, погрузился в бархат кресел и забылся… "Страшный Ворон, мой ужасный гость, – подумал я тогда- "Страшный, древний Ворон, горе возвещающий всегда, Что же значит крик твой: "Никогда"? Угадать стараюсь тщетно; смотрит Ворон безответно. Свой горящий взор мне в сердце заронил он навсегда. И в раздумьи над загадкой, я поник в дремоте сладкой Головой на бархат, лампой озаренный. Никогда На лиловый бархат кресел, как в счастливые года, Ей уж не склоняться- никогда! И казалось мне: струило дым незримое кадило, Прилетели Серафимы, шелестели иногда Их шаги, как дуновенье: "Это Бог мне шлет забвенье! "Пей же сладкое забвенье, пей, чтоб в сердце навсегда "Об утраченной Леноре стерлась память-навсегда!…" И сказал мне Ворон: "Никогда". "Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий, "Злой ли Дух тебя из Ночи, или вихрь занес сюда "Из пустыни мертвой, вечной, безнадежной, бесконечной, – "Будет ли, молю, скажи мне, будет ли хоть там, куда "Снизойдем мы после смерти, – сердцу отдых навсегда?" И ответил Ворон: "Никогда". "Я молю, пророк зловещий, птица ты иль демон вещий, "Заклинаю небом. Богом, отвечай, в тот день, когда "Я Эдем увижу дальной, обниму ль душой печальной "Душу светлую Леноры, той, чье имя навсегда "В сонме ангелов-Ленора, лучезарной навсегда?" И ответил Ворон: "Никогда". "Прочь!- воскликнул я, вставая, – демон ты иль птица злая. "Прочь!- вернись в пределы Ночи, чтобы больше никогда "Ни одно из перьев черных, не напомнило позорных, "Лживых слов твоих! Оставь же бюст Паллады навсегда, "Из души моей твой образ я исторгну навсегда!" И ответил Ворон: "Никогда". И сидит, сидит с тех пор он там, над дверью черный Ворон, С бюста бледного Паллады не исчезнет никуда. У него такие очи, как у Злого Духа ночи, Сном объятого; и лампа тень бросает. Навсегда К этой тени черной птицы пригвожденный навсегда, – Не воспрянет дух мой- никогда!

Отрывок. перевод С. А. Андреевский

THE RAVEN by Edgar Allan Poe (1845)

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary, Over many a quaint and curious volume of forgotten lore, While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping, As of some one gently rapping, rapping at my chamber door. "'Tis some visitor," I muttered, "tapping at my chamber door- Only this, and nothing more."

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December, And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor. Eagerly I wished the morrow;- vainly I had sought to borrow From my books surcease of sorrow- sorrow for the lost Lenore- For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore- Nameless here for evermore.

And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain Thrilled me- filled me with fantastic terrors never felt before; So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating, "'Tis some visitor entreating entrance at my chamber door- Some late visitor entreating entrance at my chamber door;- This it is, and nothing more."

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer, "Sir," said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore; But the fact is I was napping, and so gently you came rapping, And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door, That I scarce was sure I heard you"- here I opened wide the door;- Darkness there, and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing, Doubting, dreaming dreams no mortals ever dared to dream before; But the silence was unbroken, and the stillness gave no token, And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore!" This I whispered, and an echo murmured back the word, "Lenore!"- Merely this, and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning, Soon again I heard a tapping somewhat louder than before. "Surely," said I, "surely that is something at my window lattice: Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore- Let my heart be still a moment and this mystery explore;- 'Tis the wind and nothing more."

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter, In there stepped a stately raven of the saintly days of yore; Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he; But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door- Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door- Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling, By the grave and stern decorum of the countenance it wore. "Though thy crest be shorn and shaven, thou," I said, "art sure no craven, Ghastly grim and ancient raven wandering from the Nightly shore- Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!" Quoth the Raven, "Nevermore."

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly, Though its answer little meaning- little relevancy bore; For we cannot help agreeing that no living human being Ever yet was blest with seeing bird above his chamber door- Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door, With such name as "Nevermore."

But the raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only That one word, as if his soul in that one word he did outpour. Nothing further then he uttered- not a feather then he fluttered- Till I scarcely more than muttered, "other friends have flown before- On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before." Then the bird said, "Nevermore."

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken, "Doubtless," said I, "what it utters is its only stock and store, Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster Followed fast and followed faster till his songs one burden bore- Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore Of 'Never- nevermore'."

But the Raven still beguiling all my fancy into smiling, Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door; Then upon the velvet sinking, I betook myself to linking Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore- What this grim, ungainly, ghastly, gaunt and ominous bird of yore Meant in croaking "Nevermore."

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core; This and more I sat divining, with my head at ease reclining On the cushion's velvet lining that the lamplight gloated o'er, But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o'er, She shall press, ah, nevermore!

Then methought the air grew denser, perfumed from an unseen censer Swung by Seraphim whose footfalls tinkled on the tufted floor. "Wretch," I cried, "thy God hath lent thee- by these angels he hath sent thee Respite- respite and nepenthe, from thy memories of Lenore! Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!" Quoth the Raven, "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil!- prophet still, if bird or devil!- Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore, Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted- On this home by horror haunted- tell me truly, I implore- Is there- is there balm in Gilead?- tell me- tell me, I implore!" Quoth the Raven, "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil- prophet still, if bird or devil! By that Heaven that bends above us- by that God we both adore- Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn, It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore- Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore." Quoth the Raven, "Nevermore."

"Be that word our sign in parting, bird or fiend," I shrieked, upstarting- "Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore! Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken! Leave my loneliness unbroken!- quit the bust above my door! Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!" Quoth the Raven, "Nevermore."

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting On the pallid bust of Pallas just above my chamber door; And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming, And the lamplight o'er him streaming throws his shadow on the floor; And my soul from out that shadow that lies floating on the floor Shall be lifted- nevermore!

-- THE END --

Перевод Василия Бетаки (1960, опубл. 1972)42

Эдгар Аллан По

ВОРОН

Мрачной полночью бессонной, беспредельно утомленный, В книги древние вникал я и, стремясь постичь их суть, Над старинным странным томом задремал, и вдруг сквозь дрему Стук нежданный в двери дома мне почудился чуть-чуть. "Это кто-то, – прошептал я, – хочет в гости заглянуть, Просто в гости кто-нибудь!" Так отчетливо я помню – был декабрь, глухой и темный, И камин не смел в лицо мне алым отсветом сверкнуть, Я с тревогой ждал рассвета: в книгах не было ответа, Как на свете жить без света той, кого уж не вернуть, Без Линор, чье имя мог бы только ангел мне шепнуть В небесах когда-нибудь. Шелковое колыханье, шторы пурпурной шуршанье Страх внушало, сердце сжало, и, чтоб страх с души стряхнуть, Стук в груди едва ум еря, повторял я, сам не веря: Кто-то там стучится в двери, хочет в гости заглянуть, Поздно так стучится в двери, видно, хочет заглянуть Просто в гости кто-нибудь. Молча вслушавшись в молчанье, я сказал без колебанья: "Леди или сэр, простите, но случилось мне вздремнуть, Не расслышал я вначале, так вы тихо постучали, Так вы робко постучали…" И решился я взглянуть, Распахнул пошире двери, чтобы выйти и взглянуть, – Тьма, – и хоть бы кто-нибудь! Я стоял, во мрак вперяясь, грезам странным предаваясь, Так мечтать наш смертный разум никогда не мог дерзнуть, А немая ночь молчала, тишина не отвечала, Только слово прозвучало – кто мне мог его шепнуть? Я сказал "Линор" – и эхо мне ответ могло шепнуть… Эхо – или кто-нибудь? Я в смятенье оглянулся, дверь закрыл и в дом вернулся, Стук неясный повторился, но теперь ясней чуть-чуть. И сказал себе тогда я: "А, теперь я понимаю: Это ветер, налетая, хочет ставни распахнуть, Ну конечно, это ветер хочет ставни распахнуть… Ветер – или кто-нибудь?" Но едва окно открыл я, – вдруг, расправив гордо крылья, Перья черные взъероша и выпячивая грудь, Шагом вышел из-за штор он, с видом лорда древний ворон, И, наверно, счел за вздор он в знак приветствия кивнуть, Он взлетел на бюст Паллады, сел и мне забыл кивнуть, Сел – и хоть бы что-нибудь! В перья черные разряжен, так он мрачен был и важен! Я невольно улыбнулся, хоть тоска сжимала грудь: "Право, ты невзрачен с виду, но не дашь себя в обиду, Древний ворон из Аида, совершивший мрачный путь. Ты скажи мне, как ты звался там, откуда держишь путь?" Каркнул ворон: "Не вернуть!" Я не мог не удивиться, что услышал вдруг от птицы Человеческое слово, хоть не понял, в чем тут суть, Но поверят все, пожалуй, что обычного тут мало: Где, когда еще бывало, кто слыхал когда-нибудь, Чтобы в комнате над дверью ворон сел когда-нибудь, Ворон с кличкой "Не вернуть"? Словно душу в это слово всю вложив, он замер снова, Чтоб опять молчать сурово и пером не шелохнуть. "Где друзья? – пробормотал я. – И надежды растерял я, Только он, кого не звал я, мне всю ночь терзает грудь… Завтра он в Аид вернется, и покой вернется в грудь…" Вдруг он каркнул: "Не вернуть!" Вздрогнул я от звуков этих, – так удачно он ответил, Я подумал: «Несомненно, он слыхал когда-нибудь Слово это слишком часто, повторял его всечасно За хозяином несчастным, что не мог и глаз сомкнуть, Чьей последней, горькой песней, воплотившей жизни суть, Стало слово "Не вернуть!"» И в упор на птицу глядя, кресло к двери и к Палладе Я придвинул, улыбнувшись, хоть тоска сжимала грудь, Сел, раздумывая снова, что же значит это слово И на что он так сурово мне пытался намекнуть. Древний, тощий, темный ворон мне пытался намекнуть, Грозно каркнув: "Не вернуть!" Так сидел я, размышляя, тишины не нарушая, Чувствуя, как злобным взором ворон мне пронзает грудь, И на бархат однотонный, слабым светом озаренный, Головою утомленной я склонился, чтоб уснуть… Но ее, что так любила здесь, на бархате, уснуть, Никогда уж не вернуть! Вдруг – как звон шагов по плитам на полу, ковром покрытом! Словно в славе фимиама серафимы держат путь! "Бог, – вскричал я в исступленье, – шлет от страсти избавленье! Пей, о, пей Бальзам Забвенья – и покой вернется в грудь! Пей, забудь Линор навеки – и покой вернется в грудь!" Каркнул ворон: "Не вернуть!" "О вещун! Молю – хоть слово! Птица ужаса ночного! Буря ли тебя загнала, дьявол ли решил швырнуть В скорбный мир моей пустыни, в дом, где ужас правит ныне, – В Галааде, близ Святыни, есть бальзам, чтобы заснуть? Как вернуть покой, скажи мне, чтобы, все забыв, заснуть?" Каркнул ворон: "Не вернуть!" "О вещун! – вскричал я снова, – птица ужаса ночного! Заклинаю небом, Богом! Крестный свой окончив путь, Сброшу ли с души я бремя? Отвечай, придет ли время, И любимую в Эдеме встречу ль я когда-нибудь? Вновь вернуть ее в объятья суждено ль когда-нибудь?" Каркнул ворон: "Не вернуть!" "Слушай, адское созданье! Это слово – знак прощанья! Вынь из сердца клюв проклятый! В бурю и во мрак – твой путь! Не роняй пера у двери, лжи твоей я не поверю! Не хочу, чтоб здесь над дверью сел ты вновь когда-нибудь! Одиночество былое дай вернуть когда-нибудь!" Каркнул ворон: "Не вернуть!" И не вздрогнет, не взлетит он, все сидит он, все сидит он, Словно демон в дреме мрачной, взгляд навек вонзив мне в грудь, Свет от лампы вниз струится, тень от ворона ложится, И в тени зловещей птицы суждено душе тонуть… Никогда из мрака душу, осужденную тонуть, Не вернуть, о, не вернуть!

Перевод Михаила Зенкевича (1946)

Эдгар По

Ворон

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий, Задремал я над страницей фолианта одного, И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал, Будто глухо так затукал в двери дома моего. "Гость, -сказал я, -там стучится в двери дома моего. Гость-и больше ничего". Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный, И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер. Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали Облегченье от печали по утраченной Линор, По святой, что там, в Эдеме ангелы зовут Линор, – Безыменной здесь с тех пор. Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего, И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало: "Это гость лишь запоздалый у порога моего, Гость какой-то запоздалый у порога моего, Гость-и больше ничего". И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга. "Извините, сэр иль леди, -я приветствовал его, – Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки, Так неслышны ваши стуки в двери дома моего, Что я вас едва услышал", -дверь открыл я: никого, Тьма-и больше ничего. Тьмой полночной окруженный, так стоял я. погруженный В грезы, что еще не снились никому до этих пор; Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака, Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: "Линор!" Это я шепнул, и эхо прошептало мне: "Линор!" Прошептало, как укор. В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери И услышал стук такой же, но отчетливей того. "Это тот же стук недавний, – я сказал, -в окно за ставней, Ветер воет неспроста в ней у окошка моего, Это ветер стукнул ставней у окошка моего, – Ветер – больше ничего". Только приоткрыл я ставни – вышел Ворон стародавний, Шумно оправляя траур оперенья своего; Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо; С видом леди или лорда у порога моего, Над дверьми на бюст Паллады у порога моего Сел-и больше ничего. И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале, Видя важность черной птицы, чопорный ее задор, Я сказал: "Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен, О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер, Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?" Каркнул Ворон: "Nevermore". Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей, Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор; Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться, Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор, Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор, Птица с кличкой "Nevermore". Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор. Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши, И шептал я, вдруг вздохнувши: "Как друзья с недавних пор, Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор". Каркнул Ворон: "Nevermore". При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном. И сказал я: "Несомненно, затвердил он с давних пор, Перенял он это слово от хозяина такого, Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор, Похоронный звон надежды и свой смертный приговор Слышал в этом "Nevermore". И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали, Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор, Сел на бархате лиловом в размышлении суровом, Что хотел сказать тем словом ворон, вещий с давних пор, Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор, Хриплым карком: "Nevermore". Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой, Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор, Тусклой люстрой освещенный, головою утомленной Я хотел склониться, сонный, на подушку на узор, Ах, она здесь не склонится на подушку на узор Никогда, о nevermore! Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма И ступили серафимы в фимиаме на ковер. Я воскликнул: "О несчастный, это Бог от муки страстной Шлет непентес – исцеленье от любви твоей к Линор! Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!" Каркнул Ворон: "Nevermore!" Я воскликнул: "Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий! Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу, Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор, Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?" Каркнул Ворон: "Nevermore!" Я воскликнул: "Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий! Если только бог над нами свод небесный распростер, Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми, Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор – Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?" Каркнул Ворон: "Nevermore!" "Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! – Я, вскочив, воскликнул: – С бурей уносись в ночной простор, Не оставив здесь, однако, черного пера. как знака Лжи. что ты принес из мрака! С бюста траурный убор Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!" Каркнул Ворон: "Nevermore!" И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья, С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор; Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте, И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простер. И душой из этой тени не взлечу я с этих пор. Никогда, о, nevermore!

Перевод Льва Уманца

Эдгар По.

ВОРОН

В поздний час, ночной порою Я склонился головою Над старинной книгой, в мраке Кабинета моего, И в дремоте безмятежной Вдруг услышал стук я нежный, Словно кто стучал небрежно В дверь жилища моего. "Гость стучится, – прошептал я, – В дверь жилища моего, – Гость – и больше ничего!…" Был декабрь, – я помню это, – И камин мой вдоль паркета Сыпал в сумрак кабинета Искры блеска своего. И рассвета ждал я страстно… Утешения напрасно Я искал, – то скорбь всевластно, Скорбь за друга моего… О Леноре той прекрасной, – В небе имя ей Ленора На земле же – ничего. Мрачный шорох сторы красной Навевал мне страх ужасный, – Страх суровый, ужас новый В сумрак сердца моего. Трепет сердца подавляя, Все стоял я, повторяя: "Гость стоит там, ожидая, У жилища моего, – Поздний гость там, ожидая У жилища моего, – Гость – и больше ничего!" Бодрость в сердце ощущая, Ни минуты не теряя, Я вскричал: "Ты гость иль гостья, – Жду прощенья твоего: Я дремал так безмятежно, Ты же там стучал так нежно, Так тихонько, так небрежно В дверь жилища моего!…" И при этом отворил я Дверь жилища моего… Мрак – и больше ничего!… В мрак смотрел я, изумленный… Долго я стоял смущенный, Даже в грезах раньше смертный Не испытывал того! Тишина была немая, Без ответа, гробовая. Слышал имя лишь тогда я, – Имя друга моего. Я шептал: Ленораа! эхо Повторяло звук его, – Звук – и больше ничего! Я вернулся в мрак алькова… Вся душа пылать готова… Стук раздался громче снова У жилища моего. "Не в окно ль стучат рукою? Тайну я сейчас открою, Трепет сердца успокою, – Трепет сердца моего! Усмирись же на минуту, Трепет сердца моего!… Ветер – больше ничего!" И в окно влетает с шумом Громким, мрачным и угрюмым, Вдруг священный, древний Ворон В мрак жилища моего. Птица гордая влетела Так уверенно и смело, Словно важный лорд, – и села В мраке дома моего На Паллады бюст, над дверью Кабинета моего… Села – больше ничего!… Ворон черный и угрюмый Разогнал печали думы, У меня улыбку вызвал Видом сумрачным тогда, "Вижу шлем твой почернелый, В жарких битвах уцелелый! Мчится ль Ворон древний, смелый, Из страны Ночей сюда? Там какое имя носишь, Где Плутон царит всегда?" Ворон каркнул: "Никогда!…" Каркнул ясно и сурово! Я дивиться начал снова, Впрочем, смысла в звуке слова Не нашел я и следа. Но досель, по крайней мере, Кто ж видал, чтоб птицы, звери, Сев на бюст у самой двери, Произнесть могли б тогда… На скульптурный бюст у двери Сев, сказать могли б тогда Это слово: "Никогда"?!. И, сказавши это слово, Замолчала птица снова, Словно в этом слове вылив Душу всю свою тогда, – Звуков вновь не издавая, Неподвижная, немая… И в тоске шептал тогда я: "Без друзей я навсегда, Вот и он умчится завтра, Как надежды, без следа!…" Ворон каркнул: "Никогда!" И смущен я был при этом Тем осмысленным ответом И сказал я: «Это слово Заучил он в те года, Как его хозяин злою Был преследуем судьбою, И порою пел с тоскою Средь невзгоды и труда Гимн надежде погребальный В час невзгоды и труда: "Никогда, о, никогда!…"» Все же Ворон мой угрюмый Разогнал печали думы… Кресло к двери кабинета Пододвинул я тогда И, в подушках утопая1, От мечты к мечте витая, Так лежал я, размышляя: Что хотел сказать тогда Мрачный, древний, вещий Ворон, – Что хотел сказать тогда, Прокричавши: "Никогда!" Так сидел я, размышляя, И молчал я, а немая Птица жгла мне взглядом сердце, Молчалива и горда. И сидел я погруженный В думы с головой, склоненной В бархат, лампой озаренный, И мечтал о ней тогда, – Что головкой полусонной В бархат кресла вновь сюда Не склонится никогда. А вокруг носились волны Аромата, неги полны, И незримых серафимов Слышал я шаги тогда. "Ворон Божьею рукою Послан с ангельской толпою! Ты приносишь весть покоя, Чтоб забыл я навсегда О Леноре в миг покоя Позабыл я навсегда?" Ворон каркнул: "Никогда!" "Вестник мрачный и кровавый! Птица ты иль дух лукавый, Послан Демоном иль бурей Занесен ты был сюда? Не смирился ты доныне В очарованной пустыне, В доме, преданном кручине! Раз ответь мне навсегда, Есть ли т а м бальзам забвенья? Ты скажи мне навсегда!" Ворон каркнул: "Никогда!" "Ворон мрачный и кровавый! Птица ты иль дух лукавый, О, ответь мне ради Неба, Ради Страшного Суда: Дух мой, скорбью изнывая, Встретит т а м, в преддверье рая, Ту, которая, блистая Светом, унеслась туда? То Ленора, – то святая, – Унеслась она туда!" Ворон каркнул: "Никогда!" "Разлучит нас это слово, – Я вскричал, вскочив сурово, – Мчись обратно, в сумрак бури, В мрак Плутона, навсегда, Не роняй здесь перьев черных, Чтоб не помнить слов тлетворных, Злобных, лживых и позорных! Бюст покинув, мчись туда, И, мое покинув сердце, Ты исчезни навсегда!" Ворон каркнул: "Никогда!" И сидит, не улетая, Все немая, все немая Птица там, над самой дверью, Как сидела и тогда, Устремив свой взор склоненный, Словно демон полусонный, И от лампы, там зажженной, Тень отбросила сюда. И мой дух средь этой тени, Ниспадающей сюда, Не воспрянет никогда!…

Перевод Валерия Брюсова, 2-я редакция, 2-й вариант (1924)

ВОРОН

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы, Меж томов старинных, в строки рассужденья одного По отвергнутой науке, и расслышал смутно звуки, Вдруг у двери словно стуки, – стук у входа моего. "Это-гость, – пробормотал я, – там, у входа моего. Гость, – и больше ничего!" Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный Был как призрак – отсвет красный от камина моего. Ждал зари я в нетерпеньи, в книгах тщетно утешенье Я искал в ту ночь мученья, – бденья ночь, без той, кого Звали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его, На земле же – нет его. Шелковистый и не резкий, шорох алой занавески Мучил, полнил темным страхом, что не знал я до того. Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго в утешенье Я твердил: "То – посещенье просто друга одного". Повторял: "То – посещенье просто друга одного, Друга, – больше ничего!" Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле: "Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал я до того. Дело в том, что задремал я, и не сразу расслыхал я, Слабый стук не разобрал я, стук у входа моего". Говоря, открыл я настежь двери дома моего. Тьма, -и больше ничего. И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий, Полный грез, что ведать смертным не давалось до того! Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова, Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его. Я шепнул: "Линор", и эхо – повторило мне его, Эхо, – больше ничего. Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела), Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней, чем до того. Но сказал я: "Это ставней ветер зыблет своенравней, Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего, Будь спокойно, сердце! Это – ветер, только и всего. Ветер, – больше ничего!" Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя Статный, древний Ворон, шумом крыльев славя торжество. Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он, Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего, Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего, Сел, – и больше ничего. Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица, В строгой важности – сурова и горда была тогда. "Ты, – сказал я, – лыс и черен, но не робок и упорен, Древний, мрачный Ворон, странник с берегов, где ночь всегда! Как же царственно ты прозван у Плутона?" Он тогда Каркнул: "Больше никогда!" Птица ясно прокричала, изумив меня сначала. Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда. Но не всем благословенье было – ведать посещенье Птицы, что над входом сядет, величава и горда, Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда, С кличкой "Больше никогда!" Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал, упорный, Лишь два слова, словно душу, вылил в них он навсегда. Их твердя, он словно стынул, ни одним пером не двинул, Наконец, я птице кинул: "Раньше скрылись без следа Все друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!…" Он тогда Каркнул: "Больше никогда!" Вздрогнул я, в волненьи мрачном, при ответе столь удачном. "Это-все, – сказал я, – видно, что он знает, жив года С бедняком, кого терзали беспощадные печали, Гнали в даль и дальше гнали неудачи и нужда. К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда Знала: больше никогда!" Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне в душу птица. Быстро кресло подкатил я, против птицы, сел туда: Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний, Сны за снами, как в тумане, думал я: "Он жил года, Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года, Криком: больше никогда?" Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда. Это думал и иное, прислонясь челом в покое К бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда… Ах! при лампе, не склоняться ей на бархат иногда Больше, больше никогда! И, казалось, клубы дыма льет курильница незримо, Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего сюда. "Бедный!- я вскричал, – то богом послан отдых всем тревогам, Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил забвенье, – да? Пей! о, пей тот сладкий отдых! позабудь Линор, – о, да? Ворон: "Больше никогда!" "Вещий, – я вскричал, -зачем он прибыл, птица или демон? Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда? Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой пустыне, Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда В Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?" Ворон: "Больше никогда!" "Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл, птица или демон? Ради неба, что над нами, часа страшного суда, Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне дальней, Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда? Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?" Ворон: "Больше никогда!" "Это слово – знак разлуки! – крикнул я, ломая руки. Возвратись в края, где мрачно плещет Стиксова вода! Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорных! Не хочу друзей тлетворных! С бюста – прочь, и навсегда! Прочь – из сердца клюв, и с двери – прочь виденье навсегда!" Ворон: "Больше никогда!" И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он, Там, над входом. Ворон черный, с белым бюстом слит всегда! Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный. Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, – И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, – Знаю, – больше никогда!

Перевод Валерия Брюсова, 2-я редакция, 1-й вариант (1915)

ВОРОН

Поэма Эдгара По

Как-то, полночью тоскливой, я вникал, устав, лениво, Меж томов старинных, странных, в смысл трактата одного По отвергнутой науке и, сквозь сон, услышал звуки, Вдруг услышал смутно стуки, – стук у входа моего. "Это – гость, – пробормотал я, – там, у входа моего, Гость и больше ничего". Ах, мне помнится так ясно, был декабрь и час ненастный, Был, как призрак, – отблеск красный от камина моего. Ждал зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье Мнил найти, в ту ночь мученья – ночь без той, зовут кого Светлым именем: "Ленора!" Шепчут ангелы его, На земле же – нет его! Грустный, шелковый, не резкий шорох алой занавески Мучил, полнил странным страхом, что не знал я до того. Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго повторенья Я твердил: "То – посещенье просто друга одного", Повторял: "То – посещенье, поздно, друга одного, Друга, больше ничего". Наконец, спокойный внешне, я на стук сказал поспешней: "Сэр иль мистрис, извините, что молчал я до того. Дело в том, что задремал я, и не сразу расслыхал я, Слабый стук не разобрал я, – стук у входа моего". Говоря, открыл я настежь двери дома моего: Тьма, и больше ничего. И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий, Полный грез, что ведать смертным не давалось до того. Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова, Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его. Я шепнул: "Ленора"; эхо – повторило мне его, Эхо, больше ничего. Лишь вернулся я несмело (вся душа во мне горела), Вскоре вновь я стук услышал, и сильней, чем до того. Но сказал я: "Это ставней ветер зыблет своенравней, Им был вызван страх недавний, ветром, только и всего. Успокойся, сердце! взглянем, что там, только и всего, Взглянем, больше ничего". Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя Статный, древний Ворон, крыльев шумом славя торжество. Поклониться не хотел он, не колеблясь полетел он, Словно лорд иль леди, сел он, – сел у входа моего, Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего, Сел и больше ничего. Я, с улыбкой, мог дивиться, как эбеновая птица, В строгой важности, сурова и горда была тогда. "Ты, – сказал я, – лыс и черен, но не робок и упорен, Древний, вещий Ворон, странник с берегов, где Ночь всегда! Как же ты, в стране Плутона, пышно прозван?" Он тогда Каркнул: "Больше никогда!" Птица ясно прокричала, изумив меня немало. Пусть ответ был без значенья, и слова не шли сюда, Но кому ж благословенье было – ведать посещенье Птицы, что над дверью сядет, величава и горда, Что на белом бюсте сядет, величава и горда, С кличкой: "Больше никогда!" Сев на бюст уединенно, Ворон каркал монотонно Лишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда. Их твердя, он весь застынул, ни одним пером не двинул… Наконец, я тихо кинул: "Раньше скрылись навсегда Все друзья: он завтра сгинет, как Надежды, навсегда". Ворон: "Больше никогда!" Вздрогнул я, в волненье мрачном, при ответе столь удачном. «Это – все, – сказал я, – видно, что он знает, жив года С бедняком, кого терзали беспощадные печали, Гнали в даль и дальше гнали неудачи и нужда. К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда Знала: "Больше никогда!"» Я, с улыбкой, мог дивиться, как глядит мне в душу птица. Быстро кресло подкатил я против птицы, сел туда; Прижимаясь к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний, Сны за снами; как в тумане, думал я: «Он жил года, Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года, Криком: "Больше никогда"»? Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога Птице, огненные взоры чьи жгли сердце мне тогда. Это думал и иное, головой припав, в покое, На лиловый бархат; двое так сидели иногда… Но на бархат, в свете лампы, не склоняться иногда Ей – уж больше никогда! И казалось: клубы дыма из кадильницы незримой Зыблют руки Серафима, тихо сшедшего сюда. "Бедный! – я вскричал, – то Богом послан с ангелом тревогам Отдых, – отдых, чтоб немного ты вкусил забвенья! Да? Пей, о пей тот сладкий отдых! Позабудь Ленору! Да?" Ворон: "Больше никогда!" "Вещий! – я вскричал. – Зачем он – прибыл, птица или демон? Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда, Я борюсь, хоть полн16 уныний: в этой проклятой пустыне, Здесь, где властен Ужас ныне, скажет пусть, молю, когда В Галааде мир найду я? Свой бальзам найду, когда?" Ворон: "Больше никогда!" «Вещий! – я вскричал. – Зачем он – прибыл, птица или демон? Ради Неба, что над нами, часа Страшного Суда, Скажет пусть душе печальной: я, в Раю, в отчизне дальной, Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда? Чистый образ, что "Ленора" ангелы зовут всегда?» Ворон: "Больше никогда!" "Будь то слово – знак разлуки! – я вскричал, ломая руки. – Возвратись, злой дух, под бурю, к берегам, где Ночь всегда! Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорных, Не хочу друзей тлетворных! С бюста – прочь, и навсегда! Вынь из сердца клюв, умчи свой – с двери образ навсегда!" Ворон: "Больше никогда!" И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он, Черный Ворон, там, над входом, с белым бюстом слит всегда. Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный; Тень ложится удлиненно, на полу дрожит года, И не встать душе из тени, что, дрожа, лежит года, – Знаю: больше никогда!

Но ворон вновь меня развлек, И тотчас кресло я привлек Поближе к бюсту и к дверям Напротив ворона – и там, В подушках бархатных своих, Я приютился и затих, Стараясь сердцем разгадать, Стремясь добиться и узнать, О чем тот ворон думать мог, Худой, уродливый пророк, Печальный ворон древних дней, И что таил в душе своей, И что сказать хотел, когда Он каркал: "Больше никогда?" И я прервал беседу с ним, Отдавшись помыслам своим, А он пронизывал меня Глазами, полными огня – И я над тайной роковой Тем глубже мучился душой, Склонившись на руку челом… А лампа трепетным лучом Ласкала бархат голубой, Где след головки неземной Еще, казалось, не остыл, Головки той, что я любил, И что кудрей своих сюда Не склонит больше никогда!… И в этот миг казалось мне, Как будто в сонной тишине Курился ладан из кадил, И будто рой небесных сил Носился в комнате без слов, И будто вдоль моих ковров Святой, невидимой толпы Скользили легкие стопы… И я с надеждою вскричал: "Господь! Ты ангелов прислал Меня забвеньем упоить… О! дай Ленору мне забыть!" Но мрачный ворон, как всегда, Мне каркнул: "Больше никогда!" "О, дух иль тварь, предвестник бед, Печальный ворон древних лет! – Воскликнул я. – Будь образ твой Извергнут бурею ночной Иль послан дьяволом самим, Я вижу – ты неустрашим: Поведай мне, молю тебя: Дает ли жалкая земля, Страна скорбей – дает ли нам Она забвения бальзам? Дождусь ли я спокойных дней, Когда над горестью моей Промчатся многие года?" Он каркнул: "Больше никогда!" И я сказал: "О, ворон злой, Предвестник бед, мучитель мой! Во имя правды и добра, Скажи во имя божества, Перед которым оба мы Склоняем гордые главы, Поведай горестной душе, Скажи, дано ли будет мне Прижать к груди, обнять в раю Ленору светлую мою? Увижу ль я в гробу немом Ее на небе голубом? Ее увижу ль я тогда? Он каркнул: "Больше никогда!" И я вскричал, рассвирепев: "Пускай же дикий твой припев Разлуку нашу возвестит, И пусть твой образ улетит В страну, где призраки живут И бури вечные ревут! Покинь мой бюст и сгинь скорей За дверью комнаты моей! Вернись опять ко тьме ночной! Не смей пушинки ни одной С печальных крыльев уронить, Чтоб мог я ложь твою забыть! Исчезни, ворон, без следа!…" Он каркнул: "Больше никогда!" Итак, храня угрюмый вид, Тот ворон все еще сидит, Еще сидит передо мной, Как демон злобный и немой; А лампа яркая, как день, Вверху блестит, бросая тень- Той птицы тень – вокруг меня, И в этой тьме душа моя Скорбит, подавлена тоской, И в сумрак тени роковой Любви и счастия звезда Не глянет – больше никогда!!.

Отрывок. Перевод С..А. Андреевского