Новинка Хит! Рейтинг 2017
Поделиться:

Манарага

ISBN: 978-5-17-102757-5
Год издания: 2017
Издательство: АСТ, Corpus
Серия: Весь Сорокин

Какой будет судьба бумажной книги в мире умных блох и голограмм, живородящего меха и золотых рыбок, после Нового Средневековья и Второй исламской революции? В романе «Манарага» Владимир Сорокин задает неожиданный вектор размышлениям об отношениях человечества с печатным словом. Необычная профессия главного героя — подпольщика, романтика, профессионала своего дела, заставляет нас по-новому взглянуть на книгу. Роман Сорокина можно прочесть как эпитафию бумажной литературе — и как гимн ее вечной жизни.

читать дальше...

Дополнительная информация об издании

Твердый переплет, 256 стр.
Формат: 84x108/32
Возрастные ограничения: 18+

Книга в подборках

Книги строго "18+"
Хочется собрать в подборку художественные книги для взрослых с ограничением по возрасту 18+. Сейчас многие издатели помещают на обложке книги соответствующий…
jump-jump
livelib.ru
"... вот-вот замечено сами-знаете-где"
Просматривая новые поступления на сами-знаете-каком сайте часто встречаются интересные книги, абсолютно новые книги из анонсов или книги, которые было бы…
russischergeist
livelib.ru

Рецензии читателей

2 апреля 2017 г., 22:56
5 /  3.827
Мои Сорокины

Свою первую рецензию на Сорокина я написал уютным январским вечером 2013 года в Петербурге. Дома никого не было, я тихо-мирно попивал кофе со сгущёнкой и слушал великолепный альбом «Глубина» некогда русско-армянской, а ныне венгерской группы Дети Picasso. Днём прошёл снегопад, и деревья во дворе стояли покрытые теми хрупкими кристаллическими снежными налётами, которые часто встречаются далеко за городом и в сказочных фильмах Александра Роу. Это постарался ветер с Финского залива. Я вспоминал, как впервые познакомился с творчеством автора: давным-давно, ещё по телевизору, далеко за полночь, с замирающим от восторга сердцем смотрел фильмы «Москва» и «Копейка». Чуть позже приобрёл на DVD знаменитый «4» Хржановского – такое по телевизору уже боялись показывать. Я даже не особо догадывался, что все эти фильмы сняты по сценариям Сорокина, меня увлекала их непохожесть на основной кинопоток того времени, их, извините за выражение, элитарность и возникающее желание, чёрт возьми, пересматривать их снова и снова. Только потом увидел где-то, в Доме книги, наверное, книжку «Москва» с эссе «Эрос Москвы», романом «Тридцатая любовь Марины» и текстом сценария к фильму. Дальше в журнале «Афиша» опубликовали первую главу только выходящего тогда «Льда», в интернетах начались какие-то дилетантские дискуссионные прения о скандальном «Дне опричника». О, как наивно-чисты выглядят сейчас те времена! А тогда, в 2013, к покупке его трёхтомного собрания сочинений меня сподвиг очередной гостевой приезд Волгова, которому ленинградская подруга Марта как раз трёхтомник и преподнесла в подарок. А я подумал: пора бы уже тоже заиметь такое академическое издание. Мало кто знает, но в 1998 году в «Ad Marginem» выходил и двухтомник автора, оформленный в схожем стиле – сейчас это совсем уже библиографическая редкость. А трёхтомник, даже новый, нечитанный, в целлофане, до сих пор вполне ещё в ходу – недавно перед метро ВДНХ видел в книжном ларьке за пятьсот рублей. Кстати, сейчас наблюдается какой-то ренессанс на фильмы по сорокинским сценариям: кажется, близок к завершению окончательный монтаж монструозного проекта «Дау», к съёмкам в 2016 заявлены картины «Ленин», «Матрёшка» (экранизация «Нормы») и «Тридцатая любовь», а в 2017 грядёт «Настя».

Вторую рецензию, на сборник рассказов «Пир», я написал на финском горнолыжном курорте Тахко близ г. Куопио. Представьте себе: дикий двадцатипятиградусный мороз, лес, огромная гора над озером, раскиданные по берегу озера маленькие деревянные домики-коттеджи. В первую ночь в наш коттедж ломились соседи – горячие эстонские парни, которые, казалось, знали только одно выражение: «Хей, руски, открыфай, вотка есть?». Утром мы перезнакомились, достали из маленькой «холодильной» кладовки на крыльце привезённый с собой ящик баночной «Балтики №7» (я, естественно, был против такого очевидного и такого русского выбора, но и поездка, и общак у нас была коллективные, так что пришлось смириться). Простояв ночь на тридцатиградусном морозе, напиток «Балтика» приобрёл удивительные свойства: все, так сказать, лёгкие фракции – водичка с солодовым вкусом - в нём ушли вверх, а тяжёлые фракции – собственно, спиртяга – осели вниз, посредством чего у напитка оказался новый, неожиданный и интригующий, слегка крепчающий с каждым глотком вкус. Эстонцы мигом оценили все преимущества такой новинки и предложили честный бартер: по банке божественного, на кристально чистой, как слеза ребёнка, родниковой воде, шведского сидра за банку усовершенствованной нано-балтики. Натуральный обмен состоялся, добрососедские отношения были укреплены. Ближе к концу отпуска мы всё-таки решили хоть раз прокатиться с горы, покрасоваться на горных лыжах. Признаюсь, в этом деле я потерпел крах, сошёл где-то на середине дистанции и долго лежал, смеясь, не в силах подняться, а перегар, исходивший от меня, разорил пару совиных гнёзд неподалёку.

Третью рецензию, на «Теллурию», я написал в Японии, где преподавал в университете русскую литературу японским студентам. Надо сказать, японцы русскую литературу любят давно, и не только студенты. А в современной русской литературе порой разбираются даже лучше самих русских. Я лишь старался, чтобы наши занятия не стали для них рутиной, и воплощал в жизнь свой принцип «русская литература – не храм, а мастерская». Размеры России связаны с её языком, поэтому каждый, кто изучает русский, вольно или невольно отождествляет себя с гигантскими просторами нашей страны, с её расстояниями. Студентов эти просторы пугают и притягивают одновременно. И можно долго рассуждать, кто кого в итоге учил там, в Японии. Довольно часто мы с особо активным студентами заваливались в маленькие закусочные, ели темпуру и омлет с креветками, запивали тёплым саке со вкусом молока и бесконечно долго разговаривали про Достоевского, про экранизацию «Идиота» Куросавой. Именно в Японии я почему-то ощутил острую ностальгию по современным русским авторам, даже по тем, которых не любил и не читал. Уж не знаю, как за рубежом, в такие тонкости литературного процесса простым людям, думаю, не проникнуть, но у нас все литераторы как бы варятся в одном большом котле, постоянно, даже нехотя, чем-то да задевая друг друга. Один вдруг может весьма нелицеприятно вывести в романе другого – своего коллегу и современника. Другой не замедлит изящно ответить ему уже в своём романе. Или один переводчик или критик берёт и всенародно, на, прости господи, фейсбуке обсуждает и осуждает неверные, по его мнению, аспекты перевода или критического разбора того или иного произведения другого коллеги. И это не единичные случаи, это в порядке вещей, это даже не стремление в чём-то уязвить коллегу, а, скорее, повод создать очередной информационный хайп, показать читателям тот самый котёл, где все они так замечательно и комплексно вертятся.

Четвёртую рецензию, на «Настю», я писал уже в рождественском Берлине. Мы с друзьями снимали большую просторную квартиру на верхнем этаже, в которой каждый день происходили всякие интересные встречи и знаменательные события. Но чаще всего я любил уходить один и просто шляться по Рингштрассе под мягко падающим снегом. На Рингштрассе никогда не бывает толп. Здесь всегда просто прохожие, они спешат по своим делам или просто прогуливаются. Эта широкая и длинная улица дарит людям пространство, не позволяет сбиться в кучу. Вечерние кафе всегда заполнены лишь наполовину. Я любил совершать маленькое предательство по отношению к Берлину: забежать на двадцать минут в тихий бар и, созерцая через стёкла медленно бредущих граждан, заказать австрийского пива Gösser. Почему-то вкус идеального пива у меня ассоциируется только с ним, простите, Spaten и Krušovice! Один раз на Рингштрассе я встретил сумасшедшего. Он стоял, обняв ствол каштана, и бормотал с сильнейшим немецким акцентом: «Ja tziba lublu i zjitz bies tziba nie magu». Вообще, Берлин богат сумасшедшими, и на Рингштрассе их достаточно.

Пятая рецензия, на «Сердца четырёх», создавалась на Капри, острове, уже более двух тысяч лет как магнит притягивающем к себе людей, творящих историю и культуру нашей цивилизации. Именно на Капри пришли ко мне первые озорные мысли о пока что чисто воображаемом литературном клубе «Найди лесоруба», позднее вылившиеся в нечто совсем не воображаемое и весьма серьёзное. Именно на Капри, отдыхая в часы полуденной сиесты, попивая свежий грейпфрутовый сок, ожидая пока палящее солнце смилостивится и хоть немного уймёт свой жар, я решил обратить своё внимание на незаслуженно мной обойдённую женскую русскую прозу. Каждый абзац рецензии на «Сердца четырёх» - это немного переделанные в угоду моему сюжету первые абзацы знаменитых современных русских романов, написанных женщинами. Думаю, настоящим знатокам не составит труда распознать их. В такой игривой форме отвесил я поклон нашим дамам, не снижающим планку серьёзной женской прозы в России.

Шестую рецензию, на сборник Ерофеева, Пригова и Сорокина под названием «ёпс», я написал в летней дождливой Москве на кухне у дорогого моего товарища Быкова за бутылкой водки. Пили мы водку традиционно на кухне. Пили основательно, с некоторой долей позёрства: с жареной быковской женой курицей, с виноградным соком с соблазнительным названием и неискоренимым чувством того, что всё идет как надо, и ничего для изменения положения дел уже не сделаешь. Читали наперебой приговские стихи, хохотали, выдумывая всякие выражения типа «обмазываться симулякрами». А когда напились, стали играть в «правда или действие». Я заставил Быкова с выражением читать отрывок про гусеницу опричную из финала «Дня опричника», а тот в отместку заставил меня ходить кругами под музыку Sabaton и в процессе этого кидать зиги. Уже поздним вечером, вдрызг пьяные, вывалились мы на Бульварное, доплелись до «Последней капли» - чудо, что пустили туда! Заказали себе по оздоравливающе-укрепляющему коктейлю «Бетон», и Быков, уже не стесняясь, заявил мне, что Сорокина дико не любит, но поскольку основные кремлесосы обратили внимание вскользь, что у него так чудно речь стелется… В общем, дальше он что-то неразборчивое понёс, начал мычать что-то нечленораздельное, после каждой «фразы» вздыхать с такой грустью, что мне захотелось бросить его тут и пойти шататься по бульварам в одиночестве. Потом он упёрся в кулак и заснул. Я выхожу на улицу проветриться. В ночных московских дворах слышны скрипы подъездных дверей, лай каких-то собак за три квартала отсюда. И звук сорвавшейся бадьи.

15 марта 2017 г., 17:01
5 /  3.827
Шеф-повар русской литературы

Так сложилось в этом странном мире, что тут не просто живут люди, а некоторые ещё зачем-то пишут книги. Вот живёт такой странный человек и пишет книги, пока другие смотрят сериалы, пьют пиво и ковыряются в своём бездонном носу. Впрочем, это не самое странное, что он их пишет, а гораздо более удивительным мне кажется то, что есть люди, которые их покупают, скачивают, воруют или как-то ещё к этому относятся и участвуют в сём мероприятии. Иногда такие люди не один год к этому относятся и со временем становятся гуру вопроса и раздают мнения по поводу и без, к которым некоторые даже прислушиваются и зачем-то ими интересуются. К некоторым никто не прислушивается, но они есть и имеют место быть, тиражируются, повторяются и тем самым всё равно как-то пассивно оказывают влияние на ситуацию.

Не столь уж редко можно услышать небрежно брошенное "этот товарищ уже не тот" в адрес какого-либо бедолаги, десятки лет маравшего чистые страницы своими закорючками слов, и масса начинает колыхать волнами "не тот! не тот!", вторя эхом голосу авторитета; или ещё так, что кто-то скажет, что вот тот товарищ не тот, но всем дела до этого нет, но они однако повторят при случае, что вот слышали, что тот — уже не тот, но вроде бы как и не совсем это так и с этим ничуть не согласны, но мнение таким образом укрепляется и живёт. Вот, да. Писал, пишет, будет писать такой писатель, но уже не совсем то, что он писал — другой продукт дескать. По сути, если бы это произошло с моим любимым Чивас Ригал, и, внезапно, купив очередной литр я бы обнаружил внутри нечто похожее на Баллантайнс, то я бы сильно расстроился и возможно бы даже громко ругался, разбив бутылку о голову кассира. Это плохо. И даже если бы я там обнаружил не двенадцатилетнее добро, а более старый продукт той же марки, то явно обрадовался бы, но всё равно — не то же уже, что хотел изначально! Человек — ему свойственно меняться. Жизненный опыт и всякие прочие штуки оставляют на нас шрамы, морщины, татуировки, лишний вес и мы меняемся, меняется и наше отношение ко многим вещам. Меняются и писатели, они же ведь тоже люди, да. И это нормально. Просто, мы (простые смертные) обычно не пишем книг и эту тенденцию вряд ли кто заметит, как мы меняемся... да и мы сами обычно так плавно становимся хуже, что этого не обнаруживаем в столь явной форме сами. Но если бы мы писали и нас читали, то непременно были бы те, кто сказал бы "ты, чувак, уже не тот". Я даже не знаю... я, наверное, обрадовался бы. А теперь, внезапно, — Сорокин Владимир Георгиевич.

Дальше — виски...

20 марта 2017 г., 19:31
2 /  3.827
We have plenty of matches in our house

Это один из тех не радостных случаев для читателя, когда в аннотации синопсис практически полностью описывает сюжет текста и даже его идею. К тому же на сегодняшний день вышло несколько интервью с самим автором касательно “Манараги”, а самые известные литературные критики написали свои статьи, поэтому я не буду ещё раз повторять то, что вы и без меня узнаете (если не знали), а сразу перейду к изложению своих мыслей о том, почему мне не понравился роман.

Я люблю произведения Владимира Сорокина и с удовольствием посмотрел все доступные интервью с ним на YouTube за разные годы. Впервые я начал его читать тогда, когда его роман “Теллурия” попал в сеть – появилась раздача торрента на Рутрекере. Тогда же я начинал активно пользовался Лайвлибом и читать рецензии – одним из самых интересных читателей для меня был HLDK, который спровоцировал меня своими текстами на то, чтобы я подумал: “а что мне мешает прочитать “Теллурию” кроме того, что я прежде не читал Сорокина?”. Сказано – сделано, а прочитано – вроде за один день: я помню, что не мог оторваться от планшета, с которого читал роман и даже взял его с собой на пару по физкультуре, которая проходила на улице, а поскольку погода была плохая (дождь) и студентов было не больше пятнадцати (из трёх групп), то нас оставили “наворачивать круги”, что довольно бессмысленно, особенно когда ты получаешь техническое образование, но удачно и к месту дополнило абсурдность реальности в “Теллурии”, от чего роман только выиграл. Я многое забыл и могу спокойно читать роман снова, не боясь, что мне будет скучно читать, но я помню чувство восторга и читательского кайфа, которые вызвал во мне этот текст (поэтому лично мне странно читать в критической статье о “Манараге” Галины Юзефович, что “хаотичная и избыточная “Теллурия”” она считает недостатком – я же нахожу это хорошим примером того, как можно заставить читателя поверить в объёмность и даже в необъятность художественного мира, который описан в “Теллурии”, не превращая текст в обычный, энциклопедический по обхвату вопросов текст постмодернистского романа или же в традиционную фантастику, при том что информационная плотность текста вместе с постоянным стилистическим изменением языка романа очень высока [я даже не могу так сразу привести пример похожего текста, в котором темп и сложность так гармонично существуют друг с другом от начала и до конца - ведь дело здесь не только в постоянной смене глав и стилей, а в чём-то другом – в мастерстве автора в том числе]).
Но дело, конечно, не только в мастерстве – тогдашняя среда была богата на “мемичность”, ей нужен был только певец как чеховской степи. В “Манараге” этого нет.

Поэтому я сомневаюсь: с одной стороны я могу понять пустоту романа и его простоту - какие времена такие и нравы, но мне не нравятся такие тексты – тексты “берлинского” Набокова (о чём я думал написать сразу, как только прочитал “Манарагу”, но увидел, что сам Сорокин об этом говорит в своём интервью). Один из критиков уже написал о схожей космополитичности романа с произведениями Брехта, сравнил с “Зимней войной в Тибете” Дюрренматта. Многие читали “горячим” прошлогоднее интервью Сорокина журналу Esquire и догадывались, что “Манарага” раскроет то, о чём в нем говорится. Я не рад, когда получаю ровно то, о чём подозревал: худшее, что может быть – это когда от художественного произведения получаешь ровно то, что ожидаешь. Это скучно, а главное – зачем?

И на этот вопрос я сам же себе отвечаю: “Манарага” заслуживает читательское внимание уже тем, что в ней сформирована и получила художественную обработку идея о “жаренной книге” как атрибут к еде – кажется, что она уже была всегда, просилась быть “снятой с языка”. Сорокин же воплотил идею в реальность. И этого мне могло бы быть достаточным, если бы я так не любил его романы, как люблю их сейчас. Я не хочу звучать как старый пердун – “Opeth уже не тот! Джармуш уже не тот!”, но получается, что звучу. И “Ады” Набокова в “Манараге” нет, метафорически выражаясь, что парадоксально, если вы уже прочитали “Манарагу”.

Что такое “Ада” для Сорокина? Если вы не знали – то это книга, которую он неоднократно называл своей любимой, которую “можно читать, открыв на любой странице”. Это как для меня были одно время романы “Infinite jest", “Доктор Живаго” или “Игра в классики”; это как OkComputer для многих меломанов, как Nevermind, как In the Court of the Crimson King; это как фильм “Сумерки” для одного известного стримера – 10 из 10. То есть отводится центральное место “Аде” не просто так: что-то любимое, базисное ставится в основу того, чтобы воспринимать с помощью этого что-то Новое. Компас, свечка в темноте, опыт. В этом особое очарование “Манараги” – за внешней отстранённостью автора скрывается нешуточная заинтересованность – неспроста многие говорят, что Сорокин, парадируя во многих произведениях классический русский роман, сам – русский классик. И при этом в “Манараге” про “Аду” как роман практически ничего не сказано – в этом для меня главная метафора романа, раскрывающая мир будущего, в котором содержание книги и вправду ничего не значит, потому что даже про содержание самой любимой книги ничего не написано. И поэтому, возможно, мне не нравится “Манарага”, что в ней нет того, что есть в “Аде” – в ней нет сложности. Это опасная игра – заигрывать с читателем, говорить что “всё так и задумывалось”, ведь в итоге осталась книга, которую мне не хочется оставлять в своей библиотеке, в отличии от “Тридцатой любви Марины” или “Нормы”. Если использовать метод “в контексте” (не важно – творчества Сорокина или современной действительности, например) – то “Манарага” – хороший роман, если использовать “лично тебе понравилось или нет” – не смешная повесть с парой по-настоящему интересных и важных мест, которая так заигралась с вторичностью, что сама стала такой.

Первое и второе место сопряжены между собою – они оба примеры того, как может выглядеть художественный текст будущего: эпизод “Толстой” и текст неизвестного автора, описывающий (возможно) любовь зооморфа-волка к зооморфу-овце (текст представляет собою “поток сознания”, без пунктуации, похож на прозу Эльфриды Элинек, но больше на что-то “снобистское” от Пруста и с сентиментальностью текстов Генри Миллера – в общем то, что появилось в первой половине прошлого века – модернизм. И в будущем “Манараги” он возвращается как виток спирали).
Первый эпизод – самое интересное для меня в “Манараге” – это характерный пример того, что мы наблюдаем сейчас – что-то такое сентиментальное и прекрасное, смеяться над чем вроде бы надо и смеёшься – ведь пародия же, но над чем смеяться не хочется. Это то, что некоторые называют метамодернизмом– когда постоянный хохот и обесценивание ценностей в постмодернизме (внешне [я могу много говорить и доказывать, что постмодернизм в литературе ничем не уступает в “душевности” Толстому, Достоевскому, что романы Пинчона ничем не уступают Фолкнеру по степени человечности]) надоедают и хочется реальных обсуждений проблем, а если и сказки, то не той, что уведёт тебя в далёкие дали, а всё-таки поближе к земле и к реальности. Вспомните недавний “Ла ла лэнд”, “Зверополис”, восторг зрителя от “Логана”, вспомните экранизацию “Дома странных детей”, которая и сказка, но что-то не похожа на сказку – герои там какие-то не сказочные, даже …рациональные! Вспомните фильм “Патерсон” Джармуша. И дело не в том, как это назвать – я не хочу цепляться к определению "метамодернизм" или какому-то ещё - меня интересует сам феномен, от которого нельзя отмахнуться.
“Толстой” в Манараге – это не только пародия – это то, что я вижу сейчас вокруг себя – люди сыты стёбом, надоело “ничто не ценность, когда всё равноценно” – хочется зацепиться за что-то реальное, поэтому сегодня даже в сказках, даже в пародии не удаётся далеко оторваться от реальности и серьёзности, а главное – и не хочется. Я уверен, что не я один прочёл “Толстого” не как пародию – я считаю, что это самое интересное и важное место в романе, в котором Сорокин формирует моральный ориентир, над которым не удалось посмеяться так, как прежде, потому что само время и настоящее сейчас не позволяют смеяться.

Сорокин в одном (если не во множестве) из своих интервью говорил, что в России писатель – больше чем просто писатель (я не дословно цитирую) – он как седовласый, бородатый старец, к которому приходят спросить совета, когда что-то непонятное творится вокруг. Вы можете сказать, что Сорокина не читают так, но тогда посмотрите, о чём пишут критики, какие вопросы задают Сорокину в интервью – к нему не обращаются как к постмодернисту, к нему обращаются как к Толстому.

откройте последнюю страницу романа, если он у вас под рукой. «Мортен изображает волну и изумительно извивается солнечных лучах» - по-моему не хватает предлога.

We have plenty of matches in our house - я хочу верить больше в это, чем в "Манарагу", пусть это всего лишь и добрая сказка.

16 апреля 2017 г., 19:14
4 /  3.827
Поминки по постмодернизму

Хотите знать один секрет - постмодернизма больше нет. Сдулся. Время постмодернистских игр вышло из моды. А как же "Манарага"? "Манарага" - отпевальная молитва. "Плач седой и усатой Ярославны".

В 2006 году британский профессор Алан Кирби закопал постмодернизм в землю. Закопал и надпись написал: "The death of postmodernism and beyond".

А что же Сорокин? Сорокин приготовил постный поминальный ужин в традициях своей весьма специфической кухни. Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста! Ну что ж, давайте отведаем. Помянем, так сказать.

В "Манараге" Сорокин от имени некоего Гезы рассказывает историю расцвета и падения необычного поварского сообщества, именующего себя Book’n’grill. Что такое бук-эн-грилл? Что-то, типа, барбекю, только вместо традиционного топлива – древесного угля или угольных брикетов, book'n'grill chef используют бумажные книги, превращая процесс жарки в настоящее театральное действо. Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Жадная до зрелищ публика желает потешиться. Вполне себе типичная постмодернистская забава. Но всему своё время! Время Book’n’grill подошло к концу. И на вершине горы Манарага некто по имени Анри (живое воплощение "постпостмодернизма", он же "псевдомодернизм", он же "цифромодернизм", он же "метамодернизм") "вбивает осиновый кол" в сердце несчастного бук-эн-грилля. Всё кончено. Пациент скорее мёртв, чем жив.

Цитата из "обвинительной" речи Анри:

Война давно кончилась. Руины восстановлены. Те, в которых мы делали первые стейки на “Стальных грозах”. Их глотали первые клиенты Кухни – европейцы, вернувшиеся с войны. Отстоявшие Европу. Они были в восторге. Их девочки зачарованно пялились на пылающие страницы. А потом отдавались им в полуразрушенных отелях. Book’n’grill! Новая мода. Гротеск, позволяющий забыть войну.

Как же это похоже на историю постмодернизма, не правда ли?

Это было, Геза. Но прошло. Первые клиенты стали респектабельными людьми. И у них гастрит от гриля. Оглянись на современную клиентуру... Нормальные клиенты ушли.

Да, постмодернизм всем надоел.

Но мир меняется. Мода меняется.

Идеология постмодернизма ещё не до конца изжила себя, но у неё нет будущего. Железный конь идёт на смену крестьянской лошадке. Шутка.

Что ж, настало время прощаться. Спасибо тебе, дорогой постмодернизм, за наше счастливое детство. Выпьем, закусим сорокинской стряпнёй, и будем жить дальше. Спокойно жить.

15 апреля 2017 г., 05:56
3 /  3.827
"...Ну, слово за слово, я ее стукнул несколько раз кочергой по голове и так разделал физию, что уж и сам не мог узнать: тетенька это или не тетенька? Сижу я у нее там на полу и все приговариваю: "Тетенька или не тетенька?" Так меня на другой день и застали соседи. Потом попал я в сумасшедший дом на Слупах.. "
Я. Гашек. Приключения бравого солдата Швейка


Соцреализм фрилансера-миллениала, аки Маленький принц кочующегео от заказчика к заказчику порядком подналоел где-то к трети книги. Всё предельно сухо. Вот эксцентричные клиенты, эдтакие помещики из "Мёртвых Душ". На основе и вокруг их обликов можно (да и должно) читателю построить целый мир, с моралью и традицией, с диссиденством и экстрадицией, с Валдаем и с вертухаем, с нянькой ночной и машиной живой, с блохою подкованной, да с книгой подмоченной, да с работой непыльной , да с гнидой бацильной, да с театральной труппой, да с батиной zalupoй, с божьей помощью да святой kokosha, вперёд, товарищи, к новым победам.

А вот и нет.
.. Сидел и думал "Тётенька или не тетенька?" Ну вообще на СРКН не похоже! Как-то вторично всё. И героя этого я видел, и эти прописные истины на латыни уже оскомину набили, и "пасхалки" уж сильно ярко раскрашенны. Звероморф и Ницше? Куриные колбаски и Шолом-Алейхем? Я вас умоляю! Типа_фирменный_приём --
"вложенный рассказ на заданную тему" --Толстой за авторством Толстого. Хм. Не, ну не способен СРКН так мелко и однобоко обыграть/обрыгать такой богатый образ!
В какой-то момент вообще сложилось впечатление, шо СРКН нанял литературных негров, которых уволил Пелевин: гламур да дискурс , фуррятина + толстые трансязыковые каламбуры для доморощенных интеллектуалов. Тоска.

Читать СРКН я начал со страницы 257 (из 400) ,когда из текста пропала пунктуация и потекло да да говнецо и эта жажда плоти полные молока груди невообразимо нелепые брезгливо отторгаемые образы шерсть мускус через нехочу хочу хочу хочу верую чую СРКН ты это малодушен был усомнился мой мозг открыт войди в реальность без смазки я так ждал расточаемого тобой отвращения ния ия ия ия ... как? всё? так быстро?

Всё. Один всплеск: волной накрыло, схлынуло, цунами не случилось. Да, это, конечно же, тот самый СРКН. Ни с кем не спутаю. Кто ещё так Гоголя косплеить способен?

О, горячая трансильванская кровь, богато кропившая свою землю, летящая рубиновыми брызгами во все стороны света так, что меркло солнце войны и мусульманские женщины стыдливо опускали очи свои! Помнит, помнит Европа битву при Коложваре, когда треснул щит моджахедов и гордые воины Аллаха захлебнулись в крови трансильванской. Подобно девятому валу вздыбилась волна крови в ночь под Рождество, нависла над пришедшими с юга покорителями Европы и обрушилась красной лавою, давя встречного и поперечного. Хлынули-потекли кровавые реки по Бессарабии, Валахии, Буковине и Галичине, топя новых варваров. Содрогнулись Карпатские горы, снялись орлы с дубрав, заалела поутру вода в крестьянских колодцах и вскрикнули протяжно матери и жены. Так не всю кровь отдали горячие трансильванские сердца? Вот стреляет, стреляет он, словно жалея, что не все расплескал в ту кровавую зиму победы, что готов брызнуть алым и горячим в лицо пришельца, выжигая до костей глаза его. О, не спеши, молодец, сбереги кровь свою для мирной жизни, смени орудие убийства на орудие любви, и да хлынет кровь твоя в исстрадавшееся тело возлюбленной, будя новую жизнь для нового мира.


Книга -- никакая не обобщающая метафора, ничего она собой не символизирует, окромя товара и всяческой пошлости с этим связанной.


Реквиема книге тут нет. И книге в бумажном формате тоже. И не нойте, пожалуйста, любители похорон и траурных аватарок. Не перестали люди читать и всё нормально издается. И писатели современные есть, и хорошие и плохие . Читатель вот только измельчал.

"Оглянись на современную клиентуру: бандиты, отморозки, старперы-романтики, глупые любопытные. Нормальные клиенты ушли."


А под заказ и товар. Ширпотребом в данном случае служит "Ада" Набокова. Причины объективны и изложены внятно. Но это меня не задевает. Не читал Набокова. А то, что Горького во второй сорт записали, вот это вот обидно было, да. Хулиганское отношение к Великой Русской© Литературе™ как манера изложения - приём настолько же грубый, как и заезженный. И, если уж на то пошло, в романе такого контента предостаточно. Чего стоит только тот же Толстой, ну очень уж толстый. С другой стороны, встречается и такое:

.. платоновский “Чевенгур” для меня остался темным лесом. Я пытался читать это, но забуксовал. Дело там происходит в русской степи, где беспрестанно сталкиваются люди, лошади, пули и паровозы.


По моему, достаточно емко и остроумно.

Искать глубинный подтекст, мол автор намеренно использует все самые вульгарные приёмы с целью наглядно изобразить днище, где обретаются читательские вкусы и, соответственно, предлагаемый контент. Так вот, искать такой глубоко углубленный смысл я бы не хотел, но уже поздно.

Что ещё хорошего взял из книги? Марк Агеев, "Роман с кокаином", 1932. Любопытная эмигрантская нигилистская (боги, какое жуткое слово!) литература. Читаю, забавная книжица.

А что же с Манарагой? Она без сучка без задоринки докатилась до финала, тут автор вспомнил, что забыл шок-контент залить, да было уж поздно. Поэтому, кое-как съехав на тему блох, достаёт кролика не из того цилиндра, что весь номер был на арене, а из какого то левого, только что грубо подсунутого ассистентом. Нате вам истину: пока вы тут книжным фетишизмом балуетесь, бытовая, а потому незаметная цифрА уже давно владеет вашим рассудком, ууу! Не нравится такой ход? Очень жаль, выход слева, нет, простите, мы уже закрываемся.


По сути : хотел от СРКН того же, что и раньше. Того, за что его, (простите) , Калоедом прозвали. То есть жестяка, психодела. Ментального мазохизма, что ли, когда и читать противно и оторваться невмоготу. Не судьба, расходимся.

25 марта 2017 г., 02:43
5 /  3.827
"Блеск и нищета русской литературы" (с)

Так уж вышло, что когда я открыл для себя Сорокина, лет в 19, мода сравнивать его с Пелевиным уже прошла. Этим все равно занимались все кому ни лень, в том числе и я, но занятие это было глупое и неполезное. Потому что когда Сорокин все еще блистал, Пелевин уже заканчивал. После хорошей "Ананасной воды" Виктора Олеговича я прочитал убогий по своей середняковости "SNUFF" и на этом с ПВО закончил. И вот уже 2017 год, а Пелевин до сих пор раз в год выпускает свою однообразную поебень (я намеренно использовал нецензурную брань, рецензия на Сорокина же).

Что же делал Владимир Георгиевич все эти годы? Он скакал полуголый на биеннале, писал картины и изредка выкидывал в люди свою литературу. Можно было бы попробовать обвинить ВГС в эпатаже, но в поведении человека, накормившего говном целое поколение людей, вряд ли может что-то удивить. "Теллурию" я ждал, помню, очень сильно. Протащился неимоверно. До этого и "Метель" и "Опричники" были годнотой. Разве что "Сахарный Кремль" и "Моноклон" подкачали, но этим Сорокин и хорош. Тем, что не всегда хорош.

Случайно зайдя на медузу какое-то время назад я наткнулся на рецензию Юзефович на НОВУЮ КНИГУ СОРОКИНА. Я был очень приятно удивлен, потому что его книг в назначенное время не ждут, и это было настоящим сюрпризом. Купить ее удалось в один из первых дней продаж, неделю назад. Прямо перед поездом из Москвы домой в Питер. Половину я прочитал пока не вырубился в купе, вторую половину - на следующий день. "Манарага" затянула и не отпускала. А теперь по пунктам, чем же она хороша.

1. Стилизация. То, за что мы любим "Голубое сало" отчасти присутствует и здесь. Да и вообще "Манарага" это такой, можно сказать, спин-офф "Сала" но во вселенной "Теллурии". То есть персонажи тесно связаны с русской литературой и местами кто-то даже пытается ей подражать.

2. Построение вселенной романа. "Манарага" - классическая антиутопия, заимствующая лучшее, переделанная на новый лад. Каждый элемент окружающего мира неимоверно интересен. Начиная с профессии главного героя и заканчивая местами, которые он посещает. Детализация чем то напомнила недавний прекрасный боевик "Джон Уик 2", где мир киллеров показан как особый такой закрытый клуб со своими законами.

3. Сюжет. Рассказывать его в рецензии - это портить даже первые три страницы романа, где раскрываются все карты о том, кто главный герой и чем занимается. Но раз уж вы полезли читать рецензии, то каких-то подробностей явно хотите, помимо синопсиса. Протагонист работает профессиональным book'n'grill шефом. Готовит изысканные блюда на редкой литературе. И весь мир вокруг него построен на том, что люди хотят его услуги, дорого за это платят, а закон запрещает этим заниматься, поэтому он считается преступником. Ну, и его клиенты тоже. Больше не могу. Слишком это все хорошо, чтобы рассказывать. У меня давно не было желания ПЕРЕЧИТАТЬ книгу сразу же после прочтения.

4. Термины. Это отдельная тема. Вы поймете о чем я пишу после 20 страниц, и оцените насколько тонко Владимир Сорокин решил воскресить русский роман спустя 30 лет после "Романа", где роман умер. <--- Сложное предложение, написанное для фанатов ВГС.

5. Целостность. Это последний пункт. Для поклонников творчества Сорокина не секрет, что он не любит ограничивать себя какими-то рамками. Пишется как пишется, что есть, то есть. Не всегда это удачно. Его сборники рассказов - чаще эпатаж ("Пир" - исключение, там эпатаж эквивалентен качеству текста). "Теллурия" прекрасна, но это бессюжетное полотно. "Метель" - туда же. Со времен "Опричника", за 11 лет, это - первая история с началом, серединой и концом. Когда Георгиевич все свои супер мысли может как-то собрать в сюжет, получается шедевр, ни много ни мало.

Советую прочитать эту книгу всем и каждому, а любители Сорокина будут довольны особенно. Единственное, это уже никакой не концептуализм, а самый такой типичный постмодернизм, так что если вы ждете каких-то откровений формы, то этого здесь не будет.

16 марта 2017 г., 13:06
5 /  3.827
Книга о вкусной и здоровой пище

Действие нового романа Владимира Сорокина происходит в мире Нового средневековья, так вкусно описанного в «Теллурии». Европа пережившая исламское нашествие, распалось на калейдоскоп мелких государств, где высокие технологии переплетаются с архаикой. В этой послевоенной Европе появляется новое элитарное увлечение – приготовление пищи на огне от сжигаемой книги, book’n’grill. Мода эта вне закона, так как бумажные книги, от которых человечество отказалось в пользу голограмм, инфоимплантов-«блох» и прочих «умниц», представляют историческую ценность. Вокруг book’n’grill сложился черный рынок, всем заправляет Кухня – корпорация книжный поваров, нечто среднее между мафией и масонской ложей. Не всякая книга годится для приготовления пищи – главный герой с отвращением отмахивается от охапки постсоветской литературы, в которой без труда угадывается пародийный Прилепин. Лучше всего горит мировая классика, впрочем, горят и рукописи.
Перед нами мелькают лица заказчиков – трансильванские бандиты, евреи, скитающиеся по морю на яхте, самопальный Лев Толстой из норвежского поместья, зооморф, живущий в горах. Один раз герою бьют морду за испорченный ужин – книга оказалась сырой.
Все эти метафоры литературного цеха оживают у Сорокина как всегда весело и ярко. Тема связи «большой жратвы» и «распада литературы» одна из ключевых в его творчестве. Но если раньше автор расправлялся с литературой как заправский мясник, - например, в рассказе «Сonсretные», где герои пожирают само тело текста, разрывая челюстями Моби Дика и капитана Ахава, то теперь это изящное препарирование пресыщенного эстета. Сорокин стал сентиментален, начиная с «Метели» шокирующие детали стали лишь приправой к основному блюду, стройному повествованию, почти в духе русской классики (критик Данилкин даже обвинил его в строительстве новых литературных иерархий, пришедшему на смену их слому, но это, конечно, преувеличение)
Образ повара готовящего на книгах – это, конечно, доведенная до логического финала идея литературного посредника, выдвигающегося на первый план в сетевом пространстве. В перенасыщенном пространстве читатель постепенно начинает поглощать не сами книги, а некий продукт их переработки – списки, дайджесты, стоит открыть фейсбук и увидеть зазывные заголовки «10 книг которые вы должны успеть прочесть до обеда», «Почему важно на этой неделе прочесть эти 25 романов». Конечно же, никто не будет читать ни эти 10, ни эти 25. Повар уже приготовил блюдо.

16 апреля 2017 г., 00:13
4 /  3.827
Непрожаренный стейк

В целом, как мне показалось, книга вышла на среднем уровне, скучноватая. Да, всё равно видно, что это Сорокин, всё равно качество ощутимо, но это какой-то, эмм, простоватый Сорокин. Конечно, тут играет роль дневниковая форма и повествование от первого лица: речь у Гёзы довольно скупая и сухая. Зато на её фоне ярче видны стилевые отклонения. Если в "Теллурии" этого серого фона не было, только пёстрое стилевое лоскутное одеяло, то здесь Сорокин решил подойти к своей любимой игре стилями иначе. Да и сама игра включается в основную метаболу романа (честно говоря, это скорее тянет на повесть) по-другому. Разнородность Теллурии суть вавилонское столпотворение Нового Средневековья, этому роману основной язык и не нужен. А стилевые завихрения Манараги — это о влиянии "поедаемого" дискурса на живую жизнь, это, ща скаламбурю, метабола метаболизма: на чём жарят, тем и становятся. Тут и появляется некий серый метаязык повара, специалиста. Гёза никогда не говорит на языках сожжённых книг, за него это делают клиенты, и часто даже диалоги клиентов подаются без лишних описаний, как в пьесе, чтобы повару не соскользнуть в них. Впрочем, однажды Гёза начинает говорить по-гоголевски, сжигая "Мёртвые души". Это происходит потому, что клиентура, для которой он это делал, вряд ли стала бы так выражаться даже после еды: это были обычные богатые бандиты, уркотня, и за столом они в этот вечер сожгли ещё кучу книг, в основном всякие детективы и хорроры. "Мёртвые души" вообще туда попали, видимо, случайно, благодаря названию. Но Сорокин тут же объясняет этот монолог как шутку умной блохи, которая решила позабавить заскучавшего хозяина (мне понравилась такая интересная конструкция, потому что диалог блохи с Гёзой тоже вообще-то вышел гоголевским). Другой случай изменения речи рассказчика происходит уже в финале, а чтобы он выглядел понагляднее, Сорокин вводит эпизод с шапочкой для блох, к нему мы ещё вернёмся.

В общем, это я к тому, что роман в итоге вышел совсем тонким. Можно сравнить его с "Днём опричника": тексты примерно одинакового объёма, но в одном описан всего один день, а в другом — целый месяц. Оба от первого лица, но Комяга всё добротно описывает и вообще он велеречивый малый, а Гёза разве что в воспоминания горазд удариться да порассуждать о кухне Кухни, а если происходят какие события, он рассказывает о них быстро и скупо. Форма дневника — это аналог формы Теллурии, там тоже можно собирать различные эпизоды.

И вообще, простоватость, лайтовость этой книги состоит и в том, что всё чисто сорокинское в ней уже было у Сорокина раньше. Сеттинг — теллуровский, оттуда же все эти удивительные гаджеты будущего типа мягких умниц, умных блох и живородящих мехов, разве что теллур исчез, но у Анри есть блохи, которые действуют на сознание не хуже теллура. Основной приём — карнализация, как называет его Марк Липовецкий (вот здесь можно почитать его статью). Ну, это принцип творчества Сорокина, ясное дело, но ведь даже сама тема, взятая для карнализации, уже им освоена, достаточно цитаты Липовецкого об обратной карнализации в "Тридцатой любви Марины", там уже дискурс проникает в человека физиологически, но кроме этого вспоминается в первую очередь, конечно же, "Достоевский-trip", да и "Голубое сало" близко к этому. Не, тут уже, видимо, необходимо говорить о лейтмотиве физиологии литературы у Сорокина (как частный, но важный случай карнализации. Интересно, что "Манарага" немного выбивается из того курса развития темы еды, который наметил Липовецкий: трансгрессия хоть и остаётся, но только на дискурсивном уровне, а вообще, прочитавшим "Манарагу" советую заглянуть в статью Липовецкого, обратить внимание на перечисленные им лейтмотивы Сорокина: еда, наркотики, снег/лёд и клонирование — и сопоставить их с романом). Другой лейтмотив связан с идентичностью, с определением человека себя как человека. В финале "Теллурии", явно одобряемом автором, появляется герой-отшельник, отказавшийся от теллура и всей этой теллурической цивилизации, это человек, обретающий некую естественную человеческую идентичность, самостоятельно, без помощи всяких умниц и гвоздей. Гёза в финале "Манараги" тоже являет читателю свою истинную идентичность, когда, лишённый блох, "голый", как называет его Анри, сам принимает решения и действует, влекомый настоящими своими эмоциями. В принципе, мы видим, что умные блохи Гёзы особо не влияли на его личность, только делали комфортнее существование. Когда Анри вживляет ему в мозг свою особую блоху, которая делает из Гёзы счастливого адепта Новой Кухни, меняется, как я уже отмечал, и речь, и поведение, а чтобы это подчеркнуть, Сорокин и вводит эпизод с шапочкой: уснувшая блоха не влияет на Гёзу, и тот становится самим собой, естественным человеком, преданным собственным идеалам и способным ради них даже на убийство, в том числе он возвращается к собственной речи.

Также, как уже было замечено выше в скобках, в романе практически нет той самой сорокинской пиздецкой фантасмагории, которая стала чуть ли не визитной карточкой писателя в массах. Еда утратила свою трансгрессивную роль, стала просто едой, "дрова", на которых она готовится, да, немного резонируют с едоками, но, опять же, без сочного сорокинского гротеска: мы словно оказываемся внутри разыгрываемого эпизода из сжигаемой книги, не более. Есть несколько мест, где иногда приоткрывается сорокинщина — это вставные тексты: рассказ норвежского Толстого, отрывок про Ванькю (если в "Теллурии" на злобу дня было стебать Пелевина, то нынче, разумеется, Прилепина)), отрывок из "современной прозы", трактат "Ницше" от зооморфов, а самое вкусное, на мой взгляд, — описание любимого фильма матери Гёзы, этот сюжет заслуживает отдельного рассказа. Но и там всё довольно тускло, хотя и хорошо сделано. В терминах Липовецкого, текст оказывается полностью в поле действия обратной карнализации, вплоть до исчезновения из письма характерной сорокинской телесности. Иначе говоря, вышел довольно спокойный, добротный роман (тянет его повестью назвать, ну реально, даже структура совсем не романная), стиль, сюжет, персонажи и вообще художественные особенности которого вполне могли бы принадлежать тому же Пелевину. Нет, правда, тут даже есть типичный пелевинский сюжетный мотив "ученик меняется под воздействием учителя, который открывает ему глаза на мироустройство", где Гёза ученик, Анри — учитель, а глаза открываются на то, что Кухня нуждается в преобразовании. Не без насмешки, конечно, всё происходит, да и симпатии автора явно на стороне ученика и его мира.

И, наконец, не хватило мне ещё, как бы сказать, "концептуальной плотности", что ли, или "композиционно-концептуального единства" (на ходу щас придумал выражения). В общем, композиция романа недостаточно играет на раскрытие его основного концепта: клонирования оригиналов и связанной с ним проблемы различия оригинала и идентичного ему оригинала же, самого понятия оригинала при массовом производстве не копий, а именно оригиналов. Это такое развитие беньяминовской темы на новом этапе: ладно, когда мы можем отделить оригинал от копии, но что делать, если каждая копия оригинальна, но все оригиналы одинаковы, словно копии? Тут, пожалуй, лучше всего раскрывается мотив клонирования, характерный для творчества Сорокина, но, вместе с тем, он, как и всё в этом романе, лишается и сорокинского ореола: клоны книг опасны для старого миропорядка, но они никак не жуткие и не unheimlich, они тупо скучные и несут они буржуазную скуку вместо романтического флёра незаконного уничтожения уникальных экземпляров. Серийное производство — это уже совсем унылый бизнес, в то время как труъ Кухня — это искусство. Конфликт Гёзы и Анри — это конфликт художника и дельца, несмотря на то, что Гёза на художника не особо тянет, или романтика и прагматика, несмотря на то, что Анри романтизирует свою революцию. Сама же ситуация с машиной похожа на фарсовый повтор истории со станком Гутенберга: обе машины производят книги, но одна для чтения, а другая для сожжения. Исторически переломный момент смены целой культуры чтения и вообще культуры отражается в моменте смены формата ресторанного бизнеса. Книги утеряли свой статус и просто используются в качестве топлива, а в ресторанной утопии Анри они и вовсе утратят свои стилевые различия, свои уникальные лица и перестанут даже через свой дым влиять на человеческую культуру. Так заканчивается история книг как культурного феномена: не тем, что их перестали печатать, не тем, что их стали сжигать, а тем, что они утратили статус, лицо, смысл, и их стали печатать только для того, чтобы сжигать.

Но весь этот конфликт разворачивается лишь на последних страницах романа! Бóльшую часть книги занимают похождения Гёзы в качестве повара, рабочие эпизоды. Манарага и её машина появляются лишь в середине, а вся суть романа представлена в его развязке. Вот где диспропорция композиции и концептуальной начинки. Можно, конечно, сказать, что все эти будни повара показывают кризис и несовременность book'n'grill, но это не особо видно. Напротив, у book'n'grill есть своя уютная ниша, свои правила и кодекс чести, это такой рыцарский орден или артель, как у плотников в "Теллурии". Т.е., роман вышел разнородным в худшем смысле: разнородность "Теллурии" вся играла на концепцию романа, там теллур был везде и разнообразным, а здесь как будто два разных повествования сшили, одно — дневник повара, другое — сюжет о Манараге. Первое занимает большой объём, второе концептуально важнее, но первое не работает на второе. Молекулярная машина — главный образ романа, но он где-то на периферии. Такое может быть характерно для романа-завязки цикла, когда образ будет дальше развиваться или окажется одним из штрихов некой общей темы (скажем, смена Нового Средневековья на некую иную формацию по типу Нового времени). Но пока никаких знаков о том, что возможен цикл, Сорокин не подаёт.

И вот, достаточно сложить все эти нехватки, чтобы понять, что роман не насыщает. Если бы на нём Гёза жарил какой-нибудь стейк, тот бы вышел сырым: огонька маловато, полено тонкое, дух Сорокина там почти неощутим. Роман тянет на хорошую умную беллетристику, но до уровня живого классика, коим является Сорокин, имхо, не дотягивает.

5 апреля 2017 г., 01:00
4 /  3.827

Это как раз тот самый Сорокин, который в одном интервью рассказывает про Набокова, главных антогонистов нынешней современной культуры — Чужого и Хищника и рассказах Толстого. Ничего удивительного что появился наконец легкий экшн из трех любимых компонентов — боевик, литература и новое средневековье.
Единственное что опечалило — не все аллюзии мне удалось прочитать. Перечитаю.

29 марта 2017 г., 23:59
4 /  3.827

Книги как лошади - дикие и своенравные, если не найти к ним подхода.

Наверно, о Манараге не говорил только ленивый: рецензии, отзывы критиков, рассказы моих знакомых. Взяла книгу в руки, потому что первое, повелась на повальное обсуждение, и второе, прочитала занятное интервью Владимира Сорокина, после которого и захотелось познакомиться с творчеством писателя. Мне говорили, что книга откровенно слаба, но так как это мое первое произведение автора - я даже немного очаровалась.

Но совсем немного. Книга написана суховато, практически на каждой странице я наивно ждала, что вот сейчас начнется самый экшн - и нет, ничего не начиналось. Парадоксально, но наверно, меня зацепило именно это: легкий и интересный слог повествования, качественно выверенные локации и герои, событийная неизменность на протяжении энного количества страниц - казалось бы, это дикая скука, но страницы перелистывались все быстрее, и меня окончательно захватила сорокинская метафизичность. Наверно, она и стала в итоге для меня той актуальностью и достоинством, которыми я бы наделила Манарагу. Однако поверить в написанное на страницах весьма сложно - вывернутый писателем наизнанку книжный мир слишком гротескный, словно, каждый предмет является нарочито искусственным и представляет не будущее, а некую параллельную реальность. Ведь если подумать, то сожжение книг не по Брэдбери, а по Сорокину - это гиперболизированная банальность, то самое, когда слова приобретают их прямое значение, а одно произведение искусства превращается в него же самого, но сдвинутое по смыслу. Что хотел донести Сорокин - вечность книг, булгаковское рукописи не горят или совершенность литературы как величайшего незыблемого искусства?

Закрыла книгу и поняла, что концовка высосана из пальца, слишком предсказуема и неинтересна; и вообще сказать-то мне особо о Манараге нечего, потому что книга одновременно и расплывчатая, и многослойная, как и сама человеческая метафизичность.

все 19 рецензий

Рецензии критиков

Как правильно жечь книги
Отличный роман — куда более цельный, чем хаотичная и избыточная «Теллурия», куда более ясный и простой, чем мутноватая и переусложненная «Метель», да и вообще,…
Галина Юзефович
Meduza
Из антиутопии, подобно пресмыкающемуся гаду из яйца, вылупится ещё одна антиутопия, а читатель останется наедине с размышлениями совсем не книжными: что…
Елена Кузнецова
Фонтанка.ру
Достоевский в дрова
Как обычно у Сорокина, в «Манараге» полным-полно роскошного юмора. То он бросит фразу о приготовлении шницеля на Шницлере. То подмигнет Булгакову, заметив, что…
Юрий Володарский
Интернет-портал «2000»

Читайте также

• Топ 100 – главный рейтинг книг
• Самые популярные книги
• Книжные новинки
117 день
вызова
Я прочитаюкниг Принять вызов