Рецензии на книгу «Убить Бобрыкина»

ISBN: 978-5-91627-187-4
Год издания: 2017
Издательство: Русский Гулливер, Центр современной литературы
Язык: Русский

Эта книга встанет в один ряд с "Школой для дураков" Саши Соколова и "Москва - Петушки" Венедикта Ерофеева. И дело не только в удивительном языке, которым она написана, а в силе трагического напряжения, на котором она держится. "Русский Гулливер" счастлив, что опубликовал "Убить Бобрыкина" первым.

Лучшая рецензия на книгу

Рецензия на книгу Убить Бобрыкина
Оценка: 4  /  4.4
Финалист Русского Букера 2017

Не очень подходит то описание, у этой книги, которое указано на сайте, потому что по нему невозможно ничего понять. Как сказал, один из пользователей на флибусте: «да ну на..., я не верю». Не могу согласиться с этим пользователем, потому что я верю этой книге, но вот ее описанию, не совсем. Я читал великого и ужасного Венечку Ерофеева, и к счастью или к сожалению, такое вряд ли возможно повторить. Но эту книгу, я выбрал не из-за описания, и неделю назад, совсем не знал этого автора. Решение прочесть «Убить Бобрыкина» у меня вызвало, то что эта книга оказалось в числе шести финалистов «Русского Букера». Признаюсь, я уже больше года не равнодушен к этой премии, в ней собраны на мой взгляд действительно лучшие произведения на русском языке за год. И попадают в эту премию, романы, некоторые из которых, даже не были опубликованы в книжных издательствах, а всего лишь в журналах. И только вдумайтесь, это похоже на ошеломляющую невероятность, но выбирают претендентов библиотекари, те люди, которые живут с книгами, у которых нет явной цензуры, что можно отправлять на эту премию, а что нельзя. И эти самые библиотекари, отправляют не свои произведения, они целый год читают русские новые романы, и отправляют только тот, который больше всех остальных, запал в душу. Потом из этих романов, выбирают длинный список, но выбирают уже писатели, те самые, что участвовали в этой премии, или побеждали в ней. Это система работает на все 100%. Я не могу сказать, что всех финалистов этой премии, можно читать с удовольствием и дочитывать до конца, но среди них попадаются явные жемчужины русской литературы, которые при другом раскладе, могут остаться навсегда в истории русской классики. И самое удивительное, что эти романы вы не найдете, ни в одном другом списке. Они блистают только в Русском Букере. А поразительнее всего, что порой кажется, что мне, молодому парню из Ташкента, эта премия вызывает интерес больше, чем у большинства пользователей сети. И я объясню почему… Самой популярный русскоязычный сайт для выбора книг, это лайвлиб, в этом нет ничего нового, он первый в гугле и в нем больше всего пользователей. Интересное замечание я сделал, еще в прошлом году, когда пытался найти финалистов этой премии, среди подборок книг на этом сайте, я был уверен, что у такой громкой и престижной премии, будет как минимум несколько подборок с разными дизайнами. И у меня вызвало большое удивление, когда я нашел только одну подборку, которая внезапно перестала обновляться больше четырех лет назад. И я конечно недолго думаю, создал собственный сборник, где обновил всех финалистов и лауреатов до этого года. Ведь всего 5 дней назад, был объявлен короткий список Русского Букера 2017 года. Второе открытие, это то, что финалистов этой премии можно найти, но для этого нужно изрядно повозиться. Например роман «Свидание с Квазимодо», напомню вам, что в том году Мелихов, был очень близок к победе с своим романом – «И нет им воздаяния»; я нашел только в Pdf формате, на сайте журнального зала, и мне пришлось самому сделать распознавание текста, и удалять атрибуты pdf файла с каждой страницы. Для того, чтобы прочесть непосредственно роман «Убить Бобрыкина», мне пришлось найти сайт, где этот роман был выставлен в 8 частях и онлайн формате. Собрать все это в fb2 файл, добавить обложку и залить на флибусту. Чтобы другому интересующемуся, было уже проще и приятнее читать. Если это какой-нибудь новый роман Пелевина, то достать его можно уже через несколько дней в идеальном виде, а чтобы прочесть финалиста такой крутой премии, как Русский Букер, нужно тщательно поискать.
Хватит вступления, хватит про премию, теперь про хорошее, точнее про роман «Убить Бобрыкины». Самое удивительное в этом романе, это его форма, которая очень близка к стихам, к поэме, пьесе, да да, возможно это больная тема, но я снова вижу здесь отличную пьесу. Хотя роман не написан стихами, иногда он наоборот, даже не пытается соблюсти простую рифму. Но порой при чтении одного из диалогов, ты ловишь себя на мысли, что останавливаться нельзя, пока не дочитаешь его до конца, так как он ускоряется, набирает темп и напоминает песню. Пока все не разрушается о суровую реальность, которой в этом романе достаточно. Главные герои живут воспоминаниями и мечтами, они поддерживают инфантильности друг друга, чтобы сбежать от реальности, которая их не устраивает. Пока это не заканчивается для всех страшной «греческой трагедией». Но конечно «Убить Бобрыкина» это роман, в первую очередь про взаимоотношения тираничной матери и замкнутого в себе мальчика, да, именно мальчика, он так и не сможет повзрослеть, хотя его возлюбленная, уже успеет выйти замуж за ненавистного им обоим Бобрыкина, и родить для него девочку. Этот роман больше всего хочется сравнить, не с Венечкой, а скорее с романом «Похороните меня за плинтусом», только здесь больше накала, здесь уже нету борьбы матери и сына; мать уже давно победила, и на протяжении всего романа нам кажется, что она его сломала его с детства, однако окончательный надлом будет совершен в конце романа, после которого уже ничего нельзя будет исправить.
Для меня этот роман, как горькая пилюля правды, после прочтения, ты понимаешь, что не стоит себя вести как герои этого романа, признаюсь, в какие-то моменты, я примерял на себя личины этих героев, и даже иногда сопереживал им, ведь если этого в произведении искусства нет, то тогда для МЕНЯ, это бесполезное произведение. После романа «Убить Бобрыкина» хочется менять свою жизнь, начать действовать и двигаться дальше. Хватит постоянно зацикливаться на прошлом, забывая о настоящем и придумывая будущее. Живи и не убивай Бобрыкина))
На мой взгляд, это сильное произведение, но вряд ли оно колоритнее Заххока. Из 6 финалистов я прочел только троих и пока я ставлю на то, что победит в этом году роман «Заххок» Владимира Медведева.

Поделитесь своим мнением об этой книге, напишите рецензию!

Текст вашей рецензии
Рецензия на книгу Убить Бобрыкина
Оценка: 5  /  4.4
Напалмом жечь сердца людей.
-Что это было, Холмс?
-Русский Букер, Ватсон, бессмысленный и беспощадный.


Мне бы хотелось посмотреть в глаза членам жюри премии. Долгим запоминающим взглядом. И задать всего один вопрос: «А вы читали это?» Что там они говорили о высокой поэтике, достойной Венечки Ерофеева? С «Кысью» не сравнивали? С Шишкинской прозой? Нет? А надо бы, потому что если это к чему и близко, то к «Кыси» и «Взятию Измаила». Так же нечитаемо, уныло, человеконенавистнически, псевдопоэтично. Порнография. Не в смысле хард- или софтпорно, а в том, что это не литература. Что тогда? Топорная стилизация под Сологуба, который достаточно тосклив и мизантропичен, но ученица, как водится, превзошла учителя.

Итак, о чем роман? О том, как маленький человек Саша Шишин (Ардальон Борисович) мечтает убить соседа Бобрыкина, женатого на его большой любви Танечке. Цель - бежать с зазнобой в Австралию. Заодно Саша мечтает убить свою маму. Разными изощренными способами: повесить, задушить велосипедной камерой, зарезать, отравить, уронить сверху что-то тяжелое. Вот не помню, чтобы собирался жечь напалмом и окуривать заманом-зарином-ипритом. Может просто не знает о существовании таких замечательных вещей? И все ради любви, а вы как думали? Но поскольку он такой сам себе недотыкомка, планов громадью не суждено осуществиться.

Жил был маленький мальчик-безотцовщина с мамой, религиозной фанатичкой. Она без возраста, как-бы старуха уже с Сашиного детства. Участие в воспитании сына, кроме окормления (скудного) и одевания-обувания (убогого) сводит к пинкам, тычкам и подзатыльникам в сопровождении нравоучительных библейских притч и самых идиотических суеверий. Автора не заботит, каким образом в одном человеке могут сочетаться воцерквленность с дремучестью, а между тем, религия осуждает суеверия. Но искать в этой книжке правды жизни - напрасные надежды. Для пущего эффекту, речевая характеристика мамы героя наводит на мысли не то об Агафье Лукиной, не то о кликуше-юродивой. Никак не о советской женщине, чья зрелость пришлась на годы брежневского застоя.

Папа, как водится, капитан дальнего плавания, оставил семью до рождения наследника (погиб смертью храбрых, спасая челюскинцев на льдине?; дрейфует в южном полушарии у берегов Австралии?); в финале как-бы спохватившись, что такой сладкий кус мировой литературы остался ненадкусанным, автор вспомнит еще мисс Хэвишем и «Большие надежды». Вообще, она много чего понадкусает и по костям многих любимых произведений покатается-поваляется. Так ить, постмодерн, матушки мои, обязывает ко множественным аллюзиям. Книга разбита на главы, структура которых, за редкими исключениями:
1. тема (чаще всего какая-то из книг, которые всем знакомы);
2. флэшбэк о приключениях Саши и Тани, корреспондирующих с ней;
3. появление матери, которая все портит;
4. появление Бобрыкина, который все окончательно портит
5. Непременный развернутый пассаж о желании убить Бобрыкина. а заодно уж и мать
с подробными планами (см.2 абзац).
6. Письмо Танюши (может быть в начале. в середине или в конце главы). Непременно с обращением: "Милый мой, хороший, любимый Саня", призывом убить Бобрыкина и спасти ее, в основном же занятое тягомотными умилительными воспоминаниями: как плавили свинец, как взорвали термос карбидом, как искали клад за гаражами, как катались с горок.

О письмах Танюши стоит сказать отдельно. Это слезливую квазипоэтичную муть госпожа Николаенко строчит погонными километрами, умудрившись при таких промышленных объемах внедрения героини в беззащитное читательское сознание, не дать о ней представления, кроме: избалованная маленькая стерва. О бессмертной любви Саши Шишина к Танюше тоже стоит сказать. По здравом размышлении - базируется она главным образом на сервелате и клюкве в сахаре, которых мальчик не видит дома, но их всегда вдоволь у зажиточной подружки.

Еще немного о поэтике. Достигается она жуткого качества рифмованной прозой и множественными инверсиями. Автор то ли забыла. то ли не знала, что хорошо удавались последние на русскоязычном пространстве лишь Александру Грину, а в эмиграции Набокову. Который, впрочем, не злоупотреблял приемом, имея в арсенале довольно других выразительных средств.

Знаете, это в традициях русской литературы - смотреть на маленького человека. И любя, ненавидеть, тоже в традициях. Но смотреть, любя, не то же самое, что презрительно насмехаться над его убожеством.

Рецензия на книгу Убить Бобрыкина
Оценка: 5  /  4.4
И страшно, Саша, страшно… не взлететь, не встать, и не открыть глаза...

Я не считаю себя чересчур сентиментальным человеком, и уж точно не западаю на слезливые мелодрамы. Но читая роман "Убить Бобрыкина", мне приходилось время от времени откладывать книгу, часто-часто моргать и проглатывать тугой ком в горле, чтоб прийти в себя. Александра Николаенко - не только мастер поэтического слова (да, хотя роман написан в прозе), но и внимательный, тонкий психолог и большой человеколюб. Много любви.

В украинском языке есть выразительное слово - "божевільний" (сумасшедший), дословно - "свободный, освобожденный богом". Но, как мы видим из книги, далеко не всегда душевный разлад - это внутренняя свобода; возможно, теснее и нет ничего, чем узкая черепная коробка, чем клетка из ребер, в которой бьется запертая живая человеческая душа.
Ну, а теперь по порядку.

Название

Я давно и много слышала о романе "Убить Бобрыкина", но прочитала - совсем недавно, буквально за неделю до вручения автору премии "Русский Букер 2017".
К сожалению, иногда сужу "по одежке", и что-то отталкивающее было для меня в названии романа - такое провинциальное, грязно-детективное, мелкое (конечно, в процессе чтения становится понятен весь смысл этой "угрозы" убийством ), даже фамилия - Бобрыкин - звучит брыкливо, почти ругательно .
То ли дело Шишин...

Главный герой

Щемит в душе от одного только звучания имени главного героя - Саша Шишин ("Шишкин лес" - так иногда называет его ненавистный одноклассник - и правда, в имени слышен шелест, неутихающий шум).

С первых строк главный герой вызывает то ли жалость, то ли нежность, сострадание, чуткое понимание. Или, может, только я таким вижу Шишина, хрупким, беззащитным внешне, растерянным - внутри? Вижу, как дети смеются и пинают ногами его синий мешок со сменкой, как приглашают поиграть в прятки и разбегаются, оставив одного... Как в страшном сне Бобрыкин безжалостно трясет, мнет Шишина и вытряхивает жалкое содержимое его карманов ("ключи и мелочь, стеклышко зеленое, дверная ручка, соль, сахар, спички, фольги кусок..."). Как строгая и суеверная мать лишает ребенка вкусного сервелата в постные дни, как ругает за рассыпанную соль и цедит в чашку разбавленный компот, жалея ягод.

Что-то невыносимо знакомое, близкое... Может быть, я вижу в Шишине себя? Узнаю своего прежнего внутреннего ребенка, никак не взрослеющего, обиженного на всех, никем не понятого, "сворачивающегося в запятую" в страхе, в туманном осознании своей беспомощности, слабости перед большим и враждебным миром?
Александра Николаенко говорила, что написала роман о Человеке, значит, почти о каждом человеке, о каждом из нас.

Другие персонажи

Как раз незадолго до прочтения романа я стала свидетелем малопримечательной городской сцены - в троллейбус вошли двое, мать и взрослый сын. Каждый, наверное, видел такие неразлучные пары: мать - рано постаревшая, седая, изможденная, с лицом, выражающим скорбь и безнадежное отчаяние, и сын - в противоположность ей гладкий и круглолицый, румяный, с безмятежно детскими чертами лица и невразумительной речью, почти лепетом...
И мне подумалось: все тяготы судьбы мать тянет на себе за них двоих, и проживает двойную жизнь - собственную и слабоумного сына, и даже на ее внешности поставлен отпечаток судьбы.

Александра Николанко талантливо показала, как переживают, мыслят, беспокоятся, страдают оба - и юродивый сын, и мать.
Потому я не испытывала предсказуемого отвращения к матери Шишина, несмотря на такие описания:

"Мать была седая, длинная как палка, сердитая, в халате сером, беззубая. Из тапок торчали дырки пальцев с не стриженными желтыми ногтями."


Даже чрезмерная, доходящая до абсурда религиозность матери, предубеждения, вера в вещие сны и бытовые приметы, откровенная глупость и мракобесие, злобность и жадность - все эти черты, искусно изображенные Александрой Николаенко, вызывают жалость и снисхождение. Да, эта женщина подавляет, уничтожает, делает несчастным сына, но не преднамеренно - она, разумеется, желает родному ребенку блага. И скупые, грязные слезы на ее морщинистом лице мы видим неоднократно.

"– Сынок… послушай… Меня послушай, я плохого не желаю, не скажу…
Он вздрогнул. Мучительно, не понимая, с ужасом смотрел на мать, она вертела руки, рукава крутила, закутанная в шаль, безумная старуха, по щекам, как ржавчина из кухонного крана, слезы… Слезы мутные текли.
– Ах, бедный, бедный мой хороший… – и, опустившись рядом, тронула по голове…"


Что же до Тани и Бобрыкина, то они, как второстепенные персонажи, показаны несколько расплывчато и невыразительно.
Бобрыкин-ребенок - нахал, шутник и забияка, против которого дружат неразлучные Саша и Таня. Бобрыкин-взрослый - импозантный, хорошо одетый и уверенный в себе мужчина, который за язвительным словечком в карман не полезет.

"...красивый Бобрыкин ненавистный, в лоснящейся бобровой шапке, белозубый, чернобровый, в широком шарфе, небрежно брошенном за спину"


Таня-ребенок - взбалмошная, но добрая и чуткая девочка, единственный друг застенчивого, даже затурканного Саши. Он просто не мог не полюбить ее всей душой. Таня-взрослая - сдержанная и отстраненная соседка, замужняя женщина и мать. И если сначала ее романтические письма, адресованные Шишину, несколько сбивают с толку, то в конце она ясно дает нам понять:

"– А я люблю его.
– Кого… его?
– Бобрыкина, кого!
– Как это любишь…?
– Так. Люблю, и все."


Мир произведения

Мир произведения - маленький, суженый до жилого дома, до квартиры, за окнами которой - привычный двор, дорога, гаражи.

"Сжигает солнце тень, а к вечеру так тихо во дворе, что кажется звонок велосипедный чудом, и солнце поселилось в стареньком саду"

Мир, скукоженный до болезненного, искаженного сознания Саши Шишина, шаткий, неустойчивый мир, покоящийся на "четырех слонах" - скорбные причитания и нравоучения матери, нежные письма Тани, серость и беспросветность быта, ненависть к Бобрыкину, а "слоны", в свою очередь, опираются на "черепаху" - несчастную, неразделенную детскую любовь.

Сюжет

Среди самый частых и обоснованных нареканий в адрес романа - его бессюжетность, или, вернее, своеобразная зацикленность.
Произведение состоит из 49 глав, которые как деревянные бусинки нанизаны на нить повествования, их можно перебирать одну за другой или читать в произвольном порядке - по сути, каждая из них самостоятельна, каждая - как новый куплет долгой, заунывно-тоскливой песни.

Современный читатель, как мне кажется, избалован острыми и оригинальными сюжетами, как кинозритель - спецэффектами экшенов, он берет в руки книгу, ожидая нетривиальной завязки, вовлекающей в прочтение, интриги и нарастания напряжения, впечатляющей развязки.
Роман Александры Николаенко не только не заигрывает с искушенным читателем, а порой даже издевается над ним, снова и снова, глава за главой показывая одно и то же жутковатое, тоскливое, жалкое бытие персонажей, только чуть-чуть с другого ракурса.

Саша Шишин томится детской несбывшейся любовью, смотрит в окно, комкает в уме воспоминание за воспоминанием, тайком нюхает земляничное мыло, которым пахнет Таня, читает и пишет письмо за письмом, видит страшные сны, выслушивает монотонные предостережения и проклятия матери, но больше всего - страдает от тягостного молчания Тани, которая давно уже вышла замуж и родила дочь, а еще - ненавидит ее мужа, Бобрыкина.
Все это мы видим в каждой главе...

Все это мы видим в настоящей жизни - за редким исключением бытие "маленького человека" не содержит крутых поворотов и головокружительных перемен. День за днем, год за годом со скрипом и стоном крутится одно и тоже колесо.

"И стало, Саша, так. И вечер был, и было утро. И рай был на земле. И человек был в нем, в нетлении бессмертным, для вечного бытья. "В нетлении бессмертным" - думал он, не очень веря матери, что все не тлело"


Неужели можно было сократить, сжать этот сюжет? Нет, это было бы сродни самоубийству ("Удавлюсь" - подумал Шишин" в первой главе) или, в конце концов, к осуществлению изначально задуманного главным героем убийства ненавистного Бобрыкина ("Убей его, любимый, милый мой хороший! Убей Бобрыкина! Убей его, убей!") и матери ("– Убью тебя сейчас. – Убей, – сказала мать")

Но кульминация романа настолько размыта, что позволяет предположить несколько вариантов финала, и один из них, вероятный - все так и остается в жизни Шишина, как было, без явных изменений.

"А вверх по лестнице с газетой поднимался Бобрыкин ненавистный. А вниз по лестнице спускалась мать с ведром."


Форма

Пожалуй, самое "вкусное" в произведении - это великолепный напевный слог, образность, благодаря которой даже уродливые, банальные детали пейзажей и интерьеров видятся красивыми, как сквозь изумрудное бутылочное стеклышко.
Это редкая, устаревшая разговорная речь, такая уместная, как точные и выверенные штрихи на затейливом рисунке.
Это непривычный для прозы ритм, местами неровный, тем самым скрадывающий швы между реальностью и воображением, ритм, который так гипнотизирует читателя, что просто невозможно оторваться от чтения.

Шишин сделал шаг и тут же отступил на шаг, остановившись за спиной ее, чтоб так не пахло близко от волос густых и светлых полем, кленвой осенней, яблоневым садом, летом золотым, корой еловой, листиком у липовой ракушки, сережками ольхи, и кожаным окладом «Оливера Твиста», мороженным за десять в размокшем вафельном стакане, кексом в пудре, пальцами в смоле и одуванчиковым медом. От ослепительной полоски ее крахмального воротничка и узеньких лопаток, крест-накрест стянутых коричневыми крылышками платья на булавке. От плеч ее, от россыпи веснушек, сбегавших с носа по щеке, от теплого дыханья, которое нельзя было поймать и спрятать в узенький карман нелепого пиджачного костюма. От губ, в которых прятался смешок, и глаз, в которых прыгали светлинки; от уголка ресниц и жилки у виска, и завитка, свернувшегося с ухом… Чтобы не щекотало у щеки, не обжигало жаром, пугливым, странным, тайным, внутри не щекотало, не звенело, не прыгало так оглушительно и звонко так-тик-так…
Рецензия на книгу Убить Бобрыкина
Оценка: 0  /  4.4
РОМАН ПАРИСОВ. Реквием по детству из сумерек любви: «Убить Бобрыкина» Саши Николаенко. Полнолунное соло для струны без оркестра

„Абсурд не в человеке и не в мире, но в их совместном присутствии“.

Альберт Камю

А знаете ли, каково это — носить безумие в себе?…

Литература русская примеров много знает, когда душевная болезнь Героя даёт возможность Автору заставить нас по-новому взглянуть на Мир. И Саша Николаенко, задумывая повесть, никак не ожидала, что сам посыл её обяжет к особой форме изложения (свободным ямбом), которая взорвёт классический конфликт «отцы и дети» и приведёт такой неординарный сказ (дай Бог) в финал литературной Премии «Нацбест».

Тем не менее, сопоставления с классикой выглядят в нашем случае притянутыми за уши. У Достоевского (образы Мышкина, Ставрогина) болезненные явления предстают как следствие психической организации героев, «истории духа», почти канонической веры в беса. Сумасшествие гроссмейстера Лужина подаётся Набоковым отстранённо, при этом автор почти не пускает читателя в голову Лужина, дозированно приоткрывая чертоги разума, вводящие нас в глубины гениальности и прогрессирующей паранойи, в то время как николаевский Шишин явлен нам весь, изнутри, почти нараспашку…

Казалось бы, ближайшей аналогией должна быть «Школа для дураков» Саши Соколова, в которой раздвоение личности героя, ученика школы для умственно отсталых детей, помогает воссоздать мир внутренний и внешний в едином, мучительном объеме.

Патологии здесь — это прием: не личность раздваивается, а мир. Мысль: мы менее нормальны, чем герой. Однако несомненно блестящее, невесомое письмо, небрежно комкающее и поток сознания, и прямую, и авторскую речь, и лица повествователей изобилует бессвязными ассоциативными переходами по часто несмысловой, относительной или вообще омонимической смежности (Вета — ветка), которые вдруг дают предлог для немыслимых перескакиваний, «заносов», ухода в свободные отвлечения и экзерсисы, граничащие с лингвистическим эстетством, изощрённым постмодернистским самолюбованием.

С чем сравнивать — так с замечательным рассказом Т.Толстой «Ночь», давшем название одноимённому сборнику. Та же «Мать», только «хорошая»:

„Мамочка лучше знает. Буду слушать Мамочку. Только она знает верную тропку через дебри мира“.

Тот же сынуля, только взрослый совсем, только совсем слабоумный, беспомощный и не социабельный:

„Алексей Петрович хватает, звякает, опрокидывает, … торопливо дышит, спотыкается. Улица. Мрак. Куда идти? Туда? Или сюда?“

Та же несобственно-прямая речь, пропускающая реальность сквозь призму душевной болезни и дающая волю гротесковой амбивалентности:

„У Алексея Петровича свой мир — в голове, настоящий. Там всё можно. А этот, снаружи — дурной, неправильный. И очень трудно запомнить, что хорошо, а что плохо“.

Тот же «побег от матери» — на волю, к Женщинам, про которых столько думается:

„Сейчас догоню, накинусь — посмотрим, что у вас за Ноги такие!“

И что совсем любопытно — те же даже эпистолярные тяготения:

„Белая бумага, острый карандаш… Он всё знает, он понял мир… Молния озаряет мозг Алексея Петровича! Он… записывает только что обретённую истину: «Ночь. Ночь. Ночь. Ночь…»“

Напрашивается и параллель с «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева: и там, и здесь — гипнотическая властность и тотальный контроль со стороны Бабушки/ Матери, их изощрённый вербальный садизм и, соответственно, крайняя затюканность Внука/ Сына.

Однако у Санаева действие, сотканное из детских страхов, линейно и традиционно-реалистично. Здесь же страхи не буквальны — они опосредованы душевной Болезнью, из неведомых, не всегда внятных глубин которой и ведётся речь, благодаря чему Время, мерцая, беспрерывно перетекает само в себя — из прошлого в настоящее, из настоящего — в сослагательное… а действия и предметы обретают особую вневременную аморфность, так что даже знакомое кажется порой иным.

Да, дело здесь прежде всего в неотступно долдонящем, вибрирующем речитативе, задающем завораживающие, гипнотические ритмы, которыми автор заставляет нас видеть Вселенную героя — его маленький мирок.

Воздушной и бестелой, «лунной» литанией, нестрогим ямбом задаётся то особое пространство, что отстранено от мира. Заинтриговавшись несколькими «странными» страницами, приходишь к ясному ощущению: только так — несобственно-прямой речью из самого нутра больного шишинского сознания, заскорузлого и тусклого, — и возможно подобное повествование.

Эта «экспериментальная» форма, владеющая всем текстом и, очевидно, нащупанная автором совершенно интуитивно — несомненная удача. Любая попытка обтесать рассказ, вогнать его в рамки стандартного, «реалистического» изложения событий абсурдна: уходит всякий смысл, ибо действия как такового почти нет.

Есть эфирная и почти атемпоральная взвесь думаний, ощущений, переживаний, воспоминаний Саши Шишина… Почти конец с почти началом почти легко меняются местами, из середины выдернуть кусок — всё будет почти то же… Происходящие события и поступки персонажей настолько буднично-банальны, что осязаемы и наделены значением лишь в том «сумеречном» состоянии сознания героя (и, соответственно, восприятия его читателем), которое и создаётся «бубнежом». Этот трагический накал по-настоящему «держит», и читать это не устаёшь.

Как в калейдоскопе, сложно и причудливо чередуются временные планы. Их несколько.

1. План школьного прошлого — детские воспоминания, осенённые влюблённостью в девочку Таню, которые куда насыщеннее, веселей и ярче сумрачного настоящего.

2. Тусклое же настоящее, омрачённое тяжёлой, докучливой опёкой со стороны Матери, неотступно давит ещё большим ужасом: у повзрослевшей Тани уже есть муж — бывший сокашник Бобрыкин.

„Уныло ныло в шахте, на душе скреблось, и вылезти хотело, закричать и с криком спрятаться за дверь.“ — Вот точная метафора шишинского существования в убогом «сейчас», которого довольно много — «по необходимости», ибо ощущение всегда такое, что будь его воля — жить только б во «вчера» иль во счастливом «завтра»… Настоящее это и даётся соответственно, пунктирно и бесцветно — порою будто и нет его вовсе.

3. Попутные Сашины фантазии, видения и сны, усугубляемые деменцией.

4. И наконец, виртуальное, вневременное, параллельное всему, самое дорогое и главное, обетованное и несбыточное — то, что могло бы быть, но никогда не будет — яркими, мажорными, живыми мазками выбивается оно из общей смурной стилистики в «письмах Тани». Это «город, которого нет», где и Саша, и Таня здоровы, любимы и счастливы…

Воспоминания, явь и мир Сашиных мечт перемежаются резко, беспрестанно, без предупреждения, даже хаотично, как бы механически вторя цепи ассоциаций и чувствований героя.

Они то затейливо переплетаются, то просто плоско льются чередом, всегда попутно и наперекор реальности, начиная уже вполне органично сопутствовать ей — на равных, при этом оставаясь таки разграничимы, соотносимы и внятны, хоть поначалу надо привыкать к чехарде времён и наклонений.

„Цветом без запаха, и запахом без цвета, временем без цели пахнет, — думал (Шишин), сидя у ящика в прихожей на полу. — У времени нет цели. Оно идет, идет, идет куда-то, куда само не знает, стирает все“.

Причины болезни Саша Шишина остаются за кадром, да и нужны ли они нам. Мы получаем мир альтернативным — таким, как видится он ему. Шишин не буйный — он аутист.

При этом видно, что не последнюю роль в его помешательстве сыграла мать, железным словом вбившая в детстве невыбиваемые детские представления об окружающем:

„(Дверь) открывать, не посмотрев в глазок, нельзя, а то зарежут“. „Всегда зажмуривался Шишин, когда не знал, что в ящике почтовом… Засунешь руку, — думал он, — а там вдруг кошка, например, сидит. Возьмет и тяпнет“.

В шишинском сне Бобрыкин вытряхает из Шишина: „ключи и мелочь, стеклышко зеленое, дверная ручка, соль, сахар, спички, фольги кусок, и пара марок, билет счастливый если бы не лишний правый ноль, который можно оторвать…“ — и по набору содержимого карманов мы уже представляем то, что занимает Шишина в жизни: это уровень ребёнка шестого-седьмого класса. Это контур без выхода, сообщающий читателю гнетущее чувство полной безнадёги, не смогший не привести в оконцовке к трагическому финалу.

Шишин сам по себе довольно чёрно-бел и вообще «выхолощен», это такой пассивный регистратор, вместилище неадекватных реакций, грёз и воспоминаний. Его как личность еле слышно, он почти никакой даже в детстве, и невольно задаёшься вопросом: за что же с ним так водится и возится Таня, опекает его, защищает его ото всех? Неужто детская любовь?… иль жалость — из осознания некоего соседского долга?… или таки патологическая шишинская упёртость, такая честная и чистая, непобедимая и дремучая буквальность понимания жизни — в противовес окружающей беспринципности?! („Танюша видела, как все мешком играли, моим мешком играли, не смеялась, одна из них из всех, из них из всех одна. А я смеялся, чтобы думали, что я смеюсь», — подумал он.“)

Замечательной метафорой невозможности найти себя с окружающими и — как следствие, мертвенного одиночества повисла сцена с игрой в прятки с одноклассниками, когда все разбежались — и давно забыли о «водящем» герое:

„Сумерки стекали синими тенями, прятались за шторы… и метроном стучал на Танином рояле, как будто в сердце этот метроном стучал. Он подождал еще, и, не дождавшись, сам сорвал повязку. Сорвав ее, остался в той же темноте“. (Конец главы, — Р.Б.)

Остаётся удивляться, как автору удалось проникнуть в закоулистую хмурь искорёженной психики. С самого начала внутренние реплики героя, строение фраз, странная вывернутая сочетаемость слов вводят нас в замкнутое, очень избирательное пространство его сумеречного мира.

«Удавлюсь!» — подумал Шишин, и за веревкой в хозяйственный пошел… — Только денег дай мне, у меня нет их… И испугался посредине, что светофор переключится, все поедут, и его раздавит насмерть… «Скипидар…» — прочтя, подумал он, он так любил прочтя подумать, что прочел…» Действия даются непосредственно его языком, под его углом зрения. «Следы не отставали. Следом шли».

Приведу цитатно несколько мастерски поданных зримых симптомов шишинского помешательства. Невероятная тугость, вязкость еле шевелящегося сонного думания, которым Шишин воспринимает окружающее:

„А если земляничного не будет, дегтярного купить? — И Шишин посмотрел на мать довольный, радуясь, что вспомнил слово, которое все время забывал. — «Дегтя-я-рное…» «Дег-тя-рное…» — подумал, и, подумав, вспомнил, что вспомнил все не то, о чем забыл“. „День встретил незаметный, хмурый. «Вчерашний», — догадался он“.

Шизофрения, явная раздвоенность самоощущения, отрыв от объекта: «Душить меня пошел», — с тоской подумал Шишин, в спину Бобрыкину толкаясь взглядом… „— Сокровища… — предположила Таня… (Из воспоминаний, — Р. Б.) — Не слушай эту тварь! — сказала мать.“ (Из настоящего, — Р. Б.)

Как свойство раздвоенной психики, дозированная интенсивность эмоции:

«Мразь…» — подумал Шишин, уже совсем тихонько. Он всегда старался думать тихо-тихо, если лицом к лицу оказывался с тем, о ком подумал он».

Наделённость своей, особой, одному лишь Шишину ясной сущностью и значением привычных предметов, событий, явлений.

„… За мною черный-черный, страшный-страшный грузовик приедет… нам не оставляя, в нас не оставляя никого…“

Отсутствие смыслоразличения. Продавцы в магазине у него «как китайцы, на одно лицо, … из тех, которые всегда везде шумят».

Названия «молчаливых томов на полках» видятся им однородным ляпом, и сразу вспоминается механическое перечисление разнокалиберных названий давно отмерших книг в толстовской «Кыси». „Ведущая «Маяк» протягивая буквы, новости читала. «И днем такие были, — думал Шишин. — И всегда“. Главное (смысловое) и фоновое воспринимается целым, сливаясь в единый комок:

„Перекрестись мне, ну! — … и с непокрытой головой перекрестился он на черные кресты, на воронье сидевшее на них…» В одном ряду — и субъект, и объект — и мать, и то, от чего она предостерегает: свои покупки прячет Саша в нижний ящик «от моли с матерью»“.

Увязание в детстве, неспособность к «нормальному», поступательному умственному развитию.

«Он не любил, чтобы по лестнице носили мебель люди в синем … Вообще, чтоб люди были. «Совсем не надо их»».

Одномерность окружающего, его осмысленность лишь по отношению к себе:

„… Паук полз вниз при матери, но Шишина заметив, вверх пополз, к копченому углу над образами, скрылся“.

Неожиданная, впопад, «афористичность», казалось бы, пустой и плоской досужей мысли:

„Когда не знаешь что искать, то проще находить, а если знаешь, то хоть тресни не найдешь“, — подумал, и старенькую варежку найдя, прижал к лицу“. „… Когда чего не загадаешь только Дед Морозу, а он одни конфеты только в сундучках дает…“

Своими, самобытными словами ворочает Саша неподатливые мысли в голове. «Га-ра-жи…» — думает он «в складку», и улыбается себе, «что подумать вышло в складку у него.» Он «заворачивается в сон» поглубже, а проснувшись, «пальцем помогает влезть ноге в «запять»… И даже опечаткам и неправильностям в тексте — веришь: то же Шишин — ему простительно и можно.

Однако отдадим должное Шишину-человеку. Если бы не гнёт Матери да неизвестные нам обстоятельства, кто знает, каким вдумчивым, глубоким, пусть и слишком устремлённым в себя молодым человеком стал бы Саша. Подчас его, героя, мысли и поступки — это и разговоры со смертью. Как интроверт, а не умалишённый, упорно-подспудно пытается Саша постичь суть явлений, нащупать эту грань, понять тот переход — то в полуживых бабочке и майском жуке, то в мёртвом мальчике, которого выносят из воды…

Но вот «под самым козырьком опасным Шишину» встречается ему „Бобрыкин ненавистный, ненавистный“ — сосед, старый школьный товарищ и мучитель, активный экстраверт, удачливый соперник и полнейший антипод, при единой мысли о котором вскипает всё внутри, а взглядом желается тому самому козырьку на него упасть… „Шишин зло, угрюмо на высокого, красивого Бобрыкина смотрел… женатого на Тане, похожего в пальто на Ланового и… ненавидел, ненавидел, ненавидел…“ „Здоров чихать, брателло! Пей скипидар, ты нужен людям! — сказал Бобрыкин ненавистный… и к Шишину неторопливо, усмехаясь, пошел, чтоб отобрать письмо и камерой велосипедной задушить его…“ — Бобрыкину лишь бы чего сморозить поувесистей, а Шишину его бы заподозрить во всех грехах.

На самом деле здесь, в этой вроде как незначащей реплике весь Бобрыкин и есть — самоуверенный, насмешливый, бездумный, не лезущий в карман за словом, поверхностный и громогласный, одним бесцеремонным появлением своим обрушивающий в шишинском сознании все его хрупкие самотканные замки, не желающий и задумываться, сколь Шишину они важны, воспринимающий его лишь как дурачка:

„Здорово, Брут! Кого зарезал? — спросил Бобрыкин ненавистный, из кухни появляясь с пирожком, и, с ужасом отдернув руку, Шишин выронил стекло. Оно на миг блеснуло зубом изумрудным и погасло. Мир погас“.

Вообще Бобрыкин, которого мы видим очень эпизодически и лишь предвзятым взглядом Саши, находится где-то за пределом плоскости рассказа, в ином измерении. Он непересекаем с Сашей и нам представлен лишь как нечто жёстко антагонистичное ему. Тем интересней представляется название романа: то, что мы ненавидим, не так нам страшно может оказаться, как те, кого мы любим.

«А хорошо бывает, только если Таня…» — вот она, жизнь, вот соль всего сущего вокруг! „В лисьей шубке, в шарфике вишневом вышла из-под арки Таня. «Таня…, — прошептало сердце, — Таня! Таня-Таня! Та-ня!» Застучало … выпрыгнуло, полетело, на рябине стряхивая снеговые перья, кося веселым глазом закрутилось воробьем. — Привет! — сказала Таня, варежкой махнула и прошла…“

Многочисленные и счастливые Сашины воспоминания — все о том, насколько в детстве были дружны они с Танюшей, ласковой и верной. В отличие от погодок и одноклассников, обижавших Сашу, видела она в нём что-то особенное — потому и не предавала, и опекала всячески…

„— А хочешь… поцелую? — Он остановился. Лопнул воздух. И всхлипнув, задохнулся в да…“

Да вот повзрослела рано Таня, влюбилась зачем-то в Бобрыкина, а Санька так и остался — там, позади, в детстве… Саша гуляет с варежкой на поводке, на пёсика похожей, две ладные фигурки кружатся в танце на катке, и не столь важно уже даже, «тогда» это или «теперь», так как судьба одной из них предрешена…

«— Тяф-тяф-тяф… Он поднял варежку повыше, надел, и, поднеся к одной из двух фигурок, схватил и, сжав в кулак, держал до дома, пока фигурка в Варежке не задохнулась».

О настоящей же, теперешней, Тане мы не знаем почти ничего — кроме того, что у неё есть дочка Оля… Кроме безличного «привет», кидаемого равнодушно, мы ничего почти не слышим от неё. И в этой её для Саши неуловимости, небытии её в настоящем — завязь трагической развязки:

„Стояла Таня у стены кирпичной, укрытая цветами. Он подошел, обнял ее за плечи, и долго жадными губами влажную душистую родную целовал кору“.

И всё же, если говорить о персонажах, безоговорочно сильнейший в романе — несгибаемый, монументально вылепленный образ Матери.

Домостроевскими представлениями о быте и жизни вообще, зашоренной набожностью, косной и воинствующей, нависает неизбывно и гнетуще этот жупел над сыном, давя в нём всякие зачатки личности.

Вот она вся — здесь:

„— Себя обманываешь, не меня, — вздохнула мать, — микробов не обманешь. Все в рот залезут: и стафилококк, и цепень, слизни, трихопады — все! И будут кашу кушать. Кашу и тебя! — и руки за спиной сложив фашистом, чеканя шаг прошла к окну“.

Саша обречён на тяжёлое, рутинное и болезненное сосуществование с этим всеподавляющим, всевидящим оком, диктату которого он силится противиться как может: замыливает мыло до обмылка, чтобы подольше побыть в ванной, переставляет тапки у кровати, довольный, что не так, как мать велит… Но Мать всегда везде, даже в отсутствие своё.

„… Если выйдет очень уж длиннее, то мать ему устроит. «Устрою! Вот увидишь!» — в голове пообещала мать, и Шишин оглянулся, на окно. В окне стояла мать“.

И ведь не то чтобы она какая фурия: мать, видно, искренне добра желает сыну — по-своему, как Бабка внуку в повести Санаева. А как заботливо «оберегает», огораживает она его от Тани на протяжении всего романа!

„— Унес Господь пиявку, — сказала с облегченьем мать, соль убрала в буфет… (после ухода Тани, — Р. Б.) Соль, да хлеб, из дома — счастье прочь. По коробочку вынесет дотла, и плюнет в душу. А я добра тебе хочу!“

И тем естественней её «обратная», как бы спонтанно покаянная, самоуничижительная реакция, показанная в одной лишь сильной фразе:

„— Так топором бы, Саша… за тварь свою, да топором по голове… — сказала еле слышно, головой тряся…“ Эх, понимает мать Сашину любовь, свою вину и то, чего лишает она его — да поделать, вишь, с собою ничего не может.

Характер Матери дополняет замечательный язык, на котором она говорит. Нарочно некоторые перлы придумать вряд ли можно, на ровном месте не создать, и остаётся лишь гадать, как автор так проникла в персонажа. Будто «с нутрей» народных, далевских закромов, своеобычно и причудливо — но ведь и органично же! — выходят дивные несловарные слова:

„Стой смирно, не чертись!“ „Глаза! — велела мать. — Смотри — наволосит в ослепь!“ „Из горя — в радь. А у тебя же, идол, все наоборот, все наизнань! Все врать назадь!…“ „— А ну, иди сюда, говня! — иссвету белого сказала мать… и, выворачивая рукава, как с волка мясь, мать (…) говорила: „Тварь такая! Творь какая! Ходи, ходи, ходи теперь гольем…“ „Селедочки еще купи. Посолимся, сынок. Сегодня можно, Праздник…“

И лишь наедине с любимым земляничным мылом, которое пахнет Таней, да клочками бумаги — её «письмами» к нему, которые мать «не велит» читать — Шишин как-то живёт и дышит.

„Задушу ее, чтоб письма мне Танюшины читать давала…“ „Опять?! — спросила мать, заметив, что Шишин под рукав чего-то спрятал, — давай сюда! А ну! — Он протянул листок, и, скомкав, опустила мать письмо в карман халата, и вышла, хлопнув дверь“.

«Письма Тани» — это особый, отдельный, если не главный герой романа. Письма Тани — это повисший вне времени-пространства, расцветший пышным цветом слепок несбывшихся Сашиных чаяний, воображаемых им потенциальных Таниных проекций, это его письма о том, что слышать хочет он, написанные так, как он хотел бы видеть их от неё.

Письма Тани писаны ему, нормальному им же — но как бы здоровым, чувствующим и любящим. Иным. (Никто ведь и не знает, какой бы Саша был нормальный и как могло у них сложиться…) Письма Тани живут своею жизнью на серебристом облачке, посылая печальную улыбку убогому настоящему, серой тупой повседневности. Письма Тани заполняют дивной жизнеутверждающей музыкой вакуум их невозможной, несложившейся истории. Письма Тани — это голая Надежда, единственное, что удерживает Шишина в этом мире.

Человеком он живет только в её письмах и её письмами.

В плане сюжетном и концептуальном — ярчайшая находка автора.

При этом чисто, скажем, «технически» неясно остаётся, как косноязычный Саша «пишет» или пусть даже воображаемо слагает в ущербном сознании столь органично, правильно и с чувством ложащиеся на душу слова:

„А помнишь, Сашка, как в детстве мы с тобой любили зиму?… Как ели снег! Какой был вкусный снег! Невероятно, Сашка… Как прилипал язык к замку, когда играли, у кого прилипнет крепче… Вот же дураки!“

Посредством этих писем Таня всё время, ежедневно как бы «здесь», с ним, всецело в его власти, сейчас живёт с ним его жизнью и, как лучший друг, советует, что делать — но то и так, как того хочет Саша…

„Здравствуй, мой хороший, мой родной, любимый Саша! Как твоя рука? Боюсь, что ты забудешь перекисью водорода продезинфицировать порезы и йодом смазать их. Ты береги себя, родной, любимый, береги себя!“

Образно и убедительно являют письма даже мелкие детали нынешнего шишинского мира — в подробностях, которых Таня скорей всего не может знать:

„Свист становился тише, глуше, только ветер теперь шумел в ушах моих и под ногами, как в прихожей вашей постеленные газеты, шелестела тусклая листва“.

И вдруг — переход от детства к настоящему, стремительный и печальный… как бы опомнившись от ностальгического наваждения, вынужденно «возвращается» Таня обратно, в свою теперешнюю жизнь:

„Ты досчитаешь до десьти, лицом в углу, а где тут спрячешься, когда как жук в коробке? … Еще не спряталась. Уже не спрячусь. Вот и мои пришли. Твоя Т.Б“.

Сверяя впечатления свои о текущих событиях с «Таней», Шишин дрейфует в сторону своих же инстинктивно-безотчётных побуждений. Всю свою ненависть к очевидному виновнику реального положения дел, Бобрыкину, транслирует он «Тане», и та всё определённей, всё прямее начинает подталкивать нашего героя к убийству своего «опостылевшего» мужа:

„Его глаза меня пугают. Он мне никто, ничто… Мое проклятье, мои разбитые надежды, мой скомканный бумажный самолет. Моя чудовищная, страшная ошибка. Мое — Ничто“. „… И хоть бы ты, родной, крысиным ядом, что ли, отравил его!… Бобрыкина отравишь, и будет все, как в детстве мы с тобой мечтали — клад наш отыщем и в Австралию поедем, станем жить“.

Наступает кульминация. На помойке, куда переезжающие на другой адрес Бобрыкин с Таней сносят всё ненужное, Саша находит коробку, а в ней „… винтики, катушки, пуговки, кусок смолы янтарной, шурупы, гаечки … и письма, письма, письма… От Саши Шишина… Для Тани… 5 «Б», 6, 7, 8, 9 «Б», 10… Улица Свободы. 23“.

И, собственно, не ясно и не важно, понимает ли в этот момент Саня, что все — какие-никакие — все что ни есть, но письма были к ней — его, а не наоборот… и уже не важно, что дальше слышит Саня шёпоты гостей, „которые у матери висели в шкафе, на деревянных вешалках с крючками, не раздеваясь, как пришли, давно“ (! — Р. Б.), что сам кидается переезжать в Австралию, выталкивает стол, копилку разбивает, где денег много — «хватит на всю жизнь»… потому что исход уже решён: в последней серии Таня, собрав остатки нежности, целует Саню в утешенье на прощанье, и только в этот миг Саня осознаёт, что «всё».

„— А ты взяла зубную щетку, Таня? Сахар, соль и спички? — Взяла, — молчала Таня“.

Безумие наступает там, где человек перестает видеть язык общения с миром. Этот мотив — «выйти из игры», чтобы спастись — проглядывается и у Набокова, и у Достоевского. Единственной нитью, связывающей Шишина с миром и с каким-либо смыслом вообще, была придуманная им Таня. Саша «выходит» по-своему — подспудно ища выход из затхлого своего повседневья и вдруг осознав несоответствие придуманной Тани Тане реальной, он обрубает эту нить, убивая Таню и с ней единственный смысл существования.

Конец Шишина — это конец Надежды, конец Детства с приходом Знания:

Мялку вынимаю, начинаю мять.
Кого не понимаю — Не надо понимать.
То если подумаешь, что-нибудь поймёшь,
Не только мялку вытащишь — а схватишься за нож!
Олег Григорьев

Мне лично как читателю не хватило в конце некоего всплеска, акцента, расширения: всё та же стелется ноющая безысходность до самого конца — в общей мелодике романа.

Ещё несколько слов о языке. Порою кажется, он прост, но в своей вязи он настолько удивителен, что искренне завидуешь умению автора двигать нечто из ничего… Важное достижение Николаенко — безвремённость. Настоящее в прошлом. Совершенная свобода обращения со снами-явью, грёзами-желаемым, где прошлое и настоящее неотделимы в мире героя, перемежаясь в сложной паутине. Которой — веришь.

Окказионализмы, искрящие в контекстах, особенности авторской орфографии, даже чаянные или нечаянные ошибки, даже нестандартное — потенциально возможное, но по нормам неправильное употребление падежного управления — здесь естественно работает на образ, гармонирует с ним, заставляет поверить как в существование особого идиолекта внутри Шишина, так и в природную самость материнской суровости:

„… хотелось ввыть, и вывовать все это. И, вывовав, захохотать…“ „… чешись, как пся во всях! — и доставать репьев не стала…“ „Шишин встал, под матерью пошел к окну…“

Литературные реминисценции отсутствуют, да и откуда им взяться при столь намеренно специфичном языке и нестандартном герое, и тем неожиданнее и забавней вдруг своеобразно бытовое развитие знаменитого стихотворения, ещё раз свидетельствующее о свободе обращения с языком и контекстом:

„… Свеча горела на столе, свеча горела… Она сказала: «Пастернак», и Шишин вспомнил, что пастернак тушила мать на чугуне, с фасолью. Он пастернака не любил, фасоль и брюкву, и даже если посыпают верх моченой клюквой“.

Замечательна и находка переклички первой главы с последней, когда Шишин вновь выходит в магазин «за верёвкой» — уже совсем с другим смыслом и настроением.

Интересны детали быта — это всё легко узнаваемые старшим читателем реминисценции позднего застоя или первой послеперестроечной поры, создающие фоновый привкус затхловатого уютного «совочка»: лимонные дольки, клюква в пудре, пистолет из Союзпечати…

„Ревит… я так любила: мне мама даст, я подержу во рту, где желтым сладко, а беленьким выплевываю на пол, за кровать…“

Пейзаж у Саши Соколова, особенно в романе «Между собакой и волком», выскакивает этакими дикими петухами из-под сапог, переворачивается мерзлым колодцем в глазах утопленника, полосками огня вдруг проносится через неумеренную шевелюру романа. Здесь же пейзажи тоже играют свою роль, они «больны, пусты» и колки, как «водолазки» — такие «полудни», тягучие и бессмысленные…

„На сером серым март дорисовывал февраль“. „Березовой метлой знакомый дворник гнал по тротуару облачные пыли, и ртутью собирались в прошлогодних листьях катушки дождя“. „За голубятней старой небо порвалось, и раскололось желтым, плюнуло в лицо, как будто скорлупа разбилась“.

В заключение хотелось бы поспорить с уважаемым Даниэлем Орловым, выдвинувшим роман на Нацбест. Таки сложно заподозрить Николаенко в фантазиях на тему «Электры» или «Царя Эдипа» — нормальный современный литератор вряд ли будет отталкиваться от столь дремучей трагедийной классики, даже осилив труды Софокла.

Не спешил бы также сравнивать «Шишина» с «Веничкой» Ерофеева — и задачи, и язык очень различны. Да, у Николаенко именно «самая корневая проза», «в лучшем смысле «экспериментальная» — то есть: глубоко камерная, «нутряная», «личностная», писаная на едином дыхании, льющейся из души внутренней музыкой — потому и идеально соответствующая задуманному…

Но абсолютно уверен, что выбор языковых средств здесь совершенно интуитивен и обусловлен авторским восторженным наитием, а никак не навеян древнегреческой традицией.

И ещё смею отметить, что и слог, и манера, и идея романа неразрывно связаны с самой личностью автора — по меткому определению литератора и рокера Ингвара Короткова, не солнечной, но «лунной».

„Потому что все горести мира она преломляет в себе, страдает за всех и скорбит за всех. Зато она умеет радоваться, светло и запойно. На стыке, на грани…“

Рецензия на книгу Убить Бобрыкина
Оценка: 4  /  4.4
И да и нет :)

Чем понравилась книга. Интересным приемом - непривычным расположением слов в предложении - автор легко и просто показывает, как отличается внутренний мир и логика больного на голову человека. Особое удовольствие читать письма "Тани" - сначала ощущение, что их реально писала Таня, они куда более складным языком написаны. Но потом вдруг понимаешь - герой писал их сам. И так как эта любовь - самое лучшее, что у него есть, его душа, то письма складнее, хотя и в них прорывается вот этот ломаный стиль изложения. Искренне. Трогательно. Горько. Слезу выжимает.
И тут могу сказать, чем книга не понравилась. Безысходностью. Написано в "лучших" традициях русской литературы - все плохо, а будет еще хуже. Да, проблема обозначена. Не такой, "другой", больной человек, не нужный никому кроме мамы. Что с ним будет после смерти мамы?
Но лично мне мало обозначения проблемы. Да, хорошо, что об этом написали. Но хотелось бы хотя бы намека на то, что делать, как решать такие проблемы. Короче, лично мне не хватило капельки позитива.
Однако, книга хороша. Рекомендовать буду (избирательно, подруге с таким же ребенком не буду, ей и так не сладко), перечитывать - нет. Тяжело. Читается легко, но потом на сердце тяжело.

У вас есть ссылка на рецензию критика?

350 день
вызова
Я прочитаюкниг Принять вызов