Жернова войны
Теперь я один. Один со своей бедой и своей несчастной любовью. Впервые я так безысходно чувствую нелепую свою беспомощность в этих огромных жерновах войны, что со страшной силой перемалывают тысячи людских жизней и уже дошли до моей…
Мне сложно решить, какую оценку поставить данному произведению, так как, с одной стороны, оно поднимает трагичную тему гибели людей на войне, то, как резко обрываются все надежды на возвращение домой, как дети остаются сиротами, а жены не дожидаются своих мужей, а с другой стороны, кажется, что подобную историю об артеллеристах, их смертельных сутках в окопе, окружённом врагами, и о любви к санитарке, я уже читала ( Юрий Бондарев - Горячий снег , хоть и написан позднее, был мною прочитан ранее). Больно читать о надеждах воинов на скорейший мир, о мечтах про то, что это - последняя война и больше подобное не повторится, видеть гибель героев, а так же то, что враги не только те, кто по ту сторону окопов, но и встречаются среди своих (а у противника-немца тоже есть мать и правительство, что шлет на убой своих граждан).
— Только и радости, как подумаешь: эта война уже последняя. Довоюем, и баста. Второй такой не будет. Не должно быть! Сам я готов на все. Но чтобы в последний раз. Чтобы детям не пришлось хлебать все то же хлебово.
— Ага, припекло, чертов фриц! — говорю я со злостью и поддеваю его сапогом в бок, чтобы отодвинуть подальше.
Люся недовольно вскидывает на меня строгие глаза: — Зачем так? Умирает ведь! «Черт с ним, что умирает, — думаю я. — А сколько наших умерло — вон Желтых, Панасюк, Попов, умирает Лукьянов; может, кого-то из них убил именно этот фашист. Он и ему подобные залили всю землю кровью, украли у нас молодость, страданием переполнили наши души…» Люся, однако, с какой-то непонятной мне терпимостью берет немца под мышки, немного оттаскивает и кладет рядом с Поповым.
Как это просто, но я никогда не думал, что у моего врага вдруг окажется мать, опечаленная пожилая женщина, которая так неожиданно встанет меж нами. Она любит его, последнего, и, видно, как всякая мать, полна опасений, чтобы не случилось то самое худшее, что случается на войне. Понятно, она родила его, вырастила, радовалась его первым шагам и первым словам… Заботилась, чтобы он хорошо учился, не имел двоек и чтобы не простуживался, не болел, не попал в беду. Так же, как и моя, и Люсина, и Попова, и Лукьянова, как миллионы матерей на земле. И может, он хороший сын, и любит ее, и еще любит эту девушку. Так что же выходит? Неужто он добрый, покладистый парень? И убил Попова, Желтых, Панасюка, ранил Лукьянова? Нет! Он фашист! Сволочь! Он тоже продал Гитлеру душу. Он враг. Иначе зачем он пришел сюда? Я хочу быть злым, злость придает силы, но я теряю ее, потому что устал, обалдел и чего-то не могу понять. Погибают наши, немцы, гибнут молодые и старые, порядочные и подлые. Что же это такое? До каких пор? Мне опять хочется закричать, завыть, страшно выругаться…
Василь Быков пишет проникновенно, показывает различные характеры, как в опасной ситуации по-разному ведут себя люди.
Другой, суровой и беспокойной жизнью живет теперь моя Беларусь, непокоренная, героическая, славная многотрудными делами тысяч своих сражающихся и павших сынов. И я всегда ношу в себе молчаливую гордость за них, скромных моих земляков, и знаю, что я в большом неоплатном долгу перед моей землей и моим многострадальным народом. Но я только солдат, — видимо, час не пробил еще, и я жду, терпеливо и долго.
Или Гитлер тебя, или ты его. Только мне все думается: неужели и моим детям без отца расти?
— Слушай! — приподнимается Лешка. — Вот ты говоришь, воина, война! Гитлер! А ты подумал, кто ты до войны был? Ну кто? Рядовой колхозник! Быкам хвосты крутил, кизяки голыми ногами месил. Точно? Ну? — Ну и что? — настораживается Желтых. — А то. Был ты ничто. А теперь? Погляди, кем тебя война сделала. Старший сержант. Командир орудия. Кавалер ордена Отечественной войны, трех медалей «За отвагу», член партии. — Вот сказал! — язвительно удивляется Желтых. — Кавалер! Знаешь ли ты — у моего отца крестов было больше, чем у меня медалей, и что? А то — кавалер! — зло кряхтит на бруствере Желтых. — Ерунда! — объявляет Лешка, беззаботно потягиваясь на траве. — Моя правда! — Правда! Я все медали отдал бы, только б детей сберечь. А то если до нового года война не кончится — старший мой, Дмитрий, пойдет. Восемнадцать лет парню. Попадет в пехоту, и что думаешь? Молодое, зеленое — в первом же бою и сложит голову. Не пожив, не познав. А ты — «медали»! Хорошо тебе, холостяку, ни кола ни двора, сам себе голова. А тут четверо дома!
Война, говорят, академия. — Академия! Сам вот сперва пройди эту академию, а потом говори. — Ерунда! Воюют же хлопцы. И девки даже. Вон Люська, например. Чем она хуже? — Ну и что же? Думаешь, правильно это? Легко ей, девчонке, среди таких вот, как ты… бугаев?
Крикливая властность Желтых, как ни странно, успокаивает. Кажется, если командир здесь, плохого не случится, он учтет все, скомандует, спасет, нам — только повиноваться.
— Не берет! Дьявол им в глотку! Бей по гусеницам, по гусеницам огонь!
Потом Задорожный вскрикивает: — Сматываться! Давай скорей! Ну! Вот когда исчезла у него всегдашняя нагловатая самоуверенность, вот и струсил он, этот наш хваленый смельчак. На его гладком лице испуг, глаза бегают, и он даже не пытается овладеть собой. Мы, однако, молчим.
— Лозняк, помнить надо! Желтых погибай — помни! Лукьян погибай — помни! Солдат погибай — помни! Гляди — и все помни! Век помни!
Он отворачивается, вытирает лицо рукавом и спокойно добавляет:
— Пушка помирал. Автомат бери, гранат бери, нож бери… Да, дошла очередь до автоматов, ножей и гранат — я это чувствую. Пушечка послужила нам, и неплохо, но все же кончилась ее служба.
Все эти долгие месяцы я мечтал об одном: только бы дорваться до немцев! И вот дорвался! Как все это сложно и трудно! На сколько же фронтов надо бороться — и с врагами, и с разной сволочью рядом, наконец, с собой. Сколько побед надо одержать, чтобы они сложились в ту, что будет написана с большой буквы? Как мало одной решимости, добрых намерений и сколько еще надо силы! Земля моя родная, люди мои добрые, дайте мне эту силу! Мне она так нужна теперь, и больше ее просить не у кого.
Совсем новое, никогда прежде не испытанное чувство гнева охватывает меня. За все долгое время этой страшной войны я не думал об этом, не мог представить себе ничего подобного. С восхищением и завистью я глядел на каждого фронтовика, но вот бывают, видно, и такие. И пусть бы сделал это кто-нибудь из пугливых, хотя бы тот самый Лукьянов, но Задорожный? Почему он поступил так? Гад, за это его надо судить. Хотя как судить, он ведь ранен! Вот и возьми его голыми руками.
Писатель рисует неоднозначных персонажей, например, бывшего военнопленного, самовольно сдавшегося в плен немцам, сломленного лагерной жизнью, но питающего надежду, что сможет что-то исправить, доказать что-то себе и другим. Или бывший детдомовец, за избиение пленного немца побывавший в штрафбате, которому некому писать и некуда возвращаться, который мучается от ревности и готов броситься на соперника, но при этом не он становится предателем.
Вообще, возможно, тут слишком много положительных персонажей на квадратный метр окопа, но мы знаем их лишь с одной стороны - трус или герой, готов сложить голову, лишь бы не дать прорваться немцам, бить их, несмотря на то, что шансов уцелеть не остаётся или же сбежать, обмануть, предать товарищей ради спасения собственной жизни.
Интересен и финал данного произведения: что ждет главного героя, сможет ли он выжить?
Подводя итог, вряд ли можно назвать данную повесть выдающейся, но если хочется почитать что-то небольшого объёма на военную тему, то данное произведение вполне подходит.
68 понравилось
