Цитаты из книги Воспоминания террориста. Конь бледный. Конь вороной

Покойный генерал Алексеев ссорился с покойным генералом Корниловым, а ведь генерал Корнилов и генерал Алексеев были достойнейшие и честнейшие русские люди. Позже были уже не ссоры. Позже генерал Врангель обвинял генерала Деникина. Генерал Слащев обвинял генерала Врангеля. Адмирал Колчак настаивал, чтобы генерал Деникин признал его Всероссийским Правителем. Генерал Юденич приписывал свою неудачу генералу Деникину и т.д. Даже маленькие генералы и те постоянно «подсиживали» друг друга. Что это - борьба за родину и свободу?

Или хотя бы борьба политических, непримиримых по существу направлений? Или это просто-напросто обнаженнейшая борьба за власть? Генерал Юденич желает первым войти в Петроград, генерал Деникин желает того же, адмирал Колчак желает того же.

Я помню, в 1919 г., когда генерал Юденич подходил к Петрограду и зашла речь о возможной помощи ему финляндскими войсками, министр генерала Деникина, С.Д.Сазонов, оспаривал Финляндскую интервенцию. Он оспаривал ее, говоря, что не сегодня завтра генерал Деникин будет в Москве, а значит, и в Петрограде. Но ведь разницы для России между генералами Деникиным и Юденичем и даже адмиралом Колчаком, в сущности, не было никакой.

Итак, боролись между собой партии, боролись между собой отдельные люди. Боролись за власть. Не только боролись - продолжают бороться и до сих пор. Борьба эта заслуживает негодования. Она, однако, прекратится только тогда, когда мы все, правые и левые, монархисты, республиканцы и социалисты, поймем, что мы не хозяева, а слуги России, и, поняв это, будем бороться не за свою партийную или личную власть, а за власть русского трудового, смиренного и великого народа. Но поймем ли мы это? Или нам, эмигрантам, суждено повторить опыт польской эмиграции 30-х годов, когда немногие самоотверженно отдавали жизнь за родину и свободу, а большинство спорило и яростно боролось между собой?

Ища опоры в различных классах, социалисты-революционеры и программу свою приспосабливали к различным классовым интересам. При Николае II эти внутренние противоречия мало бросались в глаза, ибо партия социалистов-революционеров являлась прежде всего партией боевой, своего рода ударной группой против самодержавия. Ныне каждому ясно, что партия интересы крестьян отражает несовершенно, ибо стоит на точке зрения «социализации» земли, глубоко чуждой крестьянину-собственнику; что интересы городского пролетариата представлены гораздо полнее в программе партии социал-демократической; что буржуазия, даже мелкая, не может не замечать смешения ее интересов с интересами рабочего класса; что интеллигенция, как было сказано выше, почти уничтожена и потому сколько-нибудь серьезной опорой служить не может.

Отсюда ясно, что если партия социалистов-революционеров не хочет выродиться, подобно кадетам, в партию исключительно эмигрантскую и желает восстановить свое былое влияние на население, она должна пересмотреть свою программу и в этой программе попытаться отразить интересы одного только класса. Какого? Конечно, крестьян. Но, становясь на крестьянскую точку зрения, необходимо, во первых, признать безоговорочно мелкую крестьянскую собственность и, во-вторых, мир, т.е. мирный труд и мирное обогащение. Мирный же труд и мирное обогащение предполагают дружбу со всеми соседями, т.е. признание права самоопределения народов, т.е. признание независимости соседних с Россией, так называемых окраинных, государств. Без этого признания, какие бы резолюции ни вырабатывались в Париже, дружбы с соседями, т.е. прочного мира, не будет. Русский крестьянин не хочет воевать не только с Финляндией и Польшей, но и с Грузией, и с Латвией, и с Эстонией, и с Украиной, и с Белоруссией, и с Литвой, и с Кубанью, и с Доном. Великодержавие чуждо ему. Он думает о своем возделанном поле. И если уже говорить о Федеративной, вернее, конфедеративной России не с эмигрантской, а с народной, т.е. с крестьянской, точки зрения, то конфедерация эта может осуществиться только от периферии к центру, и никак не наоборот. Русский крестьянин будет рад свободному и дружескому соглашению Киева, Тифлиса, Риги, Ревеля и т.д. с Москвой, но не станет воевать за федеративное «покоряйтесь языци». Итак, признание права частной собственности крестьянина на землю и национальная программа, построенная на уважении к свободе соседей, вот два необходимых условия, при соблюдении которых партия социалистов-революционеров, переродившись в партию чисто крестьянскую, может снова иметь первенствующее влияние в России. Поймут ли эти простые истины Чернов и Авксентьев?

Конституционалисты-демократы были партией профессорской и кабинетной, отражавшей интересы промышленного ленного и торгового класса, среднего землевладения и части интеллигенции. Она считала себя наследницей декабристов и Герцена, но программа ее по существу мало чем отличалась от программы любой радикально-буржуазной партии в Европе. Пока буржуазные группы были в России сильны, она пользовалась влиянием и была, по крайней мере по наружному виду, демократической и даже республиканской. Но три года большевистского хозяйничанья уничтожили русский торгово-промышленный класс, как уничтожили среднее землевладение, как уничтожили в значительной мере интеллигенцию. Кадетская партия утратила свою классовую опору. Вместо прежнего «буржуа» - образованного московского коммерсанта, заводчика, инженера, предпринимателя - появился новый «буржуй»: матрос с золотыми серьгами в ушах, спекулянт и товарищ, продающий награбленное. Этот новый «буржуй» ничего общего не имеет с прежним «Кадетом», как ничего общего не имеет тот несчастный интеллигент, который служит в учреждениях Совдепии. Кадетская партия стала определенно монархической и выродилась в партию исключительно эмигрантскую. Попытка оживить ее при Деникине не увенчалась, да и не могла увенчаться, успехом. Ныне разногласия между парижской группой эмигрантов кадетов и берлинскими кадетами-эмигрантами могут интересовать только Милюкова и Гессена и невежественное в русских делах общественное мнение Европы. Россия остается к ним равнодушной.

Что касается партии социал-демократической, наследницы Маркса, то она не перестала существовать в России, но разделилась. Большая часть городского пролетариата, волей или неволей, пошла за большевиками, меньшая - «меньшевики» - продолжает свою работу. Борьба между этими двумя фракциями ощутима во всех горoдax, и как бы ни уменьшилось количество городских рабочих, партия социал-демократическая выродиться в партию исключительно эмигрантскую, конечно, не может. Алексинский - эмигрант, но идеи, которые он защищает, близки многим русским рабочим, точно так же, как и идеи, которые защищает Мартов.

Потеряв территорию, можно бороться - можно завоевать утраченное пространство. Но потеряв и территорию, и армию, надо признать свое поражение, и если бороться, то иными путями, вдумавшись в смысл поражения и устранив причину его. Причина эта - Вандея.

Вандея - борьба за старое, уже изжитое. Недостаточно написать демократическую программу, необходимо уметь воплотить ее в жизнь. Деникин - за Учредительное собрание, но штабы, тылы, «Осваги» Деникина - за «Его Императорское Величество». То же Колчак. То же Врангель.

Скажите крестьянину, что от коммуны его освободят кадетствующие помещики, - и он не поверит вам. Скажите красноармейцу, что от коммуны его освободят старорежимные генералы, - и он не поверит вам. Вандее не верил русский народ.

Как могла победить Вандея?.. Представьте себе, что вы русский крестьянин. Красные мобилизуют вас, реквизируют хлеб и скот, расстреливают за дезертирство. Белые тоже мобилизуют вас, реквизируют хлеб и скот, расстреливают за дезертирство.

Фамилии красных ненавистные и чужие: Ленин, Троцкий, Подвойский. Фамилии белых ненавистные и чужие: Кривошеин, Глинка, Климович. Красные говорят: мы за народ, за крестьян. Белые говорят: мы за народ, за крестьян.

За красными недоговоренно скрывается «ВЧК», за белыми недоговоренно скрывается царь. Что бы вы делали в этом поистине безвыходном положении?.. Крестьяне ненавидели и тех и других и, ненавидя, кланялись и тем и другим.

Достаточно ли подписи П.Б.Струве, чтобы учесть векселя Гурки, Коковцева и Чебышева?
Я допускаю охотно, что все эти люди воодушевлены горячей любовью к родине и что все они богаты государственным опытом. Я допускаю, что они научены междоусобной войной и понимают свои былые ошибки - ошибки старого строя. Я иду настолько далеко, что я готов допустить, что они, вчерашние слуги Романовых, сегодня стали убежденными демократами. Все бывает. Ничему не следует удивляться.

Но если я, русский, готов допустить такое почти волшебное превращение, то поверят ли ему украинцы, эстонцы, латыши, грузины, кубанцы?  Вчера министры царя, сенаторы, губернаторы, полицмейстеры, камер-юнкеры и камергеры исповедывали такое сredo: «Нет финляндцев, есть чухонцы; нет поляков, есть жители Привислинских губерний католического вероисповедания; нет и никогда не было ни Латвии, ни Эстонии, ни Грузии, ни Украины, а кто мыслит иначе, тот государственный преступник и его надо посадить в крепость».

Сегодня министры царя, сенаторы, губернаторы, полицмейстеры, камер-юнкеры и камергеры исповедуют вслед за П.Б.Струве credo противоположное: «Объединение отдельных частей отделившихся от нее в настоящее время, должно основываться на добровольном соглашении между ними» и т.д. Я спрашиваю еще раз, поверят ли в этих условиях этому заявлению «отделившиеся части России»? И я спрашиваю, что будет, если они не поверят?

Опасен путь превращений. Не вливают нового вина в старые мехи. На горчайшем опыте убедился в этом Деникин, и за ошибки его заплатила кровью Россия. Неужто еще не довольно бедствий? Неужто нам суждено разочароваться еще один - не последний ли - раз?

П.Б.Струве писал:
«Будущая Россия должна быть ена на осн соглашения между существующими de facto политическими образованиями. Объединение в одну обширную федерацию различных частей России, отделившихся от нее в настоящее время, должно основы ваться на добровольном соглашении между ними - соглашении, которое явится следствием общности их интересов, в особенности интересов экономических. Политика эта ни в коем случае не ищет единения путем насилия».

Точка зрения П.Б.Струве на национальный вопрос выявлена в этом заявлении без оговорок. Можно спорить против слова «федерация», можно отметить, что слово это слишком определенно предрешает будущие формы взаимоотношения между Россией и отделившимися от нее народами, но нельзя не приветствовать основную мысль П.Б. Струве.

Мысль эта противоположна мысли Деникина о единой и неделимой России. П.Б.Струве утверждает право самоопределения народов: не насилием, а добровольным соглашением воссоздастся Россия, а если добровольного соглашения не будет, то в этом случае независимые ныне народы сохранят свою независимость и никто не посягнет на нее.

Государственная мудрость, если не искренний демократизм, под сказала П.Б.Струве это заявление. Для демократа право самоопределения народов не требует доказательств.

Для патриота, уразумевшего причины неудач Деникина, Юденича, Колчака, до очевидности ясно, что для успешной борьбы против большевиков совершенно необходимо иметь друзей украинцев, латышей, кубанских казаков, эстонцев, грузин, армян и т.д., иными словами, совершенно необходимо честно признать их право на самостоятельное национальное и, если им угодно, государственное бытие.

Армия сильна не штыками. Армия сильна той идеей, которую она с собою несет. Армия, наступающая во имя старого строя, будет побеждена. Армия, наступающая во имя новой России и свободы и мира для всех народов, побеждена быть не может.

Взоры обращаются к Людендорфу, Берлин - потерянный рай, Варшава - гиблое место. Не только путаница в умах, но и в заблудившихся душах. Мы - погорельцы. У нас нет родины. Несчастнее нас представить себе невозможно. Но обязаны ли поляки заботиться о нас, русских? Что мы дали полякам? Будем честны. Скажем, наконец, правду. Полякам мы, русские, дали: графа Паскевича, графа Муравьева, Гурко, графа Шувалова, генерала Скалона, жандармов, сыщиков, «Памятник полякам, оставшимся верными русскому царю», преследование польского языка и польской культуры, крестьянскую нищету и рабочее законодательство зубатовской фабрикации. За что нас любить? За то, что мы и сейчас шеголяем по Новому Свету, как будто мы в побежденной стране, и устраиваем в ресторанах скандалы? И все-таки Польша приютила нас, бесприютных. И все-таки Польша накормила нас, голодных. И все-таки Польша одела и обула нас, сирых. И все-таки с польской земли мы вышли в поход за Россию. Мы вернулись обратно. Виноваты ли в этом поляки? Или что же, поляки должны были руководствоваться не интересами своей родины, а России? Или что же, поляки должны были продолжать войну уже только за нас, уже исключительно для того, чтобы ценой своей крови освободить русских граждан, изнывающих под игом Советов? Но кто же виноват в большевистском перевороте? Поляки или мы, русские? Почему поляки должны отвечать за нас? И не черная ли неблагодарность не оценить услуги народа, забывшего все обиды и пришедшего к нам на помощь? Нищий помог разоренному, голый снял рубашку для голого.

Можно быть на словах демократом и давать в морду сельскому старосте: «Я тебе покажу, давай овса и хлеба!»

Можно выучить наизусть программу партии социалистов-революционеров и бить хлыстом добровольца: «Как стоишь?.. Я тебя научу стоять!».

Можно убедительно рассуждать о необходимости пропаганды и в то же время сваливать в штабе на пол воззвания: «Навоз... зачем солдату читать? Довольно, если солдат сыт, одет и обут...»

Не только в том разница, что один мечтает о республике, а другой о монархии, но и в том, что один душою с народом, а другой относится к крестьянину по-дворянски, по-хамски, как барин, как господин. И от того, какие офицеры в частях, зависит, как будут эти части сражаться.

Назначьте командиром полка блестящего офицера, но мордобойцу - полк уйдет к красным. Назначьте командиром полка хотя и не мордобойцу, но человека чуждого новым условиям жизни, не отвыкшего от старой строевой службы, - полк не уйдет к красным, но, окруженный, положит оружие.

И назначьте командиром полка простого солдата, но храброго, но знающего свое боевое дело, но любящего людей и умеющего проникнуть в изболевшие души, - и полк будет драться до последнего человека, до последнего патрона в винтовке.

Обыкновенно принято говорить, что военные чужды всякой политике и что долг офицера - держаться в стороне от политических партий. Это неверно. Военные ныне, в период гражданской войны, не только не чужды политике, но и делают ее ежедневно.

Имя Колчака - одна политическая программа, имя Деникина - другая, имя Врангеля - третья. И Колчак, и Деникин, и Врангель - военные люди. Нет сомнения, что за каждым из них стояло сильное ядро офицеров, поддерживавшее не только их лично, но и провозглашенную ими программу: неопределенно-демократическую Колчака, неопределенно-реакционную Деникина и полудемократическую, полуреставрационную Врангеля. Нет также сомнения, что ныне нет таких офицеров, кроме тех, которым всë - всë равно, которые бы не имели политических убеждений.

А кто имеет политические убеждения, тот волей-неволей проводит их в жизнь. Не честнее ли и не проще ли признать, что в настоящее революционное время каждый офицер и каждый солдат - гражданин и что в качестве гражданина каждый офицер и каждый солдат имеет право, скажу больше, обязанность - разобраться в политических программах и партиях.

Разве не обязан офицер знать, во имя чего он ведет своих людей в бой? Разве не вправе солдат отдать себе ясный отчет, за что и почему он умирает от русской пули? Пора перестать говорить неправду. Офицеры в политическом отношении делятся на множество групп и оттенков. Есть монархисты, есть республиканцы, есть социалисты, есть демократы. Генерал Балахович - республиканец и демократ, а генерал Глазенап-монархист, маскирующийся речами о необходимости Учредительного собрания.

25 октября 1917 г. рано утром меня разбудил сильный звонок. Мой друг, юнкер Павловского училища Флегонт Клепиков открыл дверь и впустил не знакомого мне офицера. Офицер был сильно взволнован.
- В городе восстание. Большевики выступили. Я пришёл к вам от имени офицеров штаба округа за советом.
- Чем могу служить?
- Мы решили не защищать Временного правительства.
-Почему?
- Потому что мы не желаем защищать Керенского.

Я не успел ответить ему, как опять раздался звонок и в комнату вошел знакомый мне полковник N.

- Я пришел к вам от имени многих офицеров Петроградского гарнизона.
-В чем дело?
- Большевики выступили, но мы, офицеры, сражаться против большевиков не будем.
- Почему?
- Потому что мы не желаем защищать Керенского.

Я посмотрел сначала на одного офицера, потом на другого. Не шутят ли они? Понимают ли, что говорят? Но я вспомнил, что произошло накануне ночью в Совете Союза казачьих войск, членом которого я состоял.

Представители всех трех казачьих полков, стоявших в Петрограде заявили, что они не будут сражаться против большевиков. Свой отказ они объяснили тем, что уже однажды, в июле, подавили большевистское восстание, но что министр-председатель и Верховный главнокомандующий Керенский «умеет только проливать казачью кровь, а бороться с большевиками не умеет» и что поэтому они Керенского защищать не желают.

- Но, господа, если никто не будет сражаться, то власть перейдет к большевикам.
- Конечно.

Я попытался доказать обоим офицерам, что, каково бы ни было Временное правительство, оно все-таки неизмеримо лучше, чем правительство Ленина, Троцкого и Крыленки.

- Керенского защищать мы не будем.

Что касается конного корпуса, то 22-го числа генерал Корнилов условился со мной о его движении, причем по просьбе моей обещал мне не назначать его командиром генерала Крымова и заменить Туземную дивизию регулярной кавалерийской.

Я просил его об этом, ибо предвидел, что конному корпусу придется ликвидировать в Петрограде большевиков, и не желал дать повод впоследствии утверждать, что русских рабочих арестовывали кавказские горцы под командою генерала, не пользующегося симпатией среди революционной демократии».

Военным министерством на основании сведений контрразведки был составлен список лиц, как левых, так и правых, подлежащих аресту. Две ночи подряд Керенский, одобрив весь правый список, не решался подписать левый.

Наконец 8-го, на третью ночь, он, вычеркнув больше половины левых фамилий, подписал список. Но подписи его было недостаточно. По закону требовалась еще подпись министра внутренних дел Авксентьева.

Авксентьев в четвертом часу утра по моему приглашению прибыл в Военное министерство и, тоже одобрив весь правый список, вычеркнул из левого все фамилии, кроме двух, если не ошибаюсь: Троцкого и Коллонтай.

Одна из савинковских листовок, распространявшихся на советской территории.

Русскiе офицеры и солдаты большевистской красной армии!

- Мы дадим вам мир, хлѣб и свободу. Мы дадим вам новую свѣтлую жизнь. Долой братоубійственную войну.

Братайтесь с нѣмцами - так говорили вам большевики в то время, когда вы стояли на русско-германском фронтѣ, защищая Россію.

Вы повѣрили обѣщанiям большевиков, бросили фронт, поддержали власть коммунистов и что же - получили вы обѣщанные мир, хлѣб и свободу?

Нѣт. Вместо свободы, большевики дали разстрѣлыы и чрезвычайки. Вмѣсто хлѣба, - голод и разоренiе. Вмѣсто мира, - междоусобную войну.

Раздавив свободу русскую, большевики вашими руками хотят раздавить свободу и других народов. Опомнитесь! Почему мы, русскiе, боремся против большевиков, почему борятся против них другие народы?

Мы не боремся за царя. Мы не боремся за помѣщиков. Мы не боремся за капиталистов. Мы боремся против большевиков:

За Родину. За свободу.
За землю народу.
За мир. За мирный труд.
За закон.За порядок.
За Учредительное собраніе.

Мы боремся против большевиков потому, что мы:

Против разстрѣлов. Против чрезвычаек.
Против комиссаров. Против разоренія.
Против войны.
Против самодержавiя Ленина - Троцкаго.

Мы боремся против большевиков, потому что мы за крестьян, потому что мы хотим, чтобы каждый крестьянин мог мирно работать и в мирѣ жить, чтобы Россія построилась на крестьянском, демократическом, свободном и мирном братствѣ.

Долой большевиков!
Да здравствует Россия!
Да здравствует Учредительное Собрание!

Красноармейцы, если вы хотите хлѣба, мира и свободы для всѣх, оставляйте красную армію и переходитек нам.

Мы вас примем, как братьев. За землю и волю!

БОРИС САВИНКОВ

Благодаря общей культурности нашей семьи я никогда не переживал религиозных сомнений и, помню, еще перед гимназией проповедовал атеизм одному товарищу детства, причем затруднялся только вопросом - "откуда же все взялось", так как не имел представления о вечности.

Знакомые родителей, большей частью бывшие ссыльные, со своими разговорами на общественные темы, рассказы родителей о своей бывшей деятельности, хороший подбор книг - все это соединилось для того, чтобы заложить так сказать, фундамент будущего революционера и, во всяком случае, сделать идеи веротерпимости, национализма (отец поляк), антимилитаризма настолько близкими мне, что над ними я никогда не задумывался.

Такие предпосылки оказались весьма полезными мне, когда я поступил в гимназию, где я не получил положительно ни одной светлой идеи и где старательно изгонялось все не подходящее под общую мерку.

Мы с братом целиком в своей духовной жизни были предоставлены самим себе. В это время про изошел случай, оставивший большой след на направлении работы моей мысли: застрелился, несмотря на несоответствие лет, друг мо его детства, гимназист третьего класса.

Вопрос цели жизни встал передо мной. Насколько припоминаю, служение народу являлось одним из приходивших мне в голову ответов на него. Я представлял себе, что я сделался либо очень богатым, либо царем и что я все свои богатства, всю свою власть приношу на пользу народу.

Упорная, замкнутая умственная работа привела к сильному нервному расстройству. Учился я в гимназии средне, ничего не делая. Впрочем, поскольку казенная наука представляла из себя что-нибудь живое, я ее знал. Из гимназии в конечном счете вынес отвращение к усидчивому труду, частичную потерю способностей и отвращение ко всему размеренному, прилизанному и угодливому.

В 1900 г. я поступил на математический факультет Московского университета. Первую половину учебного года посвятил главным образом опере. Красота во всех формах производила и производит на меня всегда большое впечатление. В опере я не столько слушал музыку, сколько думал под музыку, и эти внутренние переживания дали мне много счастья.

О том, как произошло покушение 23 апреля, я узнал впервые от Азефа в Гельсингфорсе. Он рассказал мне следующее.

Согласно плану, братья Вноровские и Шиллеров, каждый с бомбой в руках, заняли около 10 часов утра назначенные посты. Дубасов в открытой коляске, сопровождаемый своим адъютантом графом Коновницыным, выехал из Кремля через Боровицкие ворота и проехал по Знаменке мимо Шиллерова. Шиллеров случайно стоял спиной к нему и его не заметил. Переулками и по Большой Никитской Дубасов затем выехал в Чернышевский переулок. Он не остановился около ворот генерал-губернаторского дома, выходящих на переулок, а выехал на Тверскую площадь. Борис Вноровский был в это время случайно как раз на Тверской площади, хотя мог так же случайно находиться и посередине Тверской, и у Никольских ворот, внизу. Не ожидая появления Дубасова со стороны Чернышевского переулка и уверенный, что Троицкие и Боровицкие ворота замкнуты, он сосредоточил все свое внимание на Тверской. Тем не менее он заметил Дубасова и мимо дворцовых часовых бросился к коляске. Его бомба взорвалась. Взрывом были убиты сам Вноровский и граф Коновницын. Дубасов был ранен.


Так умер Борис Вноровский. После него остался черновой набросок его автобиографии и последнее письмо к родителям.

«Мои дорогие!

Я предвижу всю глубину вашего горя, когда вы узнаете о моей судьбе. Для вас тяжело будет и то, что ваш сын сделался убийцей. Сколько раз в юношестве мне приходило в голову лишить себя жизни, и всякий раз я отбрасывал эту мысль, зная, ка кое горе вызвал бы мой поступок. Я оставался в живых и жил для вас. Теперь я живу для вас, для народа, для всего человечества, и теперь я приношу свою жизнь не в жертву расстроенным нервам, а для того, чтобы улучшить, насколько это в моих силах, положение от чизны, чтобы удовлетворить вас не как родных, а как граждан. Знайте, что и мне самому в моем акте, кроме вашего горя, страшно тяжел факт, что я становлюсь убийцей. И если я не погибну от брошенной мною бомбы, то в тюрьме мне будут рисоваться ваши опе чаленные лица и растерзанный труп моей жертвы. Но иначе нельзя. Если бы не эти два обстоятельства, то, уверяю вас, трудно было бы найти человека счастливее меня. Невыразимое спокойствие, полная вера в себя и надежда на успех, если не воспрепятствуют посторонние причины, наполняют меня. На казнь я пойду с ясным лицом, с улыбкой на устах. И вы должны утешаться тем, что мне будет так хорошо. Ведь вы в своей любви ко мне должны стремиться не к тому, чтобы я был обязательно жив, а к тому, чтобы я был счастлив. Прощайте же, дорогие. Будьте счастливы, насколько можете, без горячо любимого сына и брата. Спасибо вам за вашу любовь, за ваши заботы, за сам жизнь, которую я приношу трудящейся России как дар моей любви к правде и справедливости. Целую крепко, крепко всех вас четверых.

Центральный комитет согласился с мнением Азефа о роспуске боевой организации.

Я считал и считаю это решение центрального комитета ошибкой. Опрошенные мной товарищи-террористы держались одного мнения со мной. Но выбора не было. Нам приходилось либо подчиниться центральному комитету, либо идти на открытый разрыв со всей партией. Мы выбрали первое как наименьшее из двух зол.

Наша самостоятельная от партии деятельность была тогда невозможна: организация была слаба, собственных средств у нас не было, и поддержки в обществе при господствовавшем оптимистическом настроении мы ждать не могли.

Таким образом, был пропущен единственный благоприятный в истории террора момент. Вместо того чтобы воспользоваться паникой правительства и усилением престижа партии и попытаться возродить боевую организацию во всей ее прежней силе, центральный комитет из теоретических соображений воспрепятствовал развитию террора.

В моих глазах вина этого постановления ни в коем случае не лежит на центральном комитете. Центральный комитет добросовестно выражал в тот момент взгляды громадного большинства партии, и не его, конечно, вина, если партия в решительную минуту оказалась не террористической и недостаточно революционной.

Мнение членов боевой организации, по крайней мере большинства их, вступило в резкий конфликт с мнением партии в лице ее центрального комитета, и ЦК одержал в этом конфликте верх.

Боевая организация в своем большинстве (за исключением Азефа) стояла на той точке зрения, что единственная гарантия приобретенных свобод заключается в реальной силе. Такой силой во всяком случае могло явиться активное воздействие террора.

С этой точки зрения террор не только не должен был быть прекращен, но, наоборот, пользуясь благоприятным моментом, необходимо было его усилить и предоставить в распоряжение боевой организации возможно больше людей и средств.

Большинство партии, в лице подавляющего большинства ЦК, находило, однако, что террор как крайняя мера допустим лишь в странах неконституционных, там, где нет свободы слова и печати, что Манифестом 17 октября в России объявлена конституция и что поэтому всякие террористические акты с этого момента принципиально недопустимы.

Что же касается гарантии уже приобретенных страною свобод, то ЦК полагал, что народ сумеет защитить свое право. Всеобщая забастовка, многолюдные митинги и демонстрации укрепили товарищей в этом мнении.