Цитаты из книги Воспоминания террориста. Конь бледный. Конь вороной

Я приехал в Петербург утром. Я не знал, следят ли за мной, или мне удалось скрыться от наблюдения. До вечера я не замечал за собой филеров. Вечером же, около 7 часов, я, выходя из Зоологического сада, заметил извозчика-лихача, который, не предлагая мне сесть, медленно тронулся за мной. Я прошел на Зверинскую улицу, он поехал за мной вслед, я свернул в Мытинский переулок, он немедленно свернул за мной. Так следил он около часа. На Церковной я круто повернул назад и пошел ему прямо навстречу. Он на моих глазах повернул лошадь и, усмехнувшись, сказал: - Ну, что же, барин, смотрите… Я понял, что меня арестуют.

Швейцеру было всего 25 лет. Он не успел еще проявить все скрытые в нем возможности. Но уже и тогда были ярко заметны две черты его сурового характера: сильный, направленный прямо к цели практический ум и железная воля. Он постоянно работал над собой и обещал в будущем занять исключительно крупное место в рядах террористов. Резко бросалась в глаза его любовь к техническим знаниям: химии, механике, электротехнике. Он не только следил за литературой по вопросам общественным, в свободные часы он изучал любимые им науки.

Когда я думаю о нем, у меня нет ни ненависти, ни злобы. У меня нет и жалости. Я равнодушен к нему. Но я хочу его смерти. Я знаю: его необходимо убить. Необходимо для террора и революции. Я верю, что сила ломит солому, не верю в слова. Если бы я мог, я бы убил всех начальников и правителей. Я не хочу быть рабом. Я не хочу, чтобы были рабы.

Говорят, нельзя убивать. Говорят еще, что министра можно убить, а революционера нельзя. Говорят и наоборот.

Я не знаю, почему нельзя убивать. И я не пойму никогда, почему убить во имя свободы хорошо, а во имя самодержавия дурно.

Помню,—я былъ въ первый разъ на охотѣ. Краснѣли поля гречихи, падала паутина, молчалъ лѣсъ. Я стоялъ на опушкѣ, у изрытой дождемъ дороги. Иногда шептали березы, пролетали желтые листья. Я ждалъ. Вдругъ не­ привычно колыхнулась трава. Маленькимъ сѣрымъ комоч­комъ изъ кустовъ выбѣжалъ заяцъ и осторожно присѣлъ на заднія лапки. Озирался кругомъ. Я, дрожа, поднялъ ружье. По лѣсу прокатилось эхо, синій дымъ растаялъ между березъ. На залитой кровью, побурѣвшей травѣ бился раненый заяцъ. Онъ кричалъ, какъ ребенокъ пла­четъ. Мнѣ стало жалко его. Я выстрѣлилъ еще разъ. Онъ умолкъ. Дома я сейчасъ же забылъ о немъ. Будто онъ ни­когда и не жилъ, будто не я отнялъ у него самое цѣнное— жизнь. И я спрашиваю себя: почему мнѣ было больно, когда онъ кричалъ? Почему мнѣ не было больно, что я для забавы убилъ его?

«27/4. Мой дорогой, прости, если в чем-либо я произ вел на тебя дурное впечатление. Мне очень тяжело поду. в моей мать, что ты меня осудишь. Теперь, когда я стою у могилы все кажется мне сходящимся для меня в одном чести как революционера, ибо в ней моя связь с Б. О. за гробом. В четырех стенах тюрьмы трудно ориентировать ся в важном и неважном. Минутами мне кажется, что кто нибудь злой оскорбит мой прах пасквилем. Тогда я хотел бы жить для того, чтобы мстить за мою идею. Но ты зна ешь, я кончил все земные счеты. Я любил тебя, страдал и молился с тобой. Будь же ты защитой моей чести. Быть может, я бывал чересчур откровенен с людьми относитель но своей души, но ты знаешь, что я не лицемер. В. Г. и всем нашим кланяйся. Прощай, мой дорогой, единственны друг. Будь счастлив! Будь счастлив!>>

Но я вам говорю: после тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие и многие другие, - я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовками за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой. И каждому русскому, каждому человеку, который любит родину свою, я, прошедший всю эту кровавую и тяжкую борьбу с вами, я, отрицавший вас, как никто, - я говорю ему: если ты русский, если ты любишь родину, если ты любишь свой народ, то преклонись перед рабочей и крестьянской властью и признай ее без оговорок.

Вот то, что я говорю. И я имею право это сказать, ибо рассказал вам, каким путем я к этому пришел. Что я могу еще прибавить? Мне нечего прибавить к тому, что я сказал. Я могу сказать еще только одно. Вы будете выносить ваш приговор. Я не ищу никакого снисхождения, но я прошу вас помнить, и пусть революционная совесть ваша на помнит вам об этом, что перед вами стоит честный человек, который никогда лично для себя ничего не искал и ничего не хотел, который не раз и не два и не десять раз лез головой в петлю за русский рабочий народ и отдал свою молодость на это. Пусть ваша революционная совесть напомнит вам, что для того, чтобы я, Борис Савинков, здесь сказал вам то, что я говорю, что я признаю безоговорочно Советскую власть, для этого нужно было мне, Борису Савинкову, пережить неизмеримо больше того, на что вы можете меня осудить.

Остается четвертый пункт, самый главный, самый основной. Вот над этим четвертым пунктом я все время и бился, вот этот четвертый пункт мне не давал покоя, вот этот четвертый пункт красной нитью прошел через всю мою борьбу с вами. Этот четвертый пункт был такой: красные - захватчики власти, народ - крестьяне и рабочие - их не хотят. И по скольку я думал, что народ - крестьяне и рабочие - против вас, постольку моя обязанность была бороться с вами.

Теперь, граждане судьи, я вам расскажу, как отпал и этот четвертый пункт. Я вам давал свои показания, я не скрыл от вас ничего. Ну, что же? Сначала - Дон, генералы, тайное «боже, царя храни, спалестини, интриги, помещики, буржуа, - вот начало белого движения, то начало, о котором я говорил, тот штык, которым офицер замахнулся на генерала Алексеева. Вот, сначала Дон и первое глубокое и острое разочарование, не осознанное еще, а затем дальше Ярославль - бесплодная и кровавая попытка - и французы. Дальше - Казань, казанская керенщина, малодушие и растерянность и пустозвонные слова... И дальше - Колчак, все то, что делалось у него, и умолчание об этом. Я в Париже представляю его. И опять чиновничество, и опять зависть и сплетни, сплетни и молчание, и равнодушие к народу. Потом - Варшава, поход Пермикина и Балаховича, все то, что я рассказал, все то, что не давало мне покою в мои бессонные ночи. И изо дня в день накапливалась эта горькая острота сознания, что да, здесь я ошибся. А надо всем этим - иностранцы, иностранцы и иностранцы и опять иностранцы; и надо всем этим сознание того, что я - русский, любящий свою родину, - в руках иностранцев, людей, которые ненавидят ее. Вот, медленно, шаг за шагом, приходил я к мысли, той страшной, ужасной для меня мысли: а что, если я ошибся в этом четвертом пункте, а что, если действительно народ - рабочий и крестьянин - с ними?.. Ведь не может же быть, чтобы все попытки кончались неудачей только потому, что у нас программа несовершенна, или мы тактическую ошибку сделали, или тот не исполнил приказания, а этот перепутал. Не может же быть, чтобы поэтому... Ведь и у красных, в особенности вначале, был развал; однако они нас побеждали, а не мы их. Должна же быть более глубокая, более решающая причина, где же она?

Это вообще была невозможность для меня, для человека, который родился революционером, который не остановится на полдороге, который не может, как чиновник, выйти в отставку, который должен дойти до конца, который только тогда скажет, что «да, я ошибся, когда он будет по совести глубоко в этом убежден, но не раньше. И весь этот тяжкий и кровавый опыт приводил меня неизбежно к тому, что я должен был поставить себе этот вопрос, - рано или поздно этот вопрос должен был стать передо мною: а что, если рабочие и крестьяне с ними? Что же тогда, кто же я тогда, когда я иду действительно против своего народа?

Эта мысль была для меня непереносима.