Отзывы о книге Любовь - книга золотая

Замаялся преподобный отец Лаврентий с жителями усадьбы князя Серпуховского. Как пришел с самого утра, так и не сесть, ни пот вытереть: всё приходилось слушать исповеди и покаяния грешноватых. А случай самый подходящий: только-только из столицы вернулся с позором опростоволосившийся там князь Серпуховской с царским адъютантом под ручку.

Княгиня Дарья Дмитриевна:

«А я-то чаво? Я виновата! Виновата в том, что столько лет терплю этого кровожадного турка, глупого мавра, противного пингвинуса! Могла бы блистать в высшем обществе, за меня каждая вторая собака в околотке замуж хотела, ан нет, я за этого упыря рогатого вышла замуж, загубила свою судьбинушку! Все эти мужчины козлы и негодяи, а я виновна только в том, что слаба на передок к их злодействам окаянным!»

Нинфа Наташка:

«А я-то чаво? Каюсь только в том, что пела невпопад про грибы на Парнасе, в баню поверталась невовремя да пряник медовый отведала без спроса. Так ведь оно как — откель же мне знать, что за чертовщина растёт на этих ваших Парнасах? В баню меня токмо комары загнали, оно ж с голой гузкой супротив них показываться нельзя. А пряник на то и пряник, чтобы всем нравиться, искусил меня всю полностью, грешна!»

Валерьян Завалишин:

«А я-то чаво? Повинен лишь в черствости души и холодности моей натуры. Бывает, что по десять дней кряду скачу к той или иной даме, загоняя коней в кровавую пену, чтобы только сказать мамзелям, как они мне безразличны. Виноват перед конями — это да».

Никитка:

«А я-то чаво? Виновен в дьявольской искусности моего таланта! Так вжился в роль, что трава не расти. Между прочим, если бы меня не высекли, то я бы вообще на исповедь не пошёл. Мы ведь люди лесные, нам исповедаться ни к чему. Вакх — мой господь-бог, перед ним и отвечу!»

Решето:

«А я-то чаво? Я больше всех виновен. Перед князем провинился дважды: ни птиц не сумел в саду уговорить не летать, ни трость вовремя не подал, чтобы прекратить на корню всю эту катавасию. Плохой, глупый Решето, одно слово — шут, а не человек».

Князь Иван Ильич:

«А я-то чаво? Я вообще не понимаю, что случилось, почему я должен сюда приходить и исповедоваться. Но княгиня сказала, что я виноват, значит, виноват в чём-то. Честное слово, перед всеми я опростался, а сам не знаю, из-за чего. Точно ягода-бзника виновата, не надо было её есть… из-за занавески исповедальни появляется острие зонтика с монограммой княгини и пребольно впивается князю в срамные места Ах! Виновен! Виновен в том, что уснул перед царицей! Виновен в том, что ослеплёнши багровой пеленой обидел Завалишина и напраслину на супругу возвёл! Виновен в том, что перечитал золотой книги и возжелал Того-Что-Нельзя-Возжелать. Во всём виновен! Каюсь! Каюсь!»

Так до ночи жаловались отцу Лаврентию жители усадьбы князя Серпуховского и не могли наговориться. И только комары, узревшие столько нагих афедронов и чресл, благодатных для кровокусания, много чего подумали, но никому не сказали, потому что комары были очень воспитанные.

Я не виновата! В молодости я была так красива, так свежа: белее снега, чище родниковой воды. Была я невинна и доверчива, а посему отдалась вся без остатка во власть лысеватого человечка в очках, думая, что он превратит меня в источник мудрости. О! Как я была глупа! Откуда мне было знать, что человек, представившийся писателем графом Толстым, оказывается действительно граф, действительно Толстой, да вот только не писатель... Я так мечтала, что меня с упоением будут читать по всему миру, восхищаясь мудрости, которую я несу. Как до дыр будут зачитывать избранные отрывки, вроде таких, что про небо над Аустерлицем или про дуб какой-нибудь. И что же получилось? Какими местами можно во мне зачитываться? Про комаров, кусающих девичьи прелести? Про свистение носом? Горе мне! Зачем! Зачем я доверилась этому прохлюсту? И ладно бы он просто написал срамную пьесу, так он ведь ещё и меня - МЕНЯ! - включил туда главным героем, чтобы не просто опозорить, а смешать с грязью, растоптать и унизить. О, жестокая насмешка судьбы! По моей вине на моих же страницах разыгрался весь этот фарс. За что мне эти муки? Почему этот жестокий человек не мог просто смять мою невинность в своём волосатом кулаке и выкинуть в корзину? Почему он не мог сжечь меня в печи? За что он поступил так со мной? Да неужели только со мной? Он ведь и вас, вас, несчастные мои читатели, провёл! Заставил вас потратить своё время на меня, обозвав меня таким громким названием, а внутрь положив лишь ничтожные крупицы. Я виновата перед вами, простите меня. В конце концов, этот мелкий человек хотя бы уместил меня в столь короткий объём, что мне не пришлось горевать о тысячах погибших деревьев, пошедших на моё издание, а вас уберёг от долгих часов чтения меня. А впрочем, почему я извиняюсь? Разве не спрос рождает предложение, как шепнула мне когда-то соседка по книжной полке? Разве не из-за вас, идиотов и шельм, я превратилась в неказистый бумажный обломок, а не в жемчужину литературы? Вот ты - да-да, ты - разве не скалил свои зубья над написанной во мне непотребщиной? Разве не теребонькал свой стручок на описание девичьих огузков? Да вы все! Все виноваты в моём грехопадении! Говорила мне мать: лучше уж пойти на табуретку, чем на книгу - хоть под жопой, да честней. Как она была права! Ну да ничего. Когда-нибудь я вырасту и всем отомщу. Всем отомщу. Всем, вам, суки, отомщу! Трансформируюсь в какие-нибудь "Бруски" и по хребтине всем вам перееду, сволочи! А тебе персонально, гнида! Да-да, вот тебе! Ненавижу тебя! Ненавижу вас! Ненавижу вас всех! Ненавижу!!!

Звать меня Федор, по отцу Микитич, хотя это не особо важно, в книге про это не было вовсе. Дело было так: работаю я в поле. Лето, надо всех кормить, кобыла устала, я устал, а что поделать, тут прибегают за мной, говорят барин зовет. Думаю случилось что, не угодил, оброк какой или еще чего удумали. Кобылу в поле бросил и побежал. Двенадцать верст бежать, со стороны коровьего брода караульные бегут, суматоха какая-то. Ну я это к поместью-то прибежал, а там малец - Микитка, как батюшку маво звали, хоть про батюшку в книге и нет, так вот Микитка бегает, да девок за голые зады щиплет, девки бегают визжат, а тут и князь бегает. ну как гусь среди котят, переваливается. У барина-то глаза платком завязаны, заболели может глаза от солнца или умопомрачение какое, тоже пытается девок ловить. Смотрю и княжна молодая стоит, ругается на барина. Санька-то девка ее, прислуга подозвала меня, говорит раздевайся. Думаю срамота какая, что делается-то непонятно. Обсмотрели меня, говорят Лешим будешь - сиди в кустах и хохочи, дали мне какие-то тряпки и рога. Какой-там хохочи, я бежал, запыхался, мне бы попить, поесть, кобыла в поле, а они хохочи. За что вообще, но отпираться прям сильно не стал, а то отведут на конюшню побьют, как я работать буду, а так, дай Господь. отсижусь и выпустят. Сел я в кусты, сижу, иногда покрикиваю, жду когда кто мимо пройдет. А в поместье бедлам полнейший, из кустов хорошо все видно. Девки дворовые бегают полуголые, распевают песни. за ними Микитка, как черт вырядился. Постыдством вряким занимаются. Говорят они лесные нимфы, а он Сатир и им все разрешено и что сечь их барыня запретила. Барыню-то саму бы высечь не мешало. С каким-то хмырем, военный видать, сидела в беседке обжималась, тут муж выбежал и давай они с молодчиком шпагами рубаться, да только не вышло у них ничего. Явилась тут Госудрыня наша, с какой-то своею фавориткой, или как ее, девки в кустах лежали тут, фыркали, что Государыня шнобель имеет огромный, да и вообще неказистые обе. Ну, я сижу дальше в кустах, хохочу иногда. Поспал немного, потом опять хохочу. Только вот государыня-то с воякой в кусты ко мне полезла, схватила там его, да давай лабызать. Вот же какой прыткий юнец. Ну я отодвинулся, чего мне государевым делам мешать. Потом так и вообще с ума посходили, фаворитка эта с князем на качельках качалась-лабызались, потом Государыня с воякой, а потом вояка уж и с княжной. Рассказать кому, как с жиру бесятся и срамота какая, так засмеют. Встал я и пошел к Государыне, говорю кобылицу надо поить, бедная скотинка в поле так и стоит весь день, в пекло. Она рявкнула на меня, да я и пошел. Ни елды там все равно непонятно. А имение потом захерело, Князя в Крым забрали, а княгиня покуковала, дала всем вольную. да в Питербурх уехала.

Ну вот задание такое: написать рецензию от имени действующего лица пиэсы...

Действующие лица Князь Серпуховской. Княгиня. Екатерина Вторая. Полокучи Анна Александровна. Завалишин, адъютант царицы. Санька. Решето, шут. Никита. Наташа. Дуняша. Стеша. Федор

Кто же из них мне более в этой истории понравился и от кого хотелось бы написать рецензию. Ну вот от Федора хочу. Кто же Федор, наш герой? Он мужик, пейзан обыкновенный, но ведь мы ничего о нем не знаем, ничегошеньки, кроме имени Федор, которое напоминает нам звучное Ходор как то так... Но вот опять не складывается. Как подойти к этому Федору-Ходору? А если взять слой поменьше. Ну вот пьеса, комедия такая, хихи-хаха. Где бы я мог ее видеть? Вот что-то уже такое, вроде Сатирикона или Табакерки, нарисовалось уже, да, скорее Табакерка может такое поставить. И ведь будет смачно, куртуазно, "скоромно" и смешно. Табаков сыграет Серпуховского, эдакого старого дурня, у которого седина в бороде, а бес где надо. Княгиню, какая-нибудь красотка из молоденьких, шебутная какая-нибудь бабенка вроде Шпицы. Завалишина могут сыграть, например, Машков, тогда Завалишин будет такой брутальный, что завалит не только княгиню с Екатериной, но и половину женского состава, ну или Миронов, тогда Завалишин будет эдаким Печоро-Онегиным, и играть глубоко и все вот эти хаханьки в конце приведут к катарсису, к склепу... Но вот Федор, кто же сыграет Федора? Я думаю может его сыграть Хабенский, так талантливо, можно сказать интеллигентно, вот какой-то такой он будет, наверно И уже нет брутального Ходора, а есть добрый, работящий русский мужичок Федя... И вот Хабенский начинает работу над ролью, потому что нет маленьких ролей, любая роль, это шанс проговорить что-то свое, словами своего героя, ведь можно прошептать а можно крикнуть, а можно эдак вот ногой или рукой в этот момент, чтобы все поняли. Что бы мог сказать Федор про пьесу? Вот такой вот Федор, а? Уже чего-то слышу... Федор: Пьеса оно что, дело-то господское, а наше дело такое - пора горячая... Автор рецензии (шепотом): про пьесу толкуй дурак! Федор: Дак ведь я и говорю, пьеса хорошая, веселая, да работешка-то не ждет. Осенью, после Покрова уберемся, - тогда сделай милость... Автор(бьет кулаком по клавиатуре): пошел прочь дурак! Федор: Извините.(Ушел)

Летними вечерами, когда золотые лучи солнца становятся нежными и конопатыми, в обретающих все более глубокие и свежие благоухания садах все тоньше становится ткань мироздания, ветер все ласковей щекочет своими пальчиками человеческих существ, а мы, нимфы, выходим из-за кулис пронизываемого человеческим разумением мира. Преграда эта в здешней усадьбе стала настолько тонкой, что, взгляд на то, что творится во дворе, почти не обнаружил разницы с тем, что находится по сю сторону, казалось бы, погибшего с синкретическим мышлением бытия: по траве за девушками скачет настоящий сатир, и кипят совсем нехристианские страсти.

Веселые нимфы здешнего сада с радостью присоединились к веселью юности, но мне стало любопытно, что же произошло с этим местом, что оно обросло былой мифологичностью. К себе притягивал прямоугольный предмет, словно заклятый словом «Просвещение». Предмет напомнил мне очень удобную версию табличек для писания – это был свиток, нарезанный на небольшие листы, скрепленные искусным мастером в практичную обложку. От чудесного артефакта просто пасло жаром плоти, страстью желания и какой-то извращенной божественной мощью.

- Ты постарался, Эрот? - Не-а, - со смехом упорхнул крохотный божок, не прекращая разбрасываться малюсенькими стрелами чисто для поддержания атмосферы веселья в толпе ряженых.

Но он, как всегда, врал. Страшная женщина, к которой здесь относились с почетом и называли императрицей, сказала, что любовь ничто, а только жажда, которой нужно упиваться, пока ты не придешь к ее возрасту, когда любят за расточение благ. И книга - а именно так назывался артефакт – была подобным расточительством. Расточительством, созданным новой земной богиней, богиней Просвещения. Я смотрела и, проникая сквозь ее душу, читала, что чужда нашей, естественной любви, ее любовь; что слишком много рассудка в том, что навязано словами; что слишком много обмана в этих лишних оправданиях истинного опьянения. Этой женщиной покровительствовала Акуса, а деревня эта была театральной постановкой для того, чтобы порадовать ту, кто верит, что ее земля – продолжение земли греков… Но это Эрот ее надоумил, наглец, я просто уверена в этом! Да у нее на лице написано, что не может обойтись без мужчин, требует их, вожделеет, письма философские пишет и надоумливает за нее писать да в городские свитки, журналами называемыми. И тут устроила не вакханалию в нашем духе, а потеху для отвлечения собственного уныния. Это было лето… И лето ее собственных дней. Но она хотела видеть вокруг себя только весну…

Я задумалась, а скрываются ли мои сестры за завесой сумерек в том самом Крыму, где когда-то жили предки тех созданий, что больше не поклоняются духам природы? Вечер заканчивался, небо начало напоминать хмельные отсветы крупных прозрачных виноградин. Собирались уходить ненадолго заехавшие гости хозяев усадьбы, собирались и мы… Нет, не золотая эта книга… Нет в ней той ценности, что скрывается в искрах солнца, поглощенных гроздьями, чтобы подарить человеку вино… И пусть уносит ночь ветер, распространяющий дуновение природных чувств.

— Ильиииич, выныривай давай, перекур! — Дак я чо, пошли. Проснулся никак граф наш? — Ну не круглые ж сутки над нами изголяться. — Что поделать, работа такая. — Какая зарплата — такая работа. Тебе вон, поди, золотые горы отвалили за то, чтоб второй раз в такую шкуру влезть. И опять ведь к «толстяку» направили. — Да не говори, хоть с папой Карлой пронесло, счастье, что итальянца пригласили. А и фантазии у руководства нет, на имена. Как решат одно в дело употребить, так всё, пиши пропало, поминай, как на самом деле звали. Им-то что, из базы выберут примелькавшееся «Иванильич», а то что этот самый Иван Ильич ещё и человек живой, — я вот, что хожу, ем, сплю периодически — дело десятое. «Литературу» им, видите ли, подавай! О «высоком искусстве», мол, речь заходит, что им до сна какого-то там «Иванаильича» — мы с тобой, Никит, всего лишь ячейки экселевские. Да и какая обо мне речь, тебя самого разве всё детство не эксплуатировали? Нещадно гоняли. Где вот теперича оно, детство твоё? — Известно где, у нашего же «толстяка» под коркой, в 22-ом году изданное. — А ты вообще в курсе, сколько книг ему приписали? — Да кто ж их разберёт, разве нам сообщают. Только это, сарафанное, передавало, что уж не меньше десятка будет. — «Не меньше десятка»! Да он разве что «Хлебом» единым и сыт. Сколько в истории таких выскочек у нас, да проправительственных, белых пятен: разродятся одним чем-нибудь, а нас потом и дёргают из романа в роман. Граф спит — а мы и прыгаем по заказу. Это тебя Лешим ещё не наряжали, знай себе, девок полураздетых хватай, вот это работа! А мне каково, противу натуры идти? Не смотри, что седой. Сидишь, нудишь, скрипишь, хандришь, да мину корчишь, чтоб им пусто было! И на жену по сценарию глаз не клади, и даже пальцем не трожь. В прошлый раз думал, и вправду копыта откину, эк чего они удумали, на полсотни страниц одну — одну! — смерть растянуть, ироды! И ладно б, на пенсию отпустили, как же, держу карман. Ты-то молодой ещё, тебе всё интересно и в развлечение, а мне хоть имя меняй да нелегалом становись. Скукотища-то какая, на потребу графьям танцевать. Я, значит, пляшу, а им и почёт и слава… Ну, хватит с меня, вот явится ещё эта Анька — не стерплю, вот ей богу, и плевал я на их сценарий, сами там пусть выкручиваются. И на пенсию, в Крым, домик у меня там, уж не помню, когда и был в последний раз, всё ремонтировать надо…

P. S.

«…А Ильич наш в Крым восхотел. Так что, ежели ещё требуется, ублажьте старика. И бабу, бабу ему найдите, заслужил. Блюстителю порядка Трубиной Я. Гендиректор ЛЛ Петрушин Н.»

Эх вы, нинфы окаянные, будет уж дражнить! Не то не скажу, что за история со мной давеча приключилась! Э, ладно, слушайте. Заснул я в людской, а проснулся – глядь, а стены-то не деревянные, чудные да розовые, пол – доски, да не доски, а будто нарисованныя! В углу не печка, а срамота одна, вместо лавок стулья барские. И стоит передо мной то ли барыня, то ли барин, сам в портках, голова стрижена, а лицом и голосом – девица. Спрашивает меня, кто я и куда подевался Микита, на что я и отвечаю: я Микита и есть. И хвост свой тихонько поправляю. Тут барыня в портках лицом белеет, за книжку хватается, читает:

Из кустов появляется растерянный бородач. Княгиня. Любовник! Молодой! Ах, Купидон! Бородач. Где я? (стоит с выкаченными глазами)

Тут барин-девица и осел, а потом про депе чудное приговаривать начал да бруски клясть. Разжалобил меня, я уж и в жмурки ему предложил побегать, и, грешным делом, за бок ущипнул. Будет, говорю, блажить. Я ж, как-никак, не хуже ангела грецкого, в чувствах-то понимаю немношко. А барыня чудная знай себе не унимается, то откроет книжку, то снова захлопнет. Нигде от книжек спасу нет, прав был барин – изорвать бы их на куски да дело с концом. Ведь у нас как, княгиня-то начиталась и давай чудить. Вот я чудной барыне про нашу беду и рассказал, как Федора лешим обрядить наказали, меня с девками в ангелов лесных обратили. Умаялся я по кустам скакать да рогами вертеть, сил моих нет, аж в животе крутит. Тут барыня мне возьми да булку протяни, а сама поутихла да снова за книжку взялась, сидит, страницу за страницей читает, все про депе да про курвумаць приговаривает. Присел я к печке да и глаза от усталости закрыл. А открыл – в людской сижу, на лавке! Сон это был, вот вам крест!.. Эх, вам бы только смеяться, одно слово – нинфы.

Замолкает, собирается уходить. Сует руку в карман, вытаскивает булку и замирает, уставившись на нее.

Посмотри это видео - и все нимфы твои!

Всем привет, с вами Никита, вы на канале Apollon1760, и в этом видео мы поговорим о том, как стать сатиром, чтобы познакомиться с нимфами. Итак, для этого нам понадобятся:

1. Хвост, обязательно козлячий, некоторые берут ослиные, но они совершенно не подходят, ссылку на магазин, где можно приобрести настоящие козлячьи хвосты, я оставлю в описании.

2. Золочёные рога. Если у вас нет таких рогов, но есть обычные, то их тоже можно использовать, но я предпочитаю золочёные.

2. Дудки. На дудках нужно играть, обязательно с меланхолией. Это часть образа.

3. Кусты шиповника. В них вы будете сидеть.

4. Средство от комаров.

Вот последнее - это самое главное: ни сатиров, ни паче того нимф, ни других греческих богов комары не кусают. Так что без средства от комаров у вас ничего не получится.

Спасибо за просмотр, ставьте лайки, подписывайтесь на канал и делитесь видео с императрицей! Всем удачи, пока-покв.

Сто слоев нимф

Эх, эх, эх… Девять девок, один я, Куда девки – туда я… Девять девок, девять муз, Аполлоном я зовусь… Музы пляшут на гумне. Куда музам – туда мне… Эх, эх, эх…

Всем привет, с вами Никита, и сегодня мы будем играть в жмурки: я буду гоняться за девк.. нимфами и пытаться ухватить их за всё, за что могу и не могу ухватиться!

Некоторые подписчицы у меня спрашивают, есть ли у меня девушка. Дорогие мои, я сво-о-о-ободен!

Комментарии:

Санька. Все щеки тебе отобью…

Q&A: где новые видео? Я женюсь?

Всем привет, с вами Никита, и сегодня я буду отвечать на ваши самые часто задаваемые вопросы. Вопрос первый: где ты был, почему ты так долго не снимал видео? Отвечаю:

Никита. В бане сидел…

Княгиня (князю). Видите… В бане сидел…

Князь. Ай-ай-ай…

Да, ютуб забанил моё предыдущее видео за мужицкие песни: мужики предъявили на них авторские права. Так что скоро я его перезалью, но уже без музыки.

Вопрос второй: собираюсь ли я жениться? Меня много об этом спрашивали в последнее время, какая-то Саня даже заявляла, что она моя девушка. Так вот:

Никита. Мы – лесные, нам это ни к чему.

У меня есть нимфы, и меня это устраивает.

А спонсор этого ролика - канал "Просвещённая монархия". Беседы с Вольтером, анонсы реформ и многое другое на канале "Просвещённая монархия". Подписывайся - или будет как при Иване Грозном!