Поделиться:

Котлован

ISBN: 5-91181-120-0
Год издания: 2006
Издательство: Азбука-классика
Серия: Азбука-классика (pocket-book)

Андрей Платонов - один из самых ярких представителей русской литературы XX века. Написанные "в усилии к будущему", его произведения расширяют рамки языка и сознания.
Литературное, научно-техническое и философское наследие Андрея Платонова своей масштабностью уникально в истории русской литературы советского и постсоветского периода.
Повесть "Котлован" - одно из самых известных произведений Андрея Платонова, а также один из самых пронзительных текстов русской литературы.

читать дальше...

Дополнительная информация об издании

192 стр.
Формат: 76x100/32 (115x180 мм)
Тираж: 5000 экз.
Мягкая обложка

Книга в подборках

Дети с сильным характером
Название подборки говорит само за себя. Здесь представлены книги о детях и подростках, имеющих совсем недетский взгляд на мир и сильный характер.
olgasnufkin
livelib.ru
Рейтинг "Лучшая русская литература" сайта goodreads.com

Best Russian Literature
Best Books Ever
Best Books of the 19th Century
Best Books of the 20th Century
Greatest Russian Novels of All Time…
AlekseyShupikov
livelib.ru

Рецензии читателей

13 мая 2014 г., 16:45
2 /  3.588

Я на протяжении длинных минут читал томительный «Котлован», и всё активно силился отыскать понятие не только этого текста, но и хотя бы смысла для использования такого языка и стиля. Понятие не определялось, но я устойчиво старался трудиться над чтением. В один незафиксированный момент я вдруг понял, что над этим лучше не задумываться – вон Вощев, персонаж книги, тоже много задумывался, и дозадумывался себе на беду. Может, безнаждёжно подумал я, и мне беда явится во всей своей лихости? И я перестал думать и искать понятия. Однако получилось ещё хуже – куда-то потерялась сама осмысленность прочтения. Я тревожно впадал в меланхолию. Кнопки ридера нажимались под моими пальцами, строчки лошадьми проносились мимо глаз, слово Платоново всё норовило мимо души и никак не попадало в цель.

Может мой ум совсем стал бесхозяйственный? – спрашивал я себя, но мне никто не отвечал. Я попытался ответить себе сам, и тут же заметил, что начал разговаривать сам со своей личностью. К счастью, за этим разговором никто не присутствовал. Замолчав, я вновь занялся читательским трудом, хотя значения этого труда я всё равно не видел. И вот я трудился, трудился, а завершение почти недлинной повести все не подходило, не подходило. И очевидность явилась, что труд этот мой читательский ну совсем как вощевский – копает он котлован, копает, а выкопать не может. Вот и я так. В общем, осела тяжесть этой мысли на меня, и метался я, забыв про удовольствия личной жизни.

Но тут немного неожиданно заглянул Серёгин. От него резко разило приятностями жизни, а весь вид источал приземлённое счастье.

- Платонова читаешь? – его взгляд стал утомлённым.

- Ага? – ответил я неразвёрнуто.

- Хочешь дам совет?

- Хочу! – я старался быть краток, словно хотел, чтобы устная речь породнилась с талантом.

- Удали! – Серёгин словно бы принял мой стиль разговора и оставил меня наедине с мыслями.

Мысли одолевали, что Серёгин прав, потому что он никогда мне ещё не давал плохих советов. И я последовал мыслям.

И снова почувствовал себя человеком.

10 октября 2014 г., 12:47

Андрей Платонов никогда не был антиутопистом в прямом смысле этого слова. Но вспомнить этот сорт литераторов просто необходимо,чтобы выявить основную и, так сказать,техническую особенность платоновского творчества. Автор антиутопии волей-неволей вынужден придавать собственной фантазии наиболее правдоподобный вид, иначе он не сумеет обосновать связь своего детища с реальным положениeм вещей. "О дивный новый мир" остался бы хорошим произведением, но не столь волнительным, если бы заранее не было понятно, что он мыслится, как апогей для общества потребления.
Андрей Платонов поступает иначе: чтобы создать достоверный, связанный с современной ему действительностью, рассказ он совершенно порывает с правдоподобием. Нет такого общества, которое сделало бы из самого обычного биологического медведя - подмастерья кузнеца, державшего обиду на кулаков и страдающего, вместе с другими персонажами странной безысходной тоской. Самая большая печаль нашего мира не заставит целую деревню заранее заготовить себе именные гробы и цепляться за них, как за единственную необобществленную ценность. Рассказать обо всем невозможно, но каждый штрих в этой книге потрясает. Платонов создает свой ни на что не похожий мир, но какая-то обнаженность абсурда, мертвенность, потенциальное понимание кому и зачем это рассказанно - пугает еще больше, чем прямая угроза.
Во всей повести непрестанно сквозит нечто кафкианское, тот же бред, воспринимаемый всеми, как данность. Вспомнить хотя бы человека, который лежал в гробу и притворялся покойником, а когда ему заметили, что мертвые не шумят, он затих, радуясь, что угодил власти.
Про поэтику Котлована можно говорить долго. Это совершенно иной подход, более наглядный, более интимный. Для размытых понятий, вроде "грусть", "беда", (а бедой назовут и сломанный ноготь и светопреставление) Платонов нашел совершенно другие слова, позволяющие копнуть глубже, а вместо ширм, красивых фраз, герои порой употребляют целые идеологические обороты.Стиль стал тяжеловесным, сложным и одновременно каким-то детским, наивным - стоит потрудиться и прочесть.
Все персонажи - а положительных среди них нет (как вам девочка-сирота, цитирующая Ленина и призывающая уничтожить кулака как класс?) - мертвые души хх века. Но, как говорит в повести Никита Чиклин, ложась спать между двумя покойными товарищами: мертвые тоже люди. Люди, но изуродованные до самой высшей степени. И с этим связанна еще одна характерная черта повести: в самых жестоких сценах автор предельно краток. Если умирающую лошадь автор описывает так, что сердце сжимается, то убийства и побои он специально оставляет без комментариев, ибо нечего описывать - происходит самая обычная житейская вещь. В этом мире это не заслуживает внимания.
Все персонажи - люди трагедии, им больше ничего не осталось, как мучиться тоской, и возлагать надежды на общепролетарский дом, ради которого стоит продать жизнь. Они как те вещи в мешке у Вощева - забытые, выброшенные за борт, утратившие смысл собственного бытия и живущие ради будущего социалистического oтмщения.
В общем, повесть отличная. Даже я, давно пресытившийся всей этой болтовней под названием литература, был в полном восторге, и пребываю в нем до сих пор.

26 сентября 2014 г., 12:53
5 /  3.588
— Лучше я умру, — подумал Прушевский. — Мною пользуются, но мне никто не рад. Завтра я напишу последнее письмо сестре, надо купить марку с утра.
И решив скончаться, он лег в кровать и заснул со счастьем равнодушия к жизни.

Читать Платонова, прямо скажем, это занятие не из самых приятных, и наполнено сложными размышлениями над судьбами героев и восприятием своеобразного и неповторимого стиля письма. Возможно по этой причине не каждый читатель высказывает желание пройти через это «испытание». Его произведения не пользуются и никогда не будут пользоваться массовой популярностью, но у Платонова всегда будет свой список почитателей, которые будут восхищаться его творчеством. Нет, это не список некой элиты, скорее тех, кому близко данное мировосприятие и кто способен получать удовольствие от литературной магии, которой несомненно является его изящная манера переплетать не сочетаемые между собой на первый взгляд слова в предложения.

"Котлован" Платонова с первых же строк выхватывает тебя из реальности, словно ведомый опытным рыбаком, резко выдергивающим удочку с рыбой из воды, и погружает в свой мир: мир отчужденности и безнадеги. Но этот мир - не плод воображения и не фантазия автора. Достаточно взглянуть из окна или выйти на улицу и ты увидишь его во всем его ужасе и безобразии. Для того чтобы показать его, Платонов не делает ничего сверхособенного: он просто прислоняет к твоим глазам темные очки и приговаривает: "Да вот же, милый друг, взгляни-ка ты на окружающий мир. Ожидал ли ты его увидеть с такой стороны? Осознавал, что нет предела человеческой низости?".

В небольшой повести, написанной в 1930-м году, Платонов вкратце описывает полную историю СССР еще задолго до его падения. Нет, он не критикует открыто строй, не мнит себя борцом с режимом, он просто описывает события перед глазами так, как он их видит. И еще больший ужас берет от понимания, что та действительность была очевидна еще тогда, что нисколько не помешало просуществовать античеловечному режиму еще полвека. Настроения людей, описанные в книге, уже подогреты и кажутся очевидными. Через несколько лет пока еще ручей ненависти разорвет дамбу и хлынет массивным горным потоком, доносы и репрессии прочно войдут в общественную жизнь, а игра человеческими судьбами будет поставлена на поток. И глядя на события в мире, возникают опасения, что уроки прошлого извлечены не были - и вот уже современные "строители будущего" ищут новых "кулаков" и готовы разыскать заброшенную машину смерти, отряхнуть ее от пыли и вновь запустить.

Новые землекопы постепенно обжились и привыкли работать. Каждый из них придумал себе идею будущего спасения отсюда – один желал нарастить стаж и уйти учиться, второй ожидал момента для переквалификации, третий же предпочитал пройти в партию и скрыться в руководящем аппарате, - и каждый с усердием рыл землю, постоянно помня эту свою идею спасения.
18 августа 2012 г., 09:54
5 /  3.588

Эта невероятная повесть повергла меня в замешательство. Я прочитал, но не понял ее. Точнее, понял, что читать «Котлован», будто ходить по заколдованному лесу, всегда нужно быть начеку, немножко зазеваешься, расслабишься, и вот – ты уже шагаешь по ложной тропинке поверхностной интерпретации. Платонов как будто хочет, чтобы его не поняли, хочет остаться одиноким, на самом дне своего разочарования. Ведь книга именно о разочаровании. Где-то я слышал, что в «Котловане» он, мол, высмеивает советскую власть. О, нет! Только не он. Может быть, чертенок Зощенко высмеивает, Булгаков высмеивает, но не Платонов. Боюсь, смеяться ему хотелось в последнюю очередь. Платонов здесь дает нам панораму личной мировоззренческой трагедии. Ведь он так мечтал в ранних произведениях об индустриализации, о «золотом веке, сделанном из электричества», о технократическом счастье. Но потом он стал ощущать, что в этой жизни что-то не так, всё делали правильно, но где-то была допущена ошибка. «Котлован» – не нытье диссидента, не причитание классового врага, а беспощадный взгляд автора на свое творение.

Представьте себе, что вы строите новый мир. Вы вооружены самой передовой теорией, у вас есть огромная страна и, наконец, вы вдохновлены святой идеей справедливости. Вы ничего не хотите для себя, только для всех, и вам кажется, что нужно всего лишь расквитаться с гнусным наследием прошлого, и все будет хорошо. Потому что у них, правителей прошлого, не было передовой теории, они жили заблуждениями и суевериями, и они были, ко всему прочему, моральными уродами, потому что поощряли рабство и деспотизм. А мы – совсем другие. Поэтому счастье практически неизбежно. Нужно только навалиться и создать предпосылки для нового мира. Все наваливаются, работают не щадя живота своего, но через десять лет энтузиазм самых честных строителей начинает ослабевать: сделаны первые ошибки от самонадеянности, пролито много крови, теория, оказывается, не дает сиюминутных благ. Возникает предательская мысль, может быть, эти люди из проклятого прошлого в чем-то были правы, черт их дери! Но главное, что-то начинает происходить с личностью. Она умирает, а рождается коллектив… Примерно в такой момент, как мне кажется, встречают нас события «Котлована». Герои революции никуда не деваются, они по-прежнему готовы к жертве и к труду, но энтузиазм их иссякает, им становится «скучно», ведь счастье, оказывается, не так просто построить. «Скучно» – вообще, одно из самых употребимых слов в повести. Кроме, конечно, канцеляризмов и пропагандистских словечек. «Смотри, Чиклин, – говорит Вощев, правдоискатель «Котлована», – как колхоз идет на свете – скучно и босой... Христос тоже, наверное, ходил скучно, и в природе был ничтожный дождь». Эта фантастическая фраза как будто продолжает блоковскую поэму «Двенадцать»:
Впереди – с кровавым флагом <…>
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз –
Впереди – Исус Христос.
В 1918 году Христос русской революции шел с победой через вьюгу, в 1927 году он, тот же самый Христос, идет «скучно», через «ничтожный» дождь.

Разумеется, Платонов не противник коллективизации и индустриализации, не обличитель советской власти, просто смысл жизни, который был для него столь очевиден еще несколько лет назад, начал ускользать: «Неужели внутри всего света тоска, а только в нас в одних пятилетний план?»

Что касается позитивной программы, такое ощущение, что в период разочарования, «задумчивости среди общего темпа труда», Платонов возвращается к идеям Н.Ф. Федорова о бессмертии и воскрешении предков. И эти идеи начинают прорываться в текст: «Марксизм все сумеет. Отчего ж тогда Ленин в Москве целым лежит? – говорит персонаж Жачев. – Он науку ждет – воскреснуть хочет». В контексте идей космиста Федорова, смерть Насти на котловане, которая, казалось бы, символизирует утрату будущего, не так безысходна. Напротив! Настя обязательно будет воскрешена для новой жизни. Когда с помощью марксизма и науки, наконец, удастся построить Новый мир.

5 июня 2016 г., 13:54
1.5 /  3.588

Небольшая книжечка, которую я мурыжила несколько дней и никак не могла себя заставить ее дочитать.
И ни для кого не станет откровением причина - это совершенно дикий язык повествования. Пока читаешь "Котлован" - мозг должен быть постоянно в активном состоянии, он должен обрабатывать буквально каждое напечатанное в книге слово, иначе все. Не вникая читать не получится. И вот ты читаешь и читаешь, и буквально вдалбливаешь каждое слово в свою и так измученную жарой голову, и думаешь: "Пожалуйста, скорее бы оно закончилось уже". Это прямо пытка какая-то, а не чтение.
Я прекрасно вижу то, что хотел донести автор. Ну, мне так кажется, по крайней мере. И, наверное, это излишне выпяченное костноязычие (назову это так, ибо совершенно не знаю, как назвать иначе) является уместным литературным приемом, ибо и люди там все как один, поникающие под навесом в недоумении своей дальнейшей жизни (использую почти цитату от автора, ибо конечно было бы красиво сейчас таким макаром поговорить от себя, но мой ум может только печально думать и не более того), и жизнь у них бессмысленная и страшная, и сами они какие-то бессмысленные (или слишком смысленные), чтобы жить, и дети там покореженные, и медведи какие-то медведистые, а вот финал символичный, наверное, хорошая точка получилась.
Короче, моя оценка сложилась потому, что мне не удалось постичь все то, что смог надумать автор. Для меня это было сложно. И сейчас, наверное, внезапно, но оставлю эту книжку на пару лет лежать на полочке, а потом к ней вернусь. А пока вот такая оценка и такой результат. Было тяжело, странно и беспросветно. А может быть, так и было задумано?

5 марта 2015 г., 16:51
5 /  3.588
"- Мертвые не шумят, - сказал Вощев мужику.
- Не буду, - согласно ответил лежачий и замер, счастливый, что угодил власти".

Жуткая книга, сквозящая безнадегой, отчаянием, смертью, после прочтения которой погружаешься в странное тошнотворное состояние, так хочется забиться куда-нибудь и притвориться, что не существуешь. Но несмотря на чудовищность описываемого в повести бытия, эту душераздирающую книгу необходимо прочитать каждому.

«Котлован» - антиутопическое произведение, рассказывающее об огромной стройке общего для всех пролетариев дома, идеального для трудящихся. Это произведение о людях-куклах, разучившихся чувствовать, которым более «некуда жить». В повести царит эпоха коллективизации, раскулачивания, пятилеток, антивещизма и всепоглощающего страха, эпоха уничижения ненужных, несоответствующих стандарту, людей, лишенных всего, обезличенных, обреченных, существующих по инерции.

— Зачем же он был?
— Не быть он боялся.

Дальше...

28 сентября 2014 г., 18:33
5 /  3.588

Есть один город на карте. Такой себе, город как город. Как сотни других городов, по улицам которых бродят гордо несущие в себе "благостное" наследие 90-х неприкаянные дети перестройки. Как и везде, с некоторой периодичностью здесь моется асфальт перед приездом сильных мира сего, кое-где вдруг вырастает забор, а некоторые дома предусмотрительно закрываются тряпочками. Но если повезет, город удостоится своего собственного, и не какого-нибудь там, а самого культурного и значимого события, проходящего в нем вот уже несколько лет кряду. Оказывается, Международный Платоновский фестиваль искусств проходит в Воронеже с 2011 года. Проходит он не просто так, но с целью утвердить город в «качестве одного из лидеров российской культуры». А это вам не семки щелкать, товарищи. Утвердил или нет, судить не берусь. Однако памятник Платонову отреставрировали, а заодно и облагородили прилегающую к нему территорию. Лично мне польза очевидна, потому как это территория вокруг нашего учебного корпуса. И не случись сего масштабного проекта, так бы и прозябали мы, неокультуренные. Зато теперича и глаз радуется, и Платонов не забыт. Так сказать, двойной профит. То было раньше, когда, вечно спеша на учебу и вечно на нее опаздывая, каждый раз я проносилась мимо мужской фигуры в развевающемся от ветра пальто, бросив на нее лишь мимолетный взгляд. А сейчас вот захотелось остановиться и изучить ее как подобает, рассматривая долго и обстоятельно.

Так, Платонов открывался для меня не с первого взгляда. Но с каждым последующим выходило все лучше и лучше. При перечитывании, спустя какое-то время цепляясь за любопытно выделенные очертания строк, я стала замечать, что текст его – словно потайная комната, за стенами которой обнаруживается диковинный лингвистический лес. Особенное обращение со словом, искусная языковая игра, свойственные только ему одному и никому иному. Во всяком случае, так сходу и не припомнишь кого-то рядом стоящего. Вчитываясь в него повторно, я перестала царапаться о язык. Ну а смысловой багаж ничуть не полегчал, и так же неимоверно оттягивает руки, как прежде. Тут выявляется преимущество художественной литературы перед учебниками истории. И состоит оно в том, что писатель дает подробности, в мелочах выражая главное. Он берет на себя смелость идти против ветра, правдиво изображая особо выдающиеся, не стареющие с годами черты на лице русской ментальности. Не важно, при князьях то или при царях, при вождях или президентах, одна из таких основополагающих черт может быть редуцирована к простой с виду формуле «терпели-терпим-и еще столько же вытерпим». За компанию, по привычке или же во имя чего-то – это тоже неважно. Разница конечно есть, но особой роли она не играет. По итогу результат один, и даже обязующееся быть благородным и оптимистичным «во имя» так и останется всего-навсего прекрасным мифом о «золотом веке». Здесь нарратив терпения как особый модус бытия, множественно повторяющийся в жизни и в тексте, ее воспроизводящем:

Все живет и терпит на свете, ничего не сознавая, - сказал Вощев близ дороги и встал, чтоб идти, окруженный всеобщим терпеливым существованием. – Как будто кто-то один или несколько извлекли из нас убежденное чувство и взяли его себе.


При этом, обязательно находится такой Вощев, который существует параллельно как человек исканий, и своим вопрошанием только усугубляет впечатление от всемирной тоски и невзрачности жизни. Все, что должно в этой жизни – механически делать общее дело. Делать его не задумываясь, ведь можно «коснуться смысла печально текущим чувством или нечаянно догадаться о нем». И тогда открывается пустота, какая-то вековая усталость во всем. Грустная и унылая. Даже поле, и то скучно лежит. А основание котлована зияет как огромная прожорливая пасть вечно строящегося и так никогда и не достроенного мира. Остается ждать той минуты, когда зазвонит колокол, возвещая об «искуплении томительности жизни, о прекращении вечности времени». Ждать еще нескончаемо долго…

И все-таки иногда мне нравится думать... утешать себя мыслью, что… Есть один город на карте. И есть в этом городе я. И был в этом же городе он. Когда-то вошел, слегка и совсем ненавязчиво выделил контуры оного, тонкими линиями своего имени обозначил его, и, преобразив, куда-то дальше (кажется, в направлении Москвы) стремительно пошел.

4 июня 2014 г., 22:52
1 /  3.588

В этом году я устроила себе один из самых жестких челленджей – заставила себя прочитать «Котлован». Произведение Платонова есть воплощенный апогей моей ненависти к школьной программе, где вместо хотя бы одного зарубежного пункта понатыкали всяких платоновых, от которых спустя десять лет все так же хочется пойти и убиться об стену. У меня на всю жизнь останется в памяти тот момент, когда за 10 минут до выхода в школу я силилась перемахнуть хотя бы через середину Платоновской мысли. Тогда не получилось, я плюнула и закинула книжку подальше. Чтобы найти ее в этом году, стряхнуть пыль, посчитать количество лет, разделяющих мою нынешнюю попытку от неудачной предыдущей, и снова нырнуть в мир «Котлована». Я полагала, что раз уж счет годков перемахнул через десятку, то всяко пора дать второй шанс школьным разочарованиям.

У, как же я ошибалась.
«Котлован» остался все таким же мерзким и тошнотворным. В школе нас наверняка пичкали им, дабы мы вкусили этот сладчайше извращенный язык («он сделал удар в его лицо» и прочее) и остроту того времени. Но от некоторых фраз уже было не отделаться простым фейспалмом, от них начинало мутить. Пускай Платонов сделал это специально, дабы подчеркнуть нелепостью всю иронию, но приятнее или проще читать такие абзацы не стало. Плоские персонажи все одинаковы, хотя кто-то мается от работы мысли, а кто-то от бездействия, но в итоге все они просто влачат существование. Картинка покрыта твердой коркой безысходности. Люди спят в гробах, думают о смерти, умирают. Они не развиваются, они топчутся на месте в ожидании смерти.

Какое-то время назад видела пару отзывов наших забугорных товарищей-читателей на «Котлован» (он же «The Foundation Pit»), где в книге разглядели черный юмор. Это ж каким непрошибаемым оптимизмом надо обладать, чтобы увидеть в этой безысходности хоть какой-то юмор. Я вот плакала, давилась текстом, мне хотелось, чтобы все уже перестали нести чушь и поскорее умерли. Вроде бы и тощенький он, «Котлован», а в итоге читаешь его неделями, время от времени зажмуриваясь и убегая из этого неприютного мира. Встретимся еще через десяток лет?

А еще после «Котлована» мне до жути захотелось почитать Айн Рэнд. Вот так, без каких-либо объективных причин.

22 августа 2014 г., 16:10
5 /  3.588

Если бы меня попросили назвать самого великого советского писателя, то я бы, не задумавшись, сказала о Платонове. Ведь так, как он, не писал никто. Вообще никто. Наверное, ближайший аналог - Кафка. Но не по стилю, не по языку, не по сюжету, а по вызываемым эмоциям, по чувству абсурдности, которое накатывает и поглощает. Правда Платонов эту абсурдность доносит до нас не через сюжет, а исключительно средствами языка. Ведь, если разобраться, сюжет ничем невозможным не выделяется. Ранне-советская эпоха, но уже после смерти Ленина, рабочие роют котлован для большого дома, где будут жить новые люди новой эпохи. Один из рабочих находит маленькую девочку рядом с умирающей матерью. Мать он когда-то знал. Девочку забирает на стройку, где она становится, фигурально выражаясь, дочерью артели. Параллельно в деревне рядом проводятся работы партийцев, цель которых - раскулачивание и истребление кулачества как класса. Не обходится без перегибов.

Если изложить все это совершенно обычным и доступным языком, то ничего кафкианского в сюжете нет (если не считать всю советскую действительность кафкианской, но это - другая история). Только вот когда об этом пишет Платонов, он использует то, что умными людьми именуется латентными значениями слов. При чем в его случае это не просто понятые буквально фразеологизмы, но понятые буквально советизмы. И дальше можно ничего о нем не писать, а только цитировать:

Козлов дал всем свою руку и пошел становиться на пенсию.
- Прощай, - сказал ему Сафронов, - ты теперь как передовой ангел от рабочего состава, ввиду вознесения его в служебные учреждения…
Козлов и сам умел думать мысли, поэтому безмолвно отошел в высшую общеполезную жизнь, взяв в руку свой имущественный сундучок.

И решив скончаться, он лег в кровать и заснул со счастьем равнодушия к жизни.

— Администрация говорит, что ты стоял и думал среди производства, — сказали в завкоме. — О чем ты думал, товарищ Вощев?
— О плане жизни.
— Завод работает по готовому плану треста. А план личной жизни ты мог бы прорабатывать в клубе или в красном уголке.

Каждое ли производство жизненного материала дает добавочным продуктом душу в человека?

- Мама, а отчего ты умираешь - оттого, что буржуйка или от смерти...


Если же ни одна из приведенных выше цитат не вызвала у вас желания читать Платонова, значит, он - не ваш писатель. Потому что таков он весь во всей своей, так сказать, индивидуалистическо-писательской сущности. Но хочется мне верить, что придет время, и его оценят те, кого он, следуя партийно-съездной традиции, политически грамотно именовал массами. И быть членом такой массы - счастье.

17 июня 2015 г., 21:46
5 /  3.588
В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда.

Это гениально!
Я помню, что жутко ненавидела Платонова в школе — за сложность повествования, за муторность, за грустные сюжеты. Как хорошо, что "Котлован" я прочла только сейчас.

Воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге — в природе было такое положение.

Хочется передать волшебный язык Платонова, но одной цитатой не обойтись: на каждой странице, в каждой строчке — невероятные словосочетания, языковые приёмы.

— Тебе, Вощев, государство дало лишний час на твою задумчивость — работал восемь, теперь семь, ты бы и жил молчал! Если все мы сразу задумаемся, то кто действовать будет?
— Без думы люди действуют бессмысленно! — произнес Вощев в размышлении.

Да какая разница — утопия, антиутопия, коммунизм... Читать только за один язык!

Из неизвестного места подул ветер, чтобы люди не задохнулись, и слабым голосом сомнения дала знать о своей службе пригородная собака.
— Скучно собаке, она живет благодаря одному рождению, как и я.

Как он это делает, а?

Но Козлов уже спал и чувствовал лишь глубину своего тела. Вощев же лег вниз лицом и стал жаловаться шепотом самому себе на таинственную жизнь, в которой он безжалостно родился.

Чистый экзистенциализм.

все 62 рецензии

Читайте также

• Топ 100 – главный рейтинг книг
• Самые популярные книги
• Книжные новинки
Осталось
159 дней до конца года

Я прочитаю книг.