В то лето Николай Степанович написал прелестное стихотворение: «О самой белой, о самой нежной», посвященное Маргарите Тумповской.
Он рассказывал фронтовые эпизоды. Как в него долго и настойчиво целился пожилой, полный немец, и это вызвало гнев.
«Русский народ очень неглуп. Я переносил все тяготы похода вместе со всеми и говорил солдатам: „Привычки у меня другие. Но, если в бою кто-нибудь из вас увидит, что я не исполняю долга, — стреляйте в меня“».
«Женщину солдат наш не любит, а „жалеет“, хотя жалость его очень эротична».
«Физически мне, конечно, было очень трудно, но духовно — хорошо!»
Сердился на меня, что шарахнулась от собак, кинувшихся навстречу с лаем при выходе из парка. «Вы и этого боитесь?»
Говорил, что не любит музыки, находит в ней только стук деревянных клавиш. «Музыка — в ритме стиха, в движении воздушных волн, управляемых словом».
Говорил, что любит синий цвет. Мебель в его тверском имении — синей обивки.
Был против нарядничанья в стихах. «Зачем это „шелковое царство?“» (О стихах В. М.). «Вот у Ходасевича „ситцевое царство“, и как это хорошо».
С большой похвалой отзывался о некоторых стихах Марины Цветаевой. Читал наизусть стихотворенье, где она говорит с прохожим из могилы.
Об Ахматовой: «Она такой значительный человек, что нельзя относиться к ней только, как к женщине».
«Денег никогда не хватает. То нужна лошадь, то моторная лодка».
Передразнивал: «Поэт, поэт… И ищут к чему бы придраться… Но писать надо так, чтобы ни одной строки нельзя было бы высмеять».
«В царскосельской гимназии товарищи звали меня sicambre, т. е. странный. Директором был Иннокентий Анненский, он меня выделял. Он поражал пленительными, неожиданными суждениями».
«Меня били старшие мальчики, более сильные, и я занялся упражнениями с гирями, чтобы достойно с ними сражаться».
«В 17 лет изучил „Капитал“ Маркса и летом объяснял его рабочим».
«Свой сборник „Колчан“ посвятил Татьяне Адамович. Очаровательная… Книги она не читает, но бежит, бежит убрать их в свой шкаф. Инстинкт зверька».
«Никогда не ношу обручального кольца. Подчеркивать свои оковы».
О вышедшей тогда книге стихов Ирины Одоевцевой «Двор чудес» (его студийной ученицы) говорил: «Приятно и развлекательно, как щелканье орешков».
«За что же и стреляться, как не за женщин и за стихи».
(В узком проходе.) «Сначала пусть пройдет священник, потом женщина, потом поэт».
«Возлюбленная будет и другая, но мать — одна».
«Моим шафером в Киеве был Аксёнов. Я не знал его, и, когда предложили, только спросил — приличная ли у него фамилия, не Голопупенко какой-нибудь?»
«Бальмонту, Брюсову, Иванову, Ахматовой, мне — можно было бы дать то благо, что имеет каждый комиссар».
Маргарита Тумповская говорила: «Ахматова, разойдясь с Гумилевым, ворчала на его новые романы только тогда, когда он плохо выбрал».
Н. С.: «Ахматова вызывала всегда множество симпатий. Кто, кто не писал ей писем, не выражал восторгов. Но, так как она всегда была грустна, имела страдальческий вид, думали, что я тиранический муж, и меня за это ненавидели. А муж я был самый добродушный и сам отвозил ее на извозчике на свиданье».
1 понравилось
Ваша оценка