Цитаты из книги Русская кавафиана в трех частях. Кавафис. Собрание стихотворений. Биография. Статьи

Я думаю, что "гомо" концепция греха куда более разработана, чем "нормальная" *(8) концепция: "нормальные" люди обеспечены, по крайней мере, возможностью мгновенного искупления посредством брака или других социально приемлемых форм постоянства. Гомосексуальная же психология, как и психология любого меньшинства, сильна своей нюансированностью и доводит личную уязвимость до такой степени, что происходит ментальный поворот на 180 градусов, в результате которого оборона может перейти в нападение. В некотором роде гомосексуальность есть норма чувственного максимализма, который впитывает и поглощает умственные и эмоциональные способности личности с такой полнотой, что "прочувствованная мысль", старый товарищ Т. С. Элиота, перестает быть абстракцией. Гомосексуальная идея жизни в конечном счете, вероятно, более многогранна, чем гетеросексуальная. Идея эта, рассуждая теоретически, дает идеальный повод для писания стихов, хотя в случае Кавафиса этот повод есть не более чем предлог.

…уже с 1909 1910 годов он /Кавафис/ начал освобождать свои стихи от всякого поэтического обихода богатой образности, сравнений, метрического блеска и рифм. Это экономия зрелости, и Кавафис прибегает к намеренно "бедным" средствам, к использованию слов в их первичных значениях, чтобы еще усилить эту экономию. Так, например, он называет изумруды "зелеными", а тела описывает как "молодые и красивые". Эта техника пришла, когда Кавафис понял, что язык не является инструментом познания, но инструментом присвоения, что человек, этот природный буржуа, использует язык так же, как одежду или жилье. Кажется, что поэзия единственное оружие для победы над языком его же, языка, средствами. Обращение Кавафиса к "бедным" определениям создает неожиданный эффект: возникает некая ментальная тавтология, которая раскрепощает воображение читателя, в то время как более разработанные образы и сравнения пленяли бы воображение или бы ограничивали его уже ими достигнутым.

На пороге столетия Кавафис достиг этого объективного, хотя и соответственно двусмысленного, бесстрастного звучания, в котором ему предстояло работать следующие тридцать лет. Чувство истории точней, его читательские вкусы подчинили его себе и обеспечили маской. Человек есть продукт чтения; поэт тем более. Кавафис в этом смысле греческая, римская и византийская (в особенности Пселл) библиотека. В частности, он собрание документов и подписей, относящихся к греко римскому периоду, охватывающему последние три века до н. э. и первые четыре после. Именно бесстрастные каденции первых и формальный пафос вторых несут ответственность за возникновение его поэтики за эту помесь архива и эпитафии. Этот тип дикции, независимо от того, применяется ли он в "исторических" стихотворениях или в стихотворениях сугубо лирического характера, создает странный эффект подлинности, избавляя авторские прозрения и агонию от многословности, накладывая на них отпечаток сдержанности. Стандартные поэтические условности и сентиментальные клише под пером Кавафиса приобретают характер маски и оказываются столь же насыщенными, сколько и его "бедные" эпитеты.

На деле духовное беспокойство человека не удовлетворяется ни одной философией, и нет ни одной доктрины, о которой -- не навлекая на себя проклятий -- можно сказать, что она совмещает и то и другое, за исключением разве что стоицизма или экзистенциализма (последний можно рассматривать как тот же стоицизм, но под опекой христианства). Чувственный и, отсюда, духовный экстремист не может удовлетвориться таким решением, но он может уступить ему. Существенно в такой уступке, однако, не чему, а что он уступает. Понимание, что он не выбирал между язычеством и христианством, но раскачивался между ними, подобно маятнику, значительно расширяет рамки поэзии Кавафиса. Рано или поздно, впрочем, маятник постигает поставленные ему пределы. Не способный вырваться из них, маятник, тем не менее, ловит некоторые отблески внешнего мира, осознавая свою подчиненность и то, что направления его колебаний заданы извне и что они управляются Временем, в движении которого он участвует, но которого не определяет.

В ОЖИДАНИИ ВАРВАРОВ – Зачем народ на площади толпится? – Все говорят, что варвары нагрянут. – А почему сенат не заседает? Или уже упразднены законы? – Да варвары должны явиться вскоре. Зачем же нам решения сената? Пусть варвары приходят и решают. – Вы слышали?.. Встревожен император: С утра пораньше в тоге и в короне Сидит на троне – будто ждет чего-то. – Всё варвары, от них и беспокойство, – Пергамент император заготовил – Вождю пришельцев титулы и званья, А заодно и власть вручить собрался. – Вот консулы и преторы выходят В одеждах дорогих, золототканых, Смотри – блестят серебряные жезлы, Сверкают изумруды на браслетах... К чему такая пышность и поспешность? – К нам варвары идут... Иль ты не знаешь, Что диких укрощает блеск сокровищ? – Где ж гордые ораторы, трибуны, Способные заворожить речами? – Ведь варвары на подступах к столице, А их не остановишь красноречьем. – Опять в народе шум и недовольство, Сенаторы насупились внезапно, Расходится толпа – спешат укрыться Все по домам... Чего они боятся? – Да ночь уже, а варваров не видно. Сейчас гонцы вернулись от границы И говорят, что в мире всё спокойно, – Нас покорять никто не собирался... Как жить теперь? Какой придумать выход? На варваров – одна была надежда!

Кем бы ни был, в конце концов, на самом деле Юлиан, Кавафису, по всей видимости, интересно отношение этого римского императора к проблеме. Похоже, что Кавафис видел в Юлиане человека, который пытался сохранить обе метафизические возможности, не выбирая, но создавая связи между ними, чтобы выявить лучшее в обеих. Это, конечно, рациональный подход к духовным вопросам, но помимо всего прочего Юлиан был политиком. Его попытка была героической, если учитывать и объем проблемы, и возможные последствия.

Не столько сочетая, сколько приравнивая чувственность к истории, Кавафис рассказывает своим читателям (и себе) классическую греческую повесть о мироправящем Эросе. В устах Кавафиса это звучит особенно убедительно более всего потому, что его стихи насыщены упадком эллинистического мира, -- то есть тем, что он как индивидуум представляет собой в миниатюре -- или в зеркале. Словно бы от неспособности быть точным миниатюристом, Кавафис строит крупномасштабную модель Александрии и прилежащего эллинистического мира. Это -- фреска, и если она выглядит фрагментарной, то отчасти потому, что отражает своего создателя; главным же образом потому, что эллинистический мир в своем надире был фрагментарен и политически, и культурно.

Любовные стихи Кавафиса следует назвать не "трагичными", но ужасающими: ибо в трагедии речь идет о fait accompli, в то время как ужас есть продукт воображения (безразлично, куда направленного: в будущее или в прошлое). Чувство утраты у него куда острее, чем чувство обретения, просто-напросто потому, что опыт разлуки несравненно длительнее, чем пребывания вместе. Едва ли не кажется, что Кавафис был более чувственным на бумаге, чем в реальности, где чувство вины и запретности являются уже сильными сдерживающими обстоятельствами. Такие стихи, как "Прежде, чем время их изменило" или "Спрятанное", выворачивают наизнанку формулу Сузан Сонтаг "жизнь -- это кино; смерть -- фотография". Говоря иначе, гедонистические пристрастия Кавафиса, если таковые имелись, определялись его чувством истории, потому что история, среди всего прочего, предполагает необратимость. И наоборот, если бы исторические стихи Кавафиса не были пронизаны гедонизмом, они превратились бы в простые анекдоты.

Единственное имеющееся в распоряжении человека средство, чтобы справляться с временем, есть память; именно его исключительная, чувственно-историческая память создает своеобразие Кавафиса. Механика любви как таковая предполагает существование своего рода моста между чувственным и духовным -- предположение, доводящее порою до обожествления любви, ибо идея запредельной жизни присутствует не только в наших совокуплениях, но и в наших разлуках. Как ни парадоксально, в том, что касается этой эллинской "особой любви", стихи Кавафиса, в которых лишь en passant затрагиваются традиционные уныние и тоска, являются попытками (или, вернее, сознательными неудачами) воскресить тени некогда любимых. Или -- их фотографиями.

Ретроспективная природа автора такова, что зачастую возникает даже ощущение, что "удовольствия" - одно из наиболее часто употребляемых Кавафисом слов при воспоминании о сексуальных контактах -- были "бедными", почти в том же смысле, как реальная Александрия, согласно Кели, была бедным остатком чего-то грандиозного. Главный герой этих лирических стихов -- чаще всего одинокий, стареющий человек, презирающий свой собственный облик, обезображенный тем же самым Временем, которое изменило и столь многое другое, что было основным в его существовании.

С ДЕВЯТИ ЧАСОВ Двенадцать с половиной. Быстро время пролетело с девяти часов, когда зажёг я лампу и сел вот здесь. Так и сидел я, не читая, не разговаривая. Да и с кем поговорить, когда совсем один я в этом доме.

Виденье молодого тела моего с девяти часов, когда зажёг я лампу, пришло, нашло меня и мне напомнило благоухающие запертые комнаты и наслажденье миновавшее – какое наслажденье смелое ! А также провело перед глазами теперь неузнаваемые улицы, районы, полные движения, уже исчезнувшие, театры и кофейни, бывшие когда-то.

Виденье молодого тела моего пришло и принесло мне всё печальное: страдания семьи моей, и расставания, и чувства близких мне людей, умерших чувства, мной почтённые так мало.

Двенадцать с половиной. Как же время пролетело… Двенадцать с половиной. Как же годы пролетели…