11 лет помогаем находить
интересные книги
  • 15 000 000оценок книг
  • 940 000рецензий на книги
  • 58 000 000книг в коллекциях
Зарегистрируйтесь или войдите
Пароль будет создан автоматически и отправлен вам на почту, или ввести пароль самостоятельно

О писателе

Информация

Родилась: 22 октября 1919 г., Бахтаран, Персия
Умерла: 17 ноября 2013 г., Лондон, Англия

Биография

Дорис Мей Лессинг (англ. Doris Lessing, род. 22 октября 1919 года) — английская писательница, лауреат Нобелевской премии по литературе 2007 года. Феминистка. Автор 5 романов из серии «Канопус в Аргосе» (1979—1982), содержащих различную трактовку философской проблематики пассивного участия слабого человечества в борьбе могущественных цивилизаций. При положительном отзыве Б. Олдисса серия была раскритикована за использование концепции богов-пришельцев. С 1965 года регулярно выходят монографии о творчестве Лессинг. 11 октября 2007 года ей была присуждена Нобелевская премия по литературе «за исполненное скепсиса, страсти и провидческой силы постижение опыта женщин».

Дорис Лессинг, урождённая…

Изображения автора

Библиография

Издания

ВНИМАНИЕ! В список изданий вошли сольные книги и сборники на русском языке, а также отдельные издания романов, написанных в соавторстве. Отсутствуют издания (сборники, журналы), в которые, помимо вещей других авторов, вошли отдельные рассказы или статьи, а также сборники романов, в которые вошли произведения Лессинг наряду с другими авторами.

1. Марта Квест . Издательство иностранной литературы, 1957 г.
2. Муравейник . Правда, 1957 г.
3. Повести . Издательство иностранной литературы, 1958 г.
4. Пятый ребёнок . Эксмо, 2006 г.
5. Бен среди людей . Эксмо, 2008 г.
6. Лето перед закатом . Эксмо : Домино, 2008 г.
7. Пятый ребёнок .Эксмо : Домино, 2008 г.
8. Марта Квест .…

Титулы, награды и премии

* Испанская литературная премия принца Астурийского
* Британская премия Сомерсета Моэма
* Итальянская премия Гринцане Кавур
* Германская Шекспировская премия Альфреда Тепфера.
* Нобелевская премия по литературе'2007

Экранизации

1. Трава поёт (The Grass Is Singing, Великобритания, 1962)
2. Привычка любить (The Habit of Loving, Великобритания, 1963)
3. Среди мужчин (Between Men, Великобритания, 1967)
4. Игра с тигром (Play with a Tiger, Великобритания, 1967)
5. Игра с тигром (Tigerlek, Швеция, 1969)
6. Воспоминания выжившей (Memoirs of a Survivor, Великобритания, 1981)
7. Трава поёт (Gräset sjunger, Замбия-Швеция, 1982)
8. Мужчина и две женщины (Un homme et deux femmes, Франция, 1991)
9. Улица уединения (Rue du retrait, Франция, 2001) - по роману "The Diary of a Good Neighbour"

Премии

Лауреат
2001 г.Премия Гринцане-Кавур (Международная премия)
2001 г.Премия принцессы Астурийской (Премия принцессы Астурийской в области литературы)

Рецензии

Оценка WiglesworthWithering:  3  
Это не кризис среднего возраста, а клиническая картина поломки в голове.

Начиталась восторженных отзывов и захотела прочитать. Если бы не решение дочитывать начатое до конца (наконец-то), бросила бы книгу максимум на середине.
Героиня с явной клиникой. То она бежит непонятно куда и зачем с молодым любовником, причем чувствует к нему не страсть, а жалость и материнские чувства. Спит с ним, пока он ненадолго приходит в себя от горячки и поноса. Видит, что парень явно болен, но списывает это на духовный кризис. То, заболев сама тем же (кстати, чем?), даже не пытается выяснить причину и обратиться за квалифицированной поддержкой. Запускает себя, живёт в жутких условиях и чокнутом окружении, хотя совсем недавно была женщиной "волосок к волоску". Что это? Кризис среднего возраста? Психиатры по сниженной критичности к своему внешнему виду предполагают другой… Развернуть 

Оценка MamaLukka:  4  
О снобизме англичан.

Вот о чем, я думаю эта книга. Все пронизано этим, а сюжет - просто фон. Встречаются два сноба и создают свою снобистскую семью в большом снобистском доме. Большую семью - в пику традициям, с большим желанием выделиться. И вот уже четверо розовощеких, голубоглазых, светлоголовых и очаровательных ребятишек в окружении близких и не очень родственников, на деньги богатого дедушки празднуют Рождество и Пасху в большом красивом доме. И вскоре Гарриет опять беременна пятым ребенком. Но что-то ломается и вместо радостного ожидания - страдания и безутешная тоска. Родственники, которые уже изрядно устали от семейства с его бесконечным конвейером детей, которые за углами большого дома крутят у виска, уже не радуются и даже слегка в ужасе от происходящего. За 6 лет - четверо детей и скоро появится… Развернуть 

Истории

О котах и людях

У Дорис Лессинг есть прелестная в своей тихой наивности мысль: словно бы Достоевский впервые перевёл свой мрачный, мудрый взгляд с человека, на мир животных, на кошек ( попробуйте мысленно прочитать эту цитату голосом Достоевского)

Когда как следует узнаешь котов, познакомишься с их жизнью, в душе остаётся осадок - это печаль, совсем не похожая на боль за людей; к этой печали примешивается боль от ощущения беспомощности котов, чувство нашей общей вины перед ними.


Не знаю, хорошо бы это чувство вины ощутить, расширить на цветы, деревья, реки... на всё "милое зверьё", как сказал бы Есенин, и даже на звёзды.
Даже чуточку жалко после этих слов, что у Достоевского не было кота.
Только представьте, какую нежнейшую грацию женских изгибов психики и импульсивности открыл бы он в кошке!
Какие дивные, новые страницы украсили бы романы Достоевского!
Настасья Филипповна, хлопнув дверью, в слезах повергается на постель, обнимает, прижимает кошку Эммочку к себе - страшная любительница мышек!, - и жарко шепчет ей что-то, поверяя свои тайны сердца и боли...
Или представьте чёрного кота по имени Навуходоносор в комнате Раскольникова ( он назвал его так потому, что, как и библейский царь Вавилона, он ел траву, видимо, от безысходности, и иногда, довольно жутко бредил в полусне).
Родя бредит, метается в постели, и вдруг, его взгляд на миг цепляется за тёмное, пушистое пятнышко, плывущее в воздухе по стене... пятно замирает на столе, пульсирует, дышит, и вот, словно негатив чеширского кота, как-то трагично, гуимпленово блестит прозрачная, глумливая улыбка белых усов, сверкают глаза, ушки, дымок хвоста: кот проявился весь, словно чёрт.
Он смотрит, пронзает взглядом Родю, словно что-то знает о нём: Родя отводит взгляд... вновь поворачивается к коту, а это уже не кот, это старушка в тёмном платке.
Родион вскрикивает, закрывает ладонью лицо, каким-то шёпотом взора, смотрит сквозь лиловую щель между безымянным пальцем и средним.
На цыпочках взора он крадётся, выходит из за укрытия рук: старушка пропала.
Вдруг, поворачивает голову, а возле него, на полу, сидит кот, улыбается, смеётся в голос, и голосом старушки говорит: Родя, зачем ты меня меня убил? Что дрожишь и молчишь? Не веришь в призраков? А если бы верил, верил в бессмертие души, сложнее было бы убить?
Если бы душа сразу была видна после смерти, хоть на миг, как она бывает видна в бреду, сколько бы преступлений не свершилось бы!
Побоялись бы, да-с: стукнешь топориком, тело упадёт, а перед тобой стоит душа убитого человека, и грустно, молчаливо смотрит на тебя: вскрикнув слегка, ты бы в слепом ужасе рубанул по просиявшему воздуху, по призраку: раз, два... но топор проходит сквозь душу, и талое, сизое мерцание гаснет на топоре... а призрак стоит и строго смотрит на тебя: от этого можно сойти с ума, правда, Родя?

А представь как бы ты ужаснулся, увидев призрак Лизаветы: она подходит к тебе с зажатой ладошкой, и ты почему-то жутко боишься не её, а того, что зажато в этой ладошке, ты пятишься к стенке...
Вот, она протягивает к тебе ладошку, и ты знаешь: то, что в этой ладошке - хуже ада и самой последней боли, как это иногда бывает во сне, когда лиловая царапинка на окне или на шее друга, темно мигнувший листок над тобою в парке, кажется чем-то до безумия жутким, что не может вместиться в нашем мире, и потому присутствует в нём, в комнате нашего скользящего восприятия с захлопываемыми дверями - самими по себе, - белой, холодной точкой айсберга над водой, чья большая его часть находится где-то в ином мире, в аду... нет, даже не в аду, хуже.
И тёмный вес этого слепого ужаса ты ощущаешь на своих мыслях, чувствах, сердце и груди, которой не можешь вздохнуть, не можешь пошевелиться чувствами: грудь словно ослепла, и руки немо шарят во тьме, задыхаясь в безвоздушном, погасшем пространстве без звуков и жизни.

Кот вспрыгивает на грудь к Роде, приближается ухмыляющейся мордочкой к его лицу, и таинственно шепчет.
- Ты спросишь: а что же в кулачке у Лизаветы?
А посмотри сам: Лизонька, входи...
Сквозь дверь входит бледный призрак Лизы с опущенной головой: к её груди прижат кулачок.
Родя закрывает ладонями лицо - ладони прозрачны. Закрывает веки, словно бы вбегая в другую, спасительную, последнюю комнату, захлопывая дверь: бесполезно - веки лилово-прозрачны.
Лиза подходит к кровати Роди, протягивает ему кулачок, и говорит грустно-грустно: посмотри...
Раскрывает ладошку, а там - маленький котёнок: это мой ребёночек, Родя, ты и его убил, я была им беременна, погладь его, не укусит, не бойся...
Родион вскрикивает, привстаёт на постели, кот, отбегает к стене: берёт чернильницу на столе и бросает в кота: чёрт бы тебя побрал, сгинь, дьявольское отродье! И не смей больше подходить и скрестись при посторонних у стены с дырой за обоями, не своди меня с ума!!
Боже, никто кроме котов не умеет так глумливо, смотря тебе прямо в глаза, медленно, с каким-то даже сладострастием, надрывать, тянуть зубками лоскуток обоев...

Да, много прекрасных страниц с кошками мог бы написать Достоевский. Но мне на память приходит лишь его Смердяков из "Карамазовых", вешающий в детстве на деревьях котов и хоронящий их со скорбным видом.
К слову, у Лессинг есть довольно жуткий момент "смердяковщины", в её воспоминаниях из детства: когда кошек на ферме развелось слишком много, отец ( надо сказать, очень хороший отец, чем-то похожий на Самюэля Гамильтона из "На Восток от Эдема" Стейнбека, вот только его жена оказалась не такой как жена Самюэля) запер их всех в комнате, и убивал из револьвера одного за другим, верша мрачнейший "кошачий холокост".
После этого он вышел из комнаты совершенно белый, в глазах были слёзы. Его стошнило...
Эта комната, точнее, тот абсурд трагических и нелепых причин, которые привели к ней, могла быть запасным адом из сна Свидригайлова: у него по ту сторону жизни была пустая и тёмная комната, банька и пауки... и ничего больше.

Я сейчас листаю ПиН с рисунками Достоевского, и вспоминаю о своём милом коте.
Вспомнил я о нём на днях, когда был по делам в Краснодаре: возле дорожки под деревом сидела совершенно трагическая жёлтая кошка, исхудавшая, в тёмных брызгах от проезжавших машин, с голубыми глазами, в которых сквозилась такая безнадёжность и печаль, которая порой мерцает в осеннем парке, цедясь какой-то распятой, притихшей синевой сквозь полуоблетевшую листву, на которую смотрит забравшийся в глубину парка, от мира, самоубийца.
Почему-то в литературе, кроме Андрея Платонова и Лессинг ( да и то, лишь косвенно), никто не задумывался над сложной темой самоубийства животных: экзистенциальные чувства полнейшего равнодушия к себе и к жизни, болезненное отупение и немой, синий крик глаз, почти механический, когда рядом мелькают какие-то тени, голоса...
Животные не могут покончить с собой ( они замечают жизнь в той же мере, в какой человек не замечает своей души, всё же чувствуя её в тёплых касаниях мимолётного счастья или отчаяния), и направляет этот слепой порыв в себя, и в их мерцающей, прозрачной душе, мир распадается, рвётся.
Самые нежные воспоминания из детства - гаснут, облетают листвой, и несчастное животное, словно герой Достоевского, оказывается на маленьком, осыпающимся уступе жизни, сознания, под которым полыхает бездна и смерть.
Животное не может ступить никуда, оно прижато к тёмной стене жизни, боясь сорваться, стараясь жить, хотя бы шёпотом, но жить, и все его немые перемещения по слепому пространству, сродни бессмысленному блужданию взора прикованного к постели по странному миру за окном.
Если долго смотреть такому животному в глаза, можно сойти с ума, или узнать последнюю тайну о жизни, которую не найти в книгах Сартра и Достоевского.

Так вот, я шёл по улице, и эта кошка пронзительно запрокинув головку - я такой экзальтированный в своей безнадёжности и молитве жест видел лишь на полотнах Эль Греко, - тепло и моляще взглянула, как на спешащего куда-то бога, девушку.
Девушка прошла мимо, не обратив на него внимания, даже не заметив её, как и положено богам.
Следом шёл я, и у кошки уже не было надежды и сил поднять голову на меня: она перестала верить... нет, не в бога, а в его "образ и подобие" на земле. И это страшно, в этом есть что-то апокалиптическое.
Я вегетарианец, но войдя в магазин, я направился к мясному отделу: я купил дорогой колбасы, неуверенно и стыдливо спросив продавщицу: вкусная ли она? мне нужная самая вкусная.
В этот день у кошки был праздник: она поверила если не в богов, то в каких-то других существ...

У моего кота тоже были странные отношения с "богом", как и у меня.
У него было много имён. Они нежно копились с детства, отражая мои любимые книги.
Первое его имя было "Ихтиандр". Я взял кота почти слепым, маленьким чёрно-белым котёнком, с прелестнейшей чёрной "кляксой" на носике, и не менее прелестной раздвинутой чёрной "шторкой" окраса на лобике: белый треугольник света: он ещё не умел даже толком стоять на ногах.
Точнее, стоять он мог, но так неустойчиво и шатко, словно он был необычный котёнок, и чувствовал тёмное, густое движение земли в звёздном пространстве, и её вращение, и потому, словно бы пытался удержаться на ней.
Жить он стал у меня в аквариуме, разумеется, ночью, чтобы приучиться к туалету и не скитался под ногами, особенно если ночью встаёшь по делам.
Потом я назвал его "Пятница", в честь героя "Робинзона Крузо".
Ах, славные у нас были игры! Я даже ногу сломал - упав у диванное ущелье, - когда мы с ним охотились на тигра ( пришлось на бело-оранжевой шёрстке морской свинки нарисовать акварелью чёрные полоски).

Далее были такие имена: Вертер, Герострат, Заратустра, Захар, Кириллов.
Вертером я его назвал за его первую, безответную любовь: ах, эта очаровательная зеленоглазая британка из соседней квартиры! Как он мучился, бедный, страдал, ходя по комнате: если бы у него был пистолет, он вполне бы мог застрелиться.
Герострат... ну, тут всё понятно: он разрушал и портил дорогие вещи. Со временем, имена и "марки" вещей - забывались, но зато все знали, кто эти вещи изничтожил.
Захаром он стал после моего прочтения Обломова. Ей богу, я и сам порой не знал, кто у кого был в рабстве: я у него, или же он у меня.
Часто наши отношения были похожи на отношения Обломова и Захара.
Вот он позвал меня из соседней комнаты. Прихожу, а он лежит на диване, потягивается...Я ему говорю: ты зачем меня звал? ( реально говорю, вслух. У кого есть домашние животные, подтвердят, что это обычное дело вот так разговаривать с ними).
А он зевает, смотрит в окошко.. лениво поворачивается ко мне, и лукавые глаза словно бы говорят мне: " звал? Зачем же звал - не помню!, - потягивается опять, - поди пока к себе, а я вспомню"

Но иногда роли менялись: Захар приходит в комнату, садится возле двери, и смотрит из за угла на меня: половина мордочки скрыта: довольно жуткое зрелище, между прочим.
Так он давал понять, что хочет кушать: одна его часть была ближе к кухне, другая - ближе ко мне.Таким образом, в этот момент у меня было словно бы 2 кота, устроивших заговор против меня.
Он не мяукал как другие - это было позже, с другими именами, - а просто сидел и молча смотрел на меня, не отводя взгляда.
Иногда он побеждал, - с кошками почти невозможно играть в эту игру: они иногда забывают что нужно моргать, иногда - я, и тогда он словно бы говорил своим взглядом, уходя, как Захар: "тьфу ты, чёрт бы тебя побрал! о боги, и за что мне такое наказание!"
Затем был Кириллов - экзистенциальный персонаж "Бесов" Достоевского.Назвал я его так за его любовь к паукам и за то, что он любил прятаться за шкафом и кусать меня за ухо, когда я его брал на руки и прижимал к плечу.
Но по сути, Кирилловым он стал потому, что как и Кириллов, он не верил в бога, в своего хозяина, в меня, но тем не менее хотел стать богом - мной, заняв моё место, мою постель, любимое кресло...
Кошки вообще самые экзистенциальные существа: они могут не замечать хозяина, не верить в него, словно бы "выключая его", но продолжая чувствовать его.
Есть в кошках и имморальное начало: их нельзя приручить: они будут играть эту роль, но наедине с собой, будут смеяться над этим, над вами.

Олдос Хаксли однажды заметил: никто никогда не осмеливался проявлять свою скуку так нагло, как кот, зевающий перед своей назойливой женой.
Да, в котах есть этот нигилизм: они и перед богом бы зевали: вот он судит человечество, грешный мир, сияет небо и земля, рыбы вылетают из воды... а кошка зевает, разворачивается и уходит по своим делам.
Впусти кошку в рай, она тут же прижавшись к цветам, стала бы красться к мирно гуляющему ангелу, она замерла бы на миг, приподняв лапку ( сначала одну, потом - вторую), как комнатный тиранозавр, и кокетливо бы завиляла своими бёдрами, словно охотятся на неё, а не она.
Интересно, а кошки атеистов попадают в рай? Нет... до рая им даже дела нет, так, лениво пройдутся по голубому карнизу рая, а потом убегут куда-то...
Лежит себе атеист в тёмном, бархатном "ничто", и думает: вот она, свобода! сейчас воды ночи сомкнуться надо мной, и я сладко потеряю в красоте мира, себя, усну навсегда!
Вдруг, как это часто бывало при жизни, на бархатной покрывале ночи чувствуется нежный вес упруго и прозрачно отозвавшейся постели.
Кто-то залез на ноги, и ласково улёгся в ложбинке ног, потянувшись и сладко вздохнув.

У Камю и Сартра, кстати, были забавные имена у их кошек: кошку Сартра звали "Ничто". Кошку Кота Камю - Сигарета, точнее, Сигарет, но он иногда называл его "Stranger".
картинка laonov
Интересно, встречались ли они? Сигарета тлела муаровым посверком глаз в темноте комнаты ( двое курят в темноте, едва соприкасаясь ладонями, молчат о чём-то..), всё, она потухла, её больше нет.В чёрной комнате слышится спелый, улыбчивый шорох "Ничто": боже, иногда так хочется спать, а "Ничто" найдёт в темноте какую-то маленькую чепуху, и начнёт с ней играть, гонять её по полу: для "Ничто" тебя не существует, причём, дважды: 1) кошки умеют дар выключать из жизни не только своего хозяина, но и самый докучливый мир.
2) Ты уснул и выпал из мира, а для кота и в ночи светло и весело, и в этом странном свете во тьме - нет ни мира, ни тебя, а есть только "маленькая чепуха" и он.
Как знать, возможно, идея романа "Тошнота" пришла к Сартру, когда он вечером читая что-то, бросил взгляд на своего кота, вылизывающего свою шерсть, и потом... да, любители кошек знают, что момент тошноты их питомцев чем-то жутко напоминает... словно твой кот сейчас превратится в какого-то демона: так жутко изгибается и содрогается всё его тело.
Итак, Ничто породило кое-что на пол, какую-то тень себя, и грустно, виновато смотрит на Сартра: ну что ты так смотришь, Жан ?( собака бы сказала "хозяин"; кот - обращается только по имени, как к равному).Если Ад, это другие, значит, что мы бежим в себя, ласкаем себя, своё "я" даже в других, вылизывая своё сердце, пока в ужасе не понимаем, что нас - нет, нас выдумали "другие", и мы живём их мнением о себе. Да, Жан, мы живём не в переводном аду, а в его оригинале, смотря на себя в аду одиночества как на... "другого".

Воспоминания нахлынули... перебираю их, как фотографии: вот мы с маленьким Пятницей гуляем во дворе. Я подросток. Он у меня свернулся калачиком за футболкой, заправленной в шорты: похож на беременного мальчика.
Девчонки подходят ко мне, я приоткрываю ворот футболки, показываю им свою грудь и спящего Пятницу.
Тёмная и светлая головки девчонок склоняются, а я нежно вдыхаю их карий, терпкий, сладостно тёплый запах их волос - первый осознанный запах женщины!, - чуточку, по-кошачьи облизывая губы ( сначала - свои, а несколько дней спустя - чужие).
Да, прав был Бродский: у кошатников есть их питомцев, эта тёмная грация изгиба чувства, это умение спело и сладко облизнуться на красоту мира, почувствовав запах, как зримое отражение счастья, проникающее напрямик к сердцу, в медленном вдохе, в отличие от недостоверности фатальности материального отражения, скользящего по телу и выдоху осязания.

Вот я с Заратустрой в деревне.
Он проучил местных котов, посягавших на наши цветы, украсился лиловой царапинкой на носу и на шее, и теперь, счастливый, бегает в коридоре, выходящем на улицу, пробегая сквозь белую занавеску в проёме двери: весело вбегает обратно... ему нравится этот иллюзорный туман препятствия, жизни, нежно гладящий его...
Но вот, бабушка вышла на улицу и закрыла дверь.
Белая занавеска висит... Заратустра разбегается, не чувствуя подвоха, и... В этот миг, дурашливо и трагично осев на пятую точку и непонимающе глядя на занавеску, в глазах Заратустры дышала какая-то сложная попытка мысли об этом безумном мире.
Взобравшись на ворота лунным вечером, он проповедовал окрестным кошкам, пролетающим птицам и удивлённым собакам, открывшуюся ему истину: да, так в то лето говорил мой кот Заратустра.

Вот я студент. Ко мне домой пришла девушка. Мы занимаемся любовью на диване, а рядом, на кресле, где беспомощно и не подозревая ни о чём дремала тёмная кофточка девушки, Герострат нежно насилует эту кофточку.
Девушка счастлива, она ничего не замечает, сладостно полузакрыв глаза, а я это заметил, и от этой абсурдной зеркальности, раздвоенности секса, мне почему-то безумно смешно.
Девушка открыла глаза, смутилась слегка, спросив:
- почему ты смеёшься? я делаю что-то не так?
- Ты всё правильно делаешь, ты умничка, не парься, это я так... кое-что вспомнил.
У девушки снова закрываются глаза, мир бархатно гаснет.
Счастливый Герострат сладострастно посапывая - вцепился зубками в шёрстку на "шейке" кофточки, носику сложно дышать..., - занимается любовью с "тенью" моей девушки, которую она с себя скинула, как в загробном мире: для него в этот миг не было мира, богов, людей.... был лишь он и его милая кофточка в бархатной пустоте: да, коты иногда удивительные романтики и экзистенциальные фетишисты!

Славные были времена! Когда я зимой на ЛЛ писал статью о писателях и их кошках, одно место в статье далось мне очень тяжело, со слезами.
Не знал как назвать статью. Случайно наткнулся в сети на совершенно прелестное название: "Знаменитые кошки и их домашние писатели".
Ах, какое название у меня из под носа увели!
Пришлось назвать статью так: " Писатели и кошки, или пушистые духи лунных чердаков".
Смутная аллюзия на тональность поэтики Ходасевича и Цветаевой...
Если зажмуриться и произнести это название быстрым шёпотом вслух, то на миг вспыхнет не такой уж и наивный образ, как сперва кажется.

Этот сложный эпизод в статье был о любимом коте Хемингуэя.
Его сбила на улице машина, всего изувечив, и он, с кровоточащими ранами, с открытыми переломами, на передних лапках еле-еле дополз до своего милого друга, ища в нём спасение и надежду.
Хемингуэй поставил ему мисочку молока, и пока кот лакал молочко, выстрелил из пистолета в него: кот ничего не почувствовал.
Он больше не страдал. Он умер под сенью заботы и любви Хемингуэя, нежно коснувшейся всего его существа.
Коту уже нельзя было помочь... Потом вспоминали, что Хемингуэй опустился на колени на траву, и плакал так сильно... никто и никогда больше не видел его в таком состоянии.

Мне этот эпизод напомнил личное.
Моему милому коту было уже 18 лет. Он сменил уже множество имён, словно бы прожив множество жизней: иногда, по привычке, позовёшь его прошлым именем, а он неуверенно и стыдливо так смотрит на меня: а его ли я звал? А ведь он уже другой...
Порой он мне напоминал Билли Миллигана, с его расщеплённым сознанием на множество разнообразных личностей.
Иногда это было даже забавно...
В конце своей жизни он обрёл привычное для кота имя - Барсик, красной нитью проходившее через все его имена.
Он продолжал оставаться подвижным котом, стал мудрее, спокойнее.
Как закончивший ветеринарный, я понимал, что у него была неоперабельная опухоль в животе: неизвестно кто раньше пришёл бы за его душой: болезнь или возраст.
Эту осень его жизни я скрашивал как мог. Я был его нежным слугой, заботился о нём как о царе, позволял ему есть на диване, постели самые вкусные в мире вещи: мороженое, итальянские сыры...

Читая вечером книгу, я время от времени нежно бросал взгляд на мирно дремавшего на полу Барсика.
Иногда он засыпал, сладко отрубался, как это умеют делать коты: его головка забавно так падала с лапки на пол, переворачивалась, словно чашка с допитым кофе...
Раньше это всегда было забавным: подойдёшь, возьмёшь его головку в руку: такая невесомая, нежно-доверчивый вес.. словно не от мира сего.
Теперь же это было для меня ежедневным кошмаром: а что, если "это" случилось вот прямо сейчас? Что, если это не сон?
Осторожно и печально я подходил к коту - всё же боясь его разбудить!, - опускался на колени, брал его головку, шепча что-то нежное... Боже, как я радовался, почти до слёз, когда он открывал глаза и сладко потягиваясь, как ни в чём не бывало, смотрел на меня, словно бы спрашивая: ну что случилось? Зачем ты меня разбудил? Знал бы ты что мне сейчас снилось! Тихая комната, наполненная очаровательными тёмными кофточками...

Однажды моя девушка уехала по делам на пару дней из города.
Я спал на постели один. Вдруг, чувствую нежное напряжение постели: кто-то запрыгнул на неё, тихо крадётся к моему лицу... открываю глаза: Барсик коснулся тёплым носиком моего носа.
Он так и раньше иногда делал, словно бы проверяя что-то: ты точно спишь? Зачем? За окном такая славная луна! Всего 3 часа ночи, пошли поиграем!!
Вот и сейчас было так, но не совсем...
Он издал какой-то странный, грустный шёпот мяуканья.. Я включил свет, и увидел страшное: мой милый друг изменился. Его как-то прижало к постели, лапки - полусогнуты, вкрадчивы, глаза - покраснели: кровоизлияние. Он ослеп.

Бедный, он сам безумно испугался в ночи этой жуткой тьмы: впервые в жизни он не мог видеть во тьме: это была та самая вечная ночь... Он шёл, крался ко мне в безумной мире, который впервые касался его чем-то жутким, неизвестным, ударяя то в нос, то в плечо: тёмная беспредельность вдруг нависла над ним... он спасался от неё, прижимаясь к полу, словно она была рядом, словно она растёт, заполняя комнату и мир, давит на него сверху.
Я всё тогда понял. Боже, что я пережил тогда ночью!
Мой милый друг мучился, умирал у меня на глазах, а я ничем не мог ему помочь: он еле-еле, сквозь сошедший с орбиты мир, с безумно и странно повисшими в невесомости сумрака комнаты вещами, предметами, добрался до меня, ища во мне опоры и защиты от этого вдруг сошедшего с ума мира, а я.... я ничем не мог ему помочь!

Я лежал с ним на полу, раздетый, обнимая его и смотря ему в прищуренные глаза ( словно он боялся взглянуть на этот изменившийся мир), слёзы текли у меня по лицу... я говорил ему самые нежные и тёплые слова, я просил у него прощения за все те "маленькие комнатные мучения", какие причинил ему в детстве, когда дети порою любят вымещать на беззащитных и слабых свою боль, который ему причинил мир: но иногда это вырабатывает какой-то мучительный иммунитет к жестокости и злу как-таковому.
Мы как-то не задумываемся о масштабе тихой жертвы домашних животных и природы в целом, участвующих в духовном преображении человечества не меньше, чем Достоевский, Моцарт, Эль Греко.
Я с ним лежал так всю ночь на полу. В разных комнатах: Барсик иногда поднимался и крался в другую комнату ( он так обычно охотился), хотел запрыгнуть на кровать, но не смог этого сделать, трагически сорвавшись и потерпев крах перед этим маленьким препятствием, упав на спинку ( он посмотрел... не на меня, нет, но в мою сторону, где был мой влажный от слёз голос, посмотрел на мой голос, и грустно, почти шёпотом, мяукнул - как ножом по сердцу: Саш, что со мной происходит? Зачем это? что с этим миром случилось? Я боюсь... мне страшно в нём жить.
Слёз уже не было, они кончились. Был жаркий комок, клубок тишины в горле, но потом и он исчез, размотался, слившись с тёплой тишиною обнажённого тела, и настало слепое, тёмное безмолвие тела, глаз и губ: лишь мы двое на полу, и никого больше, ни мира, ни бога, ни людей... какие-то блики луны текли по полу, тень какой-то пушинки, похожая на паучка, играла с тенью от моего пальца...

Настало утро, мир, и я, прижав моего милого друга к груди, как в детстве, пошёл с ним в ветклинику, на эвтаназию...
Странное совпадение: когда я летним вечером, под счастливыми фонарями в парке впервые нёс его, ещё полуслепого котёнка домой, едва умеющего стоять на ногах, на красной футболке у меня тепло взошло тёмное солнышко мокрого пятна: он описал меня.
Это было так мило тогда! И вот, спустя года, я также нёс его на своей груди, едва стоящего на ногах, ослепшего, нежно, как ребёнок, прижавшегося ко мне: он также чуточку меня описал...

Вечером, за окнами, под фонарями, мерцал и тихо падал пушистый снег, похожий на призрачных мотыльков.
Свет от луны стыдливо, словно бы поджав ноги, лежал на полу, время от времени то отворачиваясь, то грустно смотря на меня ( редкие тучи бежали по небу).
Курил в темноте комнаты, как свеча, оплывающей тенями и звуками затихающего города.
Комната погасла. У окна тянулся стройный дымок занавески. Я остался наедине с пустотой, блёсткой, как обрывки моих редких мыслей, несущихся из пустоты в ничто.
Когда я лежал на постели среди ночи, то проваливаясь в сон, то скользя по нему, как по прозрачному тёмному льду, меня стали мучить фантомные боли "нежного напряжения постели".
Казалось, что кто-то тихо, по привычке запрыгнул на постель...
Ноги были грустно сиротливы без тёплого, милого веса на них... вес одеяла казался лживым и мерзким, пустым.

Потом приехала моя девушка, узнала обо всём, обняла меня и прижала к себе.
Я ей рассказал о своих суицидальных мыслях, что хотел застрелиться или повеситься...
Странно звучит, правда? Мы часто, с той или иной долей понимания слышим о том, что человек кончает с собой из за другого человека, его смерти или расставания с ним, что также является маленькой смертью.
Но чтобы кончали с собой из за животного...о таком я не слышал, если честно, и в этом божественное высокомерие человека перед миром животных, природы, доселе, из за стыда быть может, не описанное ещё в литературе: животных можно держать для удовольствия, или чтобы скрасить ад одиночества, о них можно даже грустить и всплакнуть, когда их не станет... но чтобы умереть из за них... они же не люди.
Грустно всё это: мы с лёгкостью можем увидеть животного в человеке, но чтобы человека в животном, вон в той милой звезде... для этого нужна искренняя любовь и труд чувства, не делящего любовь на "большую и маленькую".
Поймите меня правильно: я любил своего кота так, как любят лучшего друга, родного человека,с которым пережил многое, кому в ночи доверял свои заветные мечты и с кем переживал первую несчастную любовь...
Тогда же я сказал своей любимой, что если она умрёт, я последую за ней, переступив через жизнь, как через "боль страха смерти".

Когда любимая ночью вставала, чтобы не разбудить меня, она, возвращаясь, нежно ступала на постель сначала коленкой, потом, рукой, а потом забиралась вся, грациозно крадясь, словно кошка.
В моей полудрёме эти её касания постели вспыхивали мучительнейшими фантомными болями; этот вес милой коленки, это нежное напряжение постели...
Любимая тихо укладывалась на своём месте, целовала меня в плечо, а у меня из приоткрытых глаз тихо текли слёзы.
За окном падал задумчивый и редкий снег.
На столике лежала зелёная книга "Преступление и наказание" Достоевского.
Пушистый блик луны на полу, словно клубочек с шерстью, сиротливо перекатывался, играя то сам с собой, то с тенями на жёлтых обоях в цветах.
картинка laonov

Развернуть

За чтением данной книги я не прониклась жалостью ни к самому чудовищному ребёнку - Бену - ни к его матери. Мне только хотелось волосы на голове рвать - так сильно меня выбешивали поступки Гарриет.
На мой взгляд, эта книга о том, что бездумно плодиться - очень плохо.

Развернуть

Цитаты

Она читала так, словно процесс чтения был впервые ею открыт, точно до неё никто не читал и не существовало людей, способных руководить чтением. Она читала так, как птица собирает веточки для будущего гнезда.

Кураторы

Смотрите также

Регистрация по электронной почте
Пароль будет создан автоматически и отправлен вам на почту, или ввести пароль самостоятельно
Регистрация через соц. сеть
После регистрации Вы сможете:
Стать книжным экспертом
Участвовать в обсуждении книг
Быть в курсе всех книжных событий и новинок