дивные новые миры — последние события

Главное - ни от кого ничего не ждите. Ни на что не рассчитывайте. Даже на себя. Особенно на себя. Как вы сказали - не верь, не бойся, не проси? Нет, бояться-то как раз очень важно.

Вот неохота произносить безликое "понравилось". Какое понравилось, я восхищена и смята, я не знаю, куда себя деть от "Маленького незнакомца". Если верно, что задача писателя - это создать свой личный мир (или воссоздать, кому как нравится), то Саре Уотерс с каждой новой работой это удаётся всё лучше и лучше. Всесильный Бог деталей в помощь! Он искушён в отделке дубового листа - и вот писательница разводит райский сад с развесистыми карагачами и таинственным нотофагусом, заполоняет его крапивой и бурьяном, заливает стоячей водой, возводит прекраснейший особняк и тут же его сокрушает до степени "без пяти минут развалины", печёт пирог из консервированной ежевики (подкисшей), подаёт к неизменному чаю порошковые сливки... Там, где раньше за стол садилась сотня - сядут четверо.
А вы думали, в сказку попали?
Именно. В сказку. В страшную.

Ведь дом построили и содержали те самые люди, над которыми сейчас они потешаются, думал я. Через двести лет слуги лишили особняк своего труда и своей веры в него, и тогда он стал рушиться, словно карточный домик. Семейство же самозабвенно играет в дворян, оставшись среди щербатой лепнины, до дыр протертых турецких ковров и подклеенного фарфора…

"Маленького незнакомца" я никому не посоветую. Вернее, посоветую, но только тем, кто клятвенно пообещает не стенать: "Обманули меня, бедненького, с жанром, это вообще реализм или готическая фантастика, триллер или детектив??" По большому счёту, разгадка не имеет значения. Какая разница, было оно естественное или сверхъестественное, коль скоро оно было? Реалистичнее некуда проделки пресловутого дворецкого (дворецкой?) или случай семейной шизофрении? Козни неупокоенного духа или цепь нелепых случайностей?

Я бы их [соседей] понял, если б они надумали отсечь нам головы! Ведь для собственного спасения мы палец о палец не ударили. Взгляни на Каролину и меня: призовые телка и бычок. Но ни черта не делаем, чтобы умножить поголовье. Всякий решит, что мы изо всех сил стараемся себя извести.

А критики пишут об атмосфере, о безукоризненно переданной эпохе упадка и поругания - пара открыток военной поры с короткими ласковыми посланиями, изобилующими орфографическими ошибками, счастливая монетка на шнурке, букетик бумажных фиалок, - которая почему-то называлась эпохой восстановления и реформ... Атмосфера важна, не спорю, но мне отчего-то кажется, что история, подобная истории семейства Айрес и д-ра Фарадея могла произойти (происходила!) где угодно, когда угодно. Вот римские патриции периода упадка и суетящийся вокруг них перепуганный вольноотпущенник. Вот Североамериканские Штаты и Дом о семи фронтонах, который рано или поздно повалится кому-нибудь на голову. Вот бунинский захудалый род в заплесневелой усадьбе и верный Личарда, в сотый раз подклеивающий и подшивающий то, что всё равно отсохнет и оторвётся... Есть такой жанр - тление? Жанр - разложение? Жанр - угасание? И так ли неправа little stranger, желая забрать родных туда, где им будет уже не больно, не тошно и не унизительно? Даже если принести в жертву собаку... Вообще пора завязывать с кровавыми жертвами, вот что. Собой жертвовать тоже не надо.

— Моя девочка так хочет, чтобы я была с ней... К сожалению, она… не всегда ласкова.

По большому счёту всё логично: смена общественно-экономических формаций, лес рубят - щепки летят, ослабевшая медленная старая кровь не держится в жилах. Но я хочу остановиться на другом - почему так называемые цивилизованные столь беспомощны там, где любой так называемый дикарь знает, грубо говоря, кто виноват, что делать и где искать поддержки? Почему они так хорошо знакомы с нашими незнакомцами, маленькими и не очень? А у нас нет промежутка между легкомысленным "под кем-нибудь скамейка заскрыпела" и оглушающим, ослепляющим, позорным страхом? Незнакомец-незнакомец, как с тобой познакомиться? Кто ты, неласковая?

"Фигня редкостная", гордо сказала Victory81 , "и главное, совершенно не понятно, почему так называется". Мне фигню! - взревела я дурным голосом. Что-то мне напомнило это длинное несуразное заглавие. Открываю где попало, и что же? Тот самый кот, серо-белое чудовище, толстый, как куль, по вине которого и провоняла вся квартира, лениво потягивался на стуле. А теперь плавно переведите взгляд на мой юзерпик...

Как детектив, второй роман испанского (Ох!) преподавателя (Ох, ох!) философии (трижды Ох!) воистину никуда не годится. Вопроса, кто убивец, для меня даже не вставало, это было ежику понятно с первой же страницы, на которой убивец возник. Назревал второй вопрос: "Как это сделано?", но и тут окаянный преподаватель философии невнятно отмазался, как наверняка отмазывается на консультациях от экзальтированных студенток, желающих знать, что думал Фейербах о Гегеле и почему. Само расследование - это полуприличная смесь Дэна, похоже, Брауна с Пересом-Реверте, или, скорее, с "Девятыми вратами" в постановке Полански. Я уж лучше "Смерть под парусом" в пятьдесят девятый раз...
Зато там Севилья. Не туристическая Севилья утончённых мавританских дворцов, фламенко и чёрных мантилий. А совершенно иная какая-то, закрытая от посторонних очей, Севилья.
Чтобы понять город, решила она, как и для того, чтобы испытать дружбу, нужно молчание, нужна тишина; ведь порой мы чувствуем, что не можем по-настоящему понять друга, пока он рядом...
Чтобы понять город, подумала она, надо прежде выпотрошить его...
...как и для того, чтобы испытать дружбу...

В этаких-то декорациях что и ставить, как не "Дон Жуана"? Временно исполняет обязанности севильского соблазнителя некий Эстебан, стеснительный очкарик и мученик высшего гуманитарного образования. Он любит и всегда любил, но как тут признаешься? вдову своего брата, дону Анну... то есть тьфу, донью Алисию. Донья Алисия... то есть всё равно дона Анна ходит к психоаналитику, регулярно навещает драконовскую свекровь, безропотно ест органические семечки, привезённые подругой, и ракушки с пивом от подруги №2, выращивает капризные цветы конибры (кто знает, что такое конибры?) и разговаривает с ними, потому что больше разговаривать не с кем. В коридоре слышны шаги Командора...

Командор, дон Пабло, несколько лет назад разбился в машине вместе с маленькой дочкой. И если смерть Командора ещё можно как-то пережить, то девочка... Росита сказала Алисии «До свидания» и встала на цыпочки, чтобы чмокнуть в щеку; этот быстрый поцелуй ничем не отличался от прочих, от тех поцелуев, которыми Росита одаряла мать на протяжении восьми коротких лет своей жизни... Обычный поцелуй — влажная белочка-егоза. И еще Алисии запомнился запах лаванды и свежевыстиранных толстых детских колготок. Разве могла она вообразить, что поцелуй этот больше никогда не повторится, что таким он и сохранится в памяти и что лицу Роситы уже не суждено будет повзрослеть.

В последнее время книги настырно возвращают меня к теме потери и терапевтической помощи при потере. Оглушённая, жалкая зверюшка, в которую превращается любой, чей мир так внезапно и безжалостно переменился, требует поддержки, вопиет о ней. И что же мы можем предложить? Трепотню? Транквилизаторы? Старый, как горы, девиз "Время лечит"? Время не лечит, вот в чём штука. Только свыкаешься. Левой рукой, допустим, наловчишься буквы выцарапывать, и вполне каллиграфически, а правая-то не отрастёт. И чем больше вытесняем, выдавливаем память о прежнем счастье, тем вернее Командор придёт в сны, в страхи, в горячечный бред, и приведёт за собой малышку Роситу, у которой косички торчат из-под вязаной шапки.

Ларчик с заглавием открывался просто. Эпиграф взят из Борхеса, и чему же нас учит великий аргентинец? Чего единственного не найти в целом свете?

Забвения.

Так и ну его, не буду его искать, буду помнить.

Что характерно - отзывы на "Голодную дорогу" написали только те лайвлибовцы, кто воспринял её нейтрально. Ведь нелегко что-то анализировать с высоты седьмого неба, на которое возвела меня автобиография дитяти -призрака.
Бен Окри происходит из народности уробо [Urhobo], обитателей дельты реки Нигер. Его матушку зовут Милосердие, его батюшку зовут Серебро. Исконная религия уробо предполагает существование наряду с телом физическим тела духовного, способного к путешествиям вплоть до полёта на Луну, общению с другими такими же духами и восприятию невидимого мира. Уробо верят не только в посмертие, но и в досмертие, вполне платоновское.

Есть много причин тому, что новорожденные плачут при рождении, и одна из них — внезапное отъединение от мира чистых форм, где все вещи созданы из волшебства, где нет страданий.

Иногда случается, что дух клянётся возвращаться в досмертное блаженство, не задерживаясь в подлунной юдоли. Появившись на свет человеческим детёнышем, он или она рано умирает. Юдоль, что греха таить, у нас не сахар, духов понять можно. Такую клятву принёс и Азаро, когда ещё не был Азаро. Но, родившись и заплакав от нестерпимой боли и отвращения, он увидел измученное лицо своей мамы, полюбил её и решил не бросать.

Собственно, весь роман и состоит из взаимоотношений мальчика-духа с могущественными собратьями, которые призывают его к исполнению обета, домогаются, строят козни, соблазняют, искушают, и наконец, просто прикалываются в меру способностей. Азаро их видит и слышит, никто же иной - ни мама, ни папа, ни соседи - не воспринимают. В более "цивилизованном" обществе куковать бы ему в психбольнице, до гробовой доски кушать бы рисполепт. Но это Нигерия, дети. Здесь мир иной - не только кара, но и дар. При том, что Азаро отроду существует среди самых замысловатых многоглавых, многоочитых, чешуйчатых, пернатых, летучих, ползучих горящих, текущих и вовсе не описуемых, он полностью вменяемый малец с пытливым умом и незлобной душой. По большому счёту он не различает реальность и... и другую реальность, человеков и... прочих Имеющих Быть. Для него, допустим, Иеремия-фотограф, собирающий демонстрантов в свой мистериальный ящик, дабы потом оживить, и Король Духов, существо облика прекрасного и котообразного - одного порядка. Они есть, этим всё сказано.

А вот Король Дороги сожрал все жертвы, всех жертвователей, всех жрецов, а под конец - сам себя. Его нет. Но сожрать он способен по-прежнему. Зачем, вы думаете, перед каждым выходом в путь приносить жертвы на перекрёстке?

Дорога пришла к человеку домой,
Дорога сказала: Ты - мой.

Я плыла по "Голодной дороге", как по течению долгой, медленной, но коварной реки. Никакой завязки - кульминации - развязки, никакой схемы Окри не признаёт, не в его это традициях. Последовательно проходят перед читателем чудные, красочные картины, и Азаро не утруждается даже намекнуть, где "по-настоящему", а где "не по-настоящему". Он играет всерьёз, этот пацан. Для него всё по-настоящему.

И мыслящий кабак мадам Кото, обретающий всё большее сходство с избушкой на курьих ножках (а сама мадам - Баба Яга, я узнала её!).
И буйный, наивный, дурашливый Папа, грузчик и боксёр, чьи отношения с Мамой - энциклопедия мужественности, увы, не всегда синонимичной мужеству.
И предвыборная раздача сухого молока под лозунгом: "Богатые - за бедных!"
И зловещий ночной ритуал оборотней в погонах.
И два фута бриллиантовой дороги, которую построили волшебные существа.
И пьяницы, и воины, и нищие, и богатеи, и громилы, и проститутки, и знахари, и убийцы, и убитые.
И бесчисленные души умерших людей, зверей, птиц, деревьев.
И сапфировый взгляд кота-монарха, которому любые, самые плотно сомкнутые веки - как распахнутые двери.
И Мама.

Откуда это: "...отнят будет дар пророческий у пророков и передан детям и безумцам"? Восхитительный, великолепный Окри, путешественник по Голодной дороге, собиратель сбывшихся и несбывшихся пророчеств. Клуб "Белый кролик" снова проявляет безукоризненный вкус.

Что до перевода...