Рецензия Menelien на книгу «Лолита»

Долго не могла определить своего отношения к Набокову, и почему-то только после прочтения «Лолиты» оно окончательно склонилось в сторону глубоко положительного.

Быть может, всё дело в том, что в случае с другими его романами меня всегда вводил в заблуждение язык повествования, авторский стиль. Я никак не могла разобраться, что же в нём не так: вроде бы мастерское владение словом налицо, затягивает, обволакивает — всё как надо. И всё же чувствуется какой-то подвох. Только предисловие к «Лолите» (за авторством Б. Аверина) наконец-то расставило всё по своим местам и прояснило то, что мне самой никак не удавалось для себя сформулировать.

Аверин пишет о том, что почти все тексты Набокова построены как «непрямое высказывание», — и это многое объясняет. Для восприятия истинного смысла набоковского текста мало одного лишь понимания значений отдельных слов, из которых он составлен. Смысл текста вообще соотносится с этим текстом очень опосредованно. «Прямое словарное значение даёт лишь самый поверхностный слой смысла, глубинные же значения уводят в область неявного, "непрямого" взаимодействия Набокова с русской культурной традицией». Возможно, на примере «Лолиты» это чувствуется особенно хорошо, потому что изначально она была написана на английском, и лишь потом переведена автором на русский язык — это обстоятельство вообще наглядно демонстрирует условность текста как такового. «По Бахтину, "непрямое говорение" — это "отношение к своему языку как к одному из возможных языков (а не как к единственно возможному и безусловному языку)". Ни одно из утверждений Гумберта не становится окончательным, единственно совпадающим с реальностью. И ни один сюжетный ход не оказывается реализованным однозначно».

Стоило понять это — и Набоков сразу сделался очень близким и, если не понятным, то по крайней мере доступным для понимания. Стал возможен какой-то продуктивный диалог с писателем и его текстами. Стало возможным погрузиться с головою в текст, в эту бесконечную череду причудливого словобреда и хитроумных иносказаний. И в какой-то момент становиться совершенно неважно, было ли всё описанное на самом деле (в рамках придуманного автором мира), и что же было на самом деле, и что могло быть... И кажется, что параллельно с тем, как где-то там далеко-далеко ирреальный Гумберт Гумберт занимается растлением Лолиты, сам Набоков у тебя под самым носом занимается растлением языка. Ни с чем не сравнимое ощущение.

И при этом, не довольствуясь одним лишь бесспорным, почти физическим удовольствием от самого процесса чтения, всё равно пытаешься собрать воедино разбросанные тут и там ниточки и воссоздать для самого себя цельную картину истинного содержания романа. Ещё не зная, что в послесловии автор откровенно сообщит, что ненавидит всякие символы и аллегории. Ну и хорошо, что приберёг это для послесловия: ничто не мешало читателю всю дорогу вникать в детали и склонять их на разные лады. Тем более что возможности для этого практически безграничны.

«Кто знает, — читаем мы в рассуждениях Гумберта, — может быть, истинная сущность моего "извращения" зависит не столько от прямого обаяния прозрачной, чистой, юной, запретной, волшебной красоты девочек, сколько от сознания пленительной неуязвимости положения, при котором бесконечные совершенства заполняют пробел между тем немногим, что дарится, и всем тем, что обещается, всем тем, что таится в дивных красках несбыточных бездн». И вся книга — как история одной попытки заглянуть в эту несбыточную даль, «повисание над бездной», приоткрывание какой-то призрачной завесы — не в узкоэротическом, да и не в эротическом вовсе, а в гораздо, гораздо более широком смысле.