Цитаты uvw
Февраль 2010 г.
4 февраля 2010 г.
I have a crying need for a tough, experienced, competent officer like you to help produce the memoranda upon which we rely so heavily to let people know how good we are and how much work we’re turning out. I hope you are a prolific writer.’ ‘I don’t know anything about writing,’ Colonel Scheisskopf retorted sullenly. ‘Well, don’t let that trouble you,’ General Peckem continued with a careless flick of his wrist. ‘Just pass the work I assign you along to somebody else and trust to luck. We call that delegation of responsibility. Somewhere down near the lowest level of this co-ordinated organization I run are people who do get the work done when it reaches them, and everything manages to run along smoothly without too much effort on my part. I suppose that’s because I am a good executive.
4 февраля 2010 г.
Orr was an eccentric midget, a freakish, likable dwarf with a smutty mind and a thousand valuable skills that would keep him in a low income group all his life.
Январь 2010 г.
27 января 2010 г.
Do you know how long a year takes when it’s going away?
(‘It’s all right,’ said Dunbar magnanimously. ‘I have some decades to spare. Do you know how long a year takes when it’s going away?’)
Ноябрь 2009 г.
27 ноября 2009 г.
Мама, я тебя очень люблю. Когда ты умрешь, я из тебя сделаю чучело и поставлю здесь в комнате, чтобы тебя видеть всегда.
То, что папа умер, я понимаю, но почему он не приходит домой ужинать, этого я никак понять не могу.
(
** Детям неведом страх смерти **
Быть может, меня спросят: хотя враждебные импульсы детей по отношению к их братьям и сестрам действительно имеют место, но каким образом детская душа становится вдруг настолько дурной, что желает своим соперникам или более сильным сверстникам смерти? ... представление ребенка о смерти имеет весьма мало общего с нашим понятием о ней. Ребенку незнакомы ужасы тления, могильного холода, бесконечного "ничто" и всего того, что связывается со словом "смерть" в представлении взрослого и что имеется налицо во всех мифах о потустороннем мире. Страх смерти чужд ему, поэтому-то он и играет с этим страшным словом и грозит другому ребенку: "Если ты еще раз это сделаешь, то умрешь, как умер Франц". Бедная мать дрожит от страха, она не может, наверное, забыть того, что большая часть людей не доживает до зрелого возраста. Даже восьмилетний ребенок, возвратясь из какого-нибудь естественно-исторического музея, может сказать своей матери:
Мама, я тебя очень люблю. Когда ты умрешь, я из тебя сделаю чучело и поставлю здесь в комнате, чтобы тебя видеть всегда"
.
Настолько мало детское представление о смерти похоже на наше. От одного очень способного десятилетнего мальчика я вскоре после смерти отца его услышал, к своему удивлению, следующую фразу:
"То, что папа умер, я понимаю, но почему он не приходит домой ужинать, этого я никак понять не могу".)
Сентябрь 2009 г.
22 сентября 2009 г.
Я надеваю темные очки и широкий шарф, чтобы в библиотеке меня не
узнали, а то поднимут шум, что я книги не сдал и штраф не заплатил;
библиотекари - очень несговорчивая публика; ни за что бы, кажется, не
подумал, но между тем это так, библиотекари бьются насмерть, пока не
прольется кровь; всю жизнь проводя среди книг, они соскучились по настоящему
и поэтому жаждут крови; я не против, но только пусть это будет не моя кровь,
а сегодня они как раз нацелятся на меня, потому что я собираюсь украсть
компакт диск, сделаю вид, будто хочу его здесь прослушать, а сам украду, но
это ведь ради доброго дела, когда нибудь я его, может быть, даже верну, как
знать.
я - вода, я - лед, в голове у меня великое
оледенение, и я больше всего боюсь и больше всего желаю, чтобы лед растаял и
вода потекла, потому что человеческие отношения - это самое текучее, что
есть на свете, это бурлящий и пенящийся поток, одиночество же никуда не
течет, оно только есть, и оно надежно, потому что одинокий точно знает, что
у пего есть и что будет, а отношения текучи, и вот я, отлично понимая все
это, все же стою здесь и пытаюсь высказать этой женщине нечто
противоречивое, растекающееся;
я не люблю революций, некоторые из них я могу
понять, но все таки слишком уж это скоро, слишком все под одну гребенку, я
верю в перемены, которые идут потихоньку, я верю в эволюцию, хотя эволюция,
конечно, не то - у французской эволюции нет той лихости, какая есть у
Французской революции, ведь революция - это быстро: неделя или, может быть,
что то около года, а эволюция не торопится, она сколько надо, столько
времени и займет, я не революционер, я эволюционер, я верю в эволюцию на
любом уровне, допуская даже вооруженную эволюцию в том случае, когда все
остальные средства ни к чему не привели, потому что эволюция не происходит
впопыхах, она всегда подумает и, где надо, постарается приспособить одно к
другому: тут подштопает, там отрежет, потом отступит немного и посмотрит,
оценит свою работу со стороны и оставит все как есть на несколько тысяч или
миллионов лет, а потом вдруг снова вмешается и внесет какое нибудь
гениальное измененьице, которым увенчается становление вида, причем ровно
такое измененьице, которое тот выбрал бы сам,
Главное средство - хождение босиком по мокрой траве, пишу я. В этом
единственная надежда Финляндии, и мы, норвежцы, должны им помочь, показать
им, как это делается, а травы в Финляндии сколько угодно, причем большей
частью мокрой, так как там часто идет дождь, об этом я, кажется, забыл
раньше упомянуть, но это так - дождь там бывает часто, поэтому надо брать с
собой одежду для дождливой погоды, пишу я, и тогда снимайте обувь и ходите
босиком по траве и побуждайте финнов делать то же самое; заставляйте их
разуваться, в крайнем случае, если они будут упираться, стаскивайте с них
обувь насильно и отправляйте их на траву, пусть походят босиком по мокрой
траве, пускай ощутят хорошенько травку, пускай почувствуют разрывающие душу
эмоции, ощутят боль; главное, нужно уметь почувствовать боль, думаю я, хотя
сам делаю все, чтобы не подпустить ее близко; и пусть это станет нашим
подарком финнам, пишу я, исцелите их от меланхолии, и в благодарность перед
нами распахнут двери в эту отличную страну, чтобы мы могли провести там
отпуск, ведь в этой стране столько интересного, что она всегда будет
привлекать путешественников своей таинственной магией и особой
притягательностью.
Июль 2009 г.
27 июля 2009 г.
**Препятствия к самопознанию**
Все, что содержится в предыдущих одиннадцати главах, -- это научное
естествознание. Приведенные факты достаточно проверены, насколько это вообще
можно утверждать в отношении результатов такой молодой науки, как
сравнительная этология. Однако теперь мы оставим изложение того, что
выявилось в наблюдениях и в экспериментах с агрессивным поведением животных,
и обратимся к вопросу: можно ли из всего этого извлечь что-нибудь применимое
к человеку, полезное для предотвращения тех опасностей, которые вырастают из
его собственного агрессивного инстинкта.
Есть люди, которые уже в самом этом вопросе усматривают оскорбление
рода людского. Человеку слишком хочется видеть себя центром мироздания;
чем-то таким, что по самой своей сути не принадлежит остальной природе, а
противостоит ей как нечто иное и высшее. Упорствовать в этом заблуждении --
для многих людей потребность. Они остаются глухи к мудрейшему из наказов,
какие когда-либо давал им мудрец, -- к призыву "познай себя"; это слова
Хилона, хотя обычно их приписывают Сократу. Что же мешает людям прислушаться
к ним?
Есть три препятствия тому, усиленные могучими эмоциями. Первое из них
легко устранимо у каждого разумного человека; второе, при всей его
пагубности, все же заслуживает уважения; третье понятно в свете духовной
эволюции -- и потому его можно простить, но с ним управиться, пожалуй,
труднее всего на свете. И все они неразрывно связаны и переплетены с тем
человеческим пороком, о котором древняя мудрость гласит, что он шагает
впереди падения, -- с гордыней. Я хочу прежде всего показать эти
препятствия, одно за другим; показать, каким образом они вредят. А затем
постараюсь по мере сил способствовать их устранению.
Первое препятствие -- самое примитивное. Оно мешает самопознанию
человека тем, что запрещает ему увидеть историю собственного возникновения.
Эмоциональная окраска и упрямая сила такого запрета парадоксальным образом
возникают из-за того, что мы очень похожи на наших ближайших родственников.
Людей было бы легче убедить в их происхождении, если бы они не были знакомы
с шимпанзе. Неумолимые законы образного восприятия не позволяют нам видеть в
обезьяне -- особенно в шимпанзе -- просто животное, как все другие, а
заставляют разглядеть в ее физиономии человеческое лицо. В таком аспекте
шимпанзе, измеренный человеческой меркой, кажется чем-то ужасным,
дьявольской карикатурой на нас. Уже с гориллой, отстоящей от нас несколько
дальше в смысле родства, и уж тем более с орангутангом, мы испытываем
меньшие трудности. Лица стариков -- причудливые дьявольские маски -- мы
воспринимаем вполне серьезно и иногда даже находим в них какую-то красоту. С
шимпанзе это совершенно невозможно. Он выглядит неотразимо смешно, но при
этом настолько вульгарно, настолько отталкивающе, -- таким может быть лишь
совершенно опустившийся человек. Это субъективное впечатление не так уж
ошибочно: есть основания предполагать, что общие предки человека и шимпанзе
по уровню развития были гораздо выше нынешних шимпанзе. Как ни смешна сама
по себе эта оборонительная реакция человека по отношению к шимпанзе, ее
тяжелая эмоциональная нагрузка склонила очень многих ученых к построению
совершенно безосновательных теорий о возникновении человека. Хотя
происхождение от животных не отрицается, но близкое родство с шимпанзе либо
перепрыгивается серией логических кульбитов, либо обходится изощренными
окольными путями.
Второе препятствие к самопознанию -- это эмоциональная антипатия к
признанию того, что наше поведение подчиняется законам естественной
причинности. Бернгард Хассенштайн дал этому определение "антикаузальная
оценка". Смутное, похожее на клаустрофобию чувство несвободы, которое
наполняет многих людей при размышлении о всеобщей причинной
предопределенности природных явлений, конечно же, связано с их оправданной
потребностью в свободе воли и со столь же оправданным желанием, чтобы их
действия определялись не случайными причинами, а высокими целями.
Третье великое препятствие человеческого самопознания -- по крайней
мере в нашей западной культуре -- это наследие идеалистической философии.
Она делит мир на две части: мир вещей, который идеалистическое мышление
считает в принципе индифферентным в отношении ценностей, и мир человеческого
внутреннего закона, который один лишь заслуживает признания ценности. Такое
деление замечательно оправдывает эгоцентризм человека, оно идет навстречу
его антипатии к собственной зависимости от законов природы -- и потому нет
ничего удивительного в том, что оно так глубоко вросло в общественное
сознание. Насколько глубоко -- об этом можно судить по тому, как изменилось
в нашем немецком языке значение слов "идеалист" и "материалист";
первоначально они означали лишь философскую установку, а сегодня содержат и
моральную оценку. Необходимо уяснить себе, насколько привычно стало, в нашем
западном мышлении, уравнивать понятия "доступное научному исследованию" и "в
принципе оценочно-индифферентное". Меня легко обвинить, будто я выступаю
против этих трех препятствий человеческого самопознания лишь потому, что они
противоречат моим собственным научным и философским воззрениям, -- я должен
здесь предостеречь от подобных обвинений. Я выступаю не как закоренелый
дарвинист против неприятия эволюционного учения, и не как профессиональный
исследователь причин -- против беспричинного чувства ценности, и не как
убежденный материалист -- против идеализма. У меня есть другие основания.
Сейчас естествоиспытателей часто упрекают в том, будто они накликают на
человечество ужасные напасти и приписывают ему слишком большую власть над
природой. Этот упрек был бы оправдан, если бы ученым можно было поставить в
вину, что они не сделали предметом своего изучения и самого человека. Потому
что опасность для современного человечества происходит не столько из его
способности властвовать над физическими процессами, сколько из его
неспособности разумно направлять процессы социальные. Однако в основе этой
неспособности лежит именно непонимание причин, которое является -- как я
хотел бы показать -- непосредственным следствием тех самых помех к
самопознанию.
Они препятствуют исследованию именно тех и только тех явлений
человеческой жизни, которые кажутся людям имеющими высокую ценность; иными
словами, тех, которыми мы гордимся. Не может быть излишней резкость
следующего утверждения: если нам сегодня основательно известны функции
нашего пищеварительного тракта -- и на основании этого медицина, особенно
кишечная хирургия, ежегодно спасает жизнь тысячам людей, -- мы здесь обязаны
исключительно тому счастливому обстоятельству, что работа этих органов ни в
ком не вызывает особого почтения и благоговения. Если, с другой стороны,
человечество в бессилии останавливается перед патологическим разложением
своих социальных структур, если оно -- с атомным оружием в руках -- в
социальном плане не умеет себя вести более разумно, нежели любой животный
вид, -- это в значительной степени обусловлено тем обстоятельством, что
собственное поведение высокомерно переоценивается и, как следствие,
исключается из числа природных явлений, которые можно изучать
27 июля 2009 г.
Чисто количественное, в определенном смысле очень демократическое
проявление такой "передачи настроений" состоит в том, что решение дается
косяку тем труднее, чем больше в нем рыб и чем сильнее у них стадный
инстинкт. Рыба, которая по какой-то причине поплыла в определенном
направлении, вскоре волей-неволей выплывает из косяка и попадает при этом
под влияние всех стимулов, побуждающих ее вернуться. Чем больше рыб
выплывает в одном и том же направлении, -- какие бы внешние стимулы ни
побуждали каждую из них, -- тем скорее они увлекут весь косяк; чем больше
косяк -- а вместе с тем и его обратное влияние, -- тем меньшее расстояние
проплывают его предприимчивые представители, прежде чем повернут обратно,
словно притянутые магнитом. Поэтому большая стая мелких и плотно сбившихся
рыбок являет жалкий образец нерешительности. То и дело предприимчивые рыбки
образуют маленькие группы, которые вытягиваются из стаи, как ложноножка у
амебы.
Чем длиннее становятся эти псевдоподии, тем они делаются тоньше, и тем
сильнее, очевидно, становится напряжение вдоль них; как правило, этот поиск
заканчивается стремительным бегством в глубь стаи. Когда видишь это --
поневоле начинаешь нервничать, сомневаться в демократии и находить
достоинства в политике правых.
Что такие сомнения мало оправданны -- доказывает простой, но очень
важный для социологии опыт, который провел однажды на речных гольянах Эрих
фон Хольст. Он удалил одной-единственной рыбе этого вида передний мозг,
отвечающий -- по крайней мере у этих рыб -- за все реакции стайного
объединения. Гольян без переднего мозга выглядит, ест и плавает, как
нормальный; единственный отличающий его поведенческий признак состоит в том,
что ему безразлично, если никто из товарищей не следует за ним, когда он
выплывает из стаи. Таким образом, у него отсутствует нерешительная "оглядка"
нормальной рыбы, которая, даже если очень интенсивно плывет в каком-либо
направлении, уже с самых первых движений обращает внимание на товарищей по
стае: плывут ли за ней и сколько их, плывущих следом. Гольяну без переднего
мозга это было совершенно безразлично; если он видел корм или по какой-то
другой причине хотел кудато, он решительно плыл туда -- и, представьте себе,
вся стая плыла следом. Искалеченное животное как раз из-за своего дефекта
стало несомненным лидером.
Апрель 2009 г.
14 апреля 2009 г.
Необходимость - затраханная мать изобретательности.
Thomas Cathcart, Daniel Klein
Plato and a Platypus Walk into a Bar . . .: Understanding Philosophy Through Jokes
14 апреля 2009 г.
A blind, a lesbian and a frog walk into a bar. The barkeeper looks up to them and asks:
- What is it, a joke?
Март 2009 г.
22 марта 2009 г.
У Марка привычка заказывать сразу по два напитка, особенно когда они
бесплатные. Кроме того - очень удобно, если не хочешь пожимать руку всем и
каждому.
22 марта 2009 г.
Ночь стремительно надвигается на Марка, а он остается недвижим. Он достает
из кармана блок желтых листков "Post-It", чтобы записать эту последнюю
фразу и забыть ее навсегда.
22 марта 2009 г.
Две самые прекрасные
вещи в мире - это партия скрипок в песне "Stand by me" Бена Кинга и
девушка в бикини с завязанными глазами.
