Цитаты sun_red
Сентябрь 2011 г.
10 сентября 21:15
– А ты не жалеешь, что бросил живопись? – спросил Хейуорд.
– Нет.
– Значит, тебе нравится медицина?
– Ничуть, но ничего другого мне не подвернулось. Нудная зубрежка в первые два года учения ужасно меня угнетает, и, к несчастью, у меня, по-видимому, нет особой склонности к наукам.
– Но не можешь же ты снова менять профессию!
– Конечно, нет. Я доведу это дело до конца. Наверно, медицина станет интереснее, когда я перейду в больницу на практику. Меня, кажется, больше всего на свете интересуют люди. И, пожалуй, медицина – единственная профессия, которая дает тебе независимость. Ты носишь знания у себя в голове; с ящиком инструментов и небольшим запасом лекарств можно найти работу повсюду.
– Разве ты не собираешься обзавестись частной практикой?
– Во всяком случае, не скоро, – ответил Филип. – Как только я пройду практику в больнице, поступлю на судно; мне хочется повидать Восток – Малайский архипелаг, Сиам, Китай и прочие страны, – а потом возьмусь за любую работу, какая попадется. Что-нибудь всегда подвернется – ну, например, холерная, эпидемия в Индии. Мне не хочется сидеть на одном месте. Я мечтаю повидать мир. Для бедняка единственный способ увидеть мир – это сделаться врачом.
Май 2011 г.
10 мая 2011 г.
Он смотрит на меня с опаской, будто вот-вот у меня на голове прорастут рога:
— А вы сами — не сочтите меня назойливым — во что верите вы?
В ковры-самолеты и магические руны, в Али-Бабу и явления Святой Богородицы, в путешествия в астрал и предсказания будущего по осадку в бокале из-под красного вина...
Флорида? Диснейленд? Эверглейдс? Как же все это, милая? Неужели не увидим, а?
Будда. Путешествие Фродо в Мордор. Пресуществление. Дороти и Тото. Пасхальный кролик. Инопланетяне. [...] Бывали времена, когда я во все это верила. Или делала вид, что верила. Или делала вид, что не верила.
Как скажешь, мама. Лишь бы ты была счастлива.
А теперь? Во что я верю теперь?
— Я верю, что самое главное на свете — быть счастливым, — наконец отвечаю я.
Счастье. Простое, как бокал шоколада, или мудреное, как сердце. Горькое. Сладкое. Живое.
Апрель 2011 г.
23 апреля 2011 г.
У моей бабушки была одна интересная теория, по которой считается, что каждый из нас рождается с коробкой спичек внутри. Мы не можем ее зажечь сами, нам требуются, как в этом опыте, кислород и свеча в помощь. Только в нашем случае существует одно условие. Потребуется особый тип кислорода, тот кислород, который нам дает дыхание любимого человека. Свечой может быть любое наслаждение, будь то пища, музыка, ласка, слово или звук, который сработает искрой и подожжет одну или две спички. На мгновение мы ощутим себя ослепленными очень сильными неиспытанными до этого эмоциями. Огонь внутри будет давать телу приятное тепло, ослабевающее с ходом времени до тех пор, пока новая вспышка не оживит пламя. Чтобы жить, каждый человек должен найти те искры, которые зажигают его изнутри. Каждая горящая спичка дает энергию и питает нашу душу. Другими словами, горящая спичка становится пищей для души. Если человек так и не обнаруживает свои искры, а время пройдет, то коробка спичек внутри него отсыреет, и мы уже не сможем поджечь ни одну из них. когда такое случается, душа покидает наше тело и скитается по непроглядному мраку, заносчиво пытаясь самостоятельно найти себе пищу. Она эгоистично не обращает внимания на оставленное ею тело, беззащитное и наполненное невыносимым холодом.
...
Поэтому нужно держаться как можно дальше от людей с ледяным дыханием. Одно только их присутствие может затушить самый сильный огонь, последствия чего мы с вами очень хорошо знаем. Чем большую дистанцию мы сохраняем с ними, тем нам легче защититься от их леденящего дуновения
Январь 2011 г.
22 января 2011 г.
– Лютецианского? – спросила Мага.
Грегоровиус вздохнул. И принялся объяснять, а Мага смиренно слушала, как всегда, стараясь изо всех сил понять пока какое-нибудь новое отвлечение не спасало ее от этой пытки. Рональд поставил старую пластинку Хоукинса, и Мага, казалось, примирилась с тем, что объяснения Грегоровиуса разрушают музыку и опять не принесли ей того, чего она всегда ожидала от объяснений, – чтобы мурашки пошли по коже и захотелось вздохнуть глубоко-глубоко, как, наверное, вздохнул Хоукинс, прежде чем снова наброситься на мелодию, и как иногда дышалось ей, когда Орасио удостаивал ее настоящим разъяснением какой-нибудь туманной стихотворной строки, в результате чего непременно возникала новая, сказочная неясность; вот если бы теперь вместо Грегоровиуса Оливейра принялся объяснять ей про Лютецию, то все бы слилось в одно туманное счастье – и музыка Хоукинса, и лютецианцы, и язычки зеленых свечей, и мурашки по коже – и ей бы дышалось глубоко-глубоко, а это было то единственное, что неопровержимо доказывало: все это достоверно и может сравниться только с Рокамадуром, или со ртом Орасио, или еще – с моцартовским адажио, которого уже почти нельзя стало слушать – так заиграли пластинку.
22 января 2011 г.
А что у нее в голове? Ветер или сладости, во всяком случае, нечто плохо усваивающееся. Но голова не самое ее сильное место.
22 января 2011 г.
«Где-то она сейчас страдает. Она всегда страдала. Она очень веселая, обожает желтый цвет, ее птица – дрозд, любимое время – ночь, любимый мост – Дез-ар». (Кораблик темно-винного цвета, Мага, почему мы не уплыли на нем, когда было еще не поздно?)
22 января 2011 г.
В классики играют так; носком ботинка подбивают камешек. Что для этого надо: ровную поверхность, камешек, ботинок и еще – красиво начерченные классики, начерченные мелками, лучше разноцветными. В верхней клеточке – Небо, в нижней – Земля, и очень трудно с камешком добраться до Неба, обычно где-нибудь да просчитаешься – и камешек выскочит за клетку. Постепенно, однако, необходимые навыки приобретаются, научаешься прыгать по всяким клеткам (есть классики-ракушка, прямоугольные, смешанные, но в эти играют реже всего), и в один прекрасный день оказывается, что ты можешь оторваться от Земли и проскакать со своим камешком до самого Неба, взойти на Небо («Et tous nos amours, – прорыдала Эммануэль, уткнувшись лицом вниз), плохо только, что как раз в этот момент, когда почти никто вокруг не умеет добираться до Неба, а ты научился, в этот самый момент кончается детство и ты зарываешься в книги, ударяешься в тоску по бог знает чему, теряешься в созерцании другого Неба, к которому еще надо учиться идти. А поскольку с детством ты уже распрощался („Je n’oublierai pas le temps des cérises“ , – отбивала Эммануэль ногами по полу), то забываешь: чтобы добраться до Неба, нужны камешек и носок ботинка.
...
Камешек и носок ботинка, Мага это знала прекрасно, а он – не так прекрасно.
2 января 2011 г.
- Чего ты хочешь от жизни?
Я желал прошибить ее, выжать из нее ответ. А она понятия не имела о том, чего хочет. Она бормотала что0то о работе, о кино, о летних поездках к бабушке, о том, что мечтает съездить в Нью-Йорк и наведаться в "Рокси", перечисляла, какие бы по этому случаю надела наряды - вроде тех, что надевала на прошлую пасху: белую шляпку с розами, розовые туфельки-лодочки и габардиновое пальто цвета лаванды.
- Что ты делаешь по воскресеньям? - спросил я.
Она сидит на веранде. Парни ездят мимо на велосипедах и останавливаются поболтать. Она читает газетный юмор, она лежит в гамаке.
- Что ты делаешь теплыми летними вечерами?
Она сидит на веранде, она смотрит на проезжающие машины. Они с матерью стряпают воздушную кукурузу.
- А что делает летними вечерами твой отец?
Он работает в ночную смену кочегаром, всю жизнь он потратил на то, чтобы прокормить женщину с ее отпрысками, а взамен - ни уважения, ни любви.
- Что делает летними вечерами твой брат?
Он катается на велосипеде, он торчит у киоска с газировкой.
- К чему он стремится? К чему стремимся все мы? Чего мы хотим?
Она не знала. Она зевнула. Ей хотелось спать. Это уже было чересчур. Никто этого сказать не сможет. Никто никогда не скажет. Все было кончено. Ей было восемнадцать, она была очень миловидной - и пропащей.
2 января 2011 г.
- Ты только полюбуйся на этих, впереди. У них свои заботы, считают мили, думают о том, где сегодня переночевать и сколько платить за бензин, а еще о погоде и о том, как бы добраться до места - а они-то уж точно доберутся. Но им просто необходимо волноваться и обманывать время дутыми неотложными делами, а иначе их жалкие суетные душонки так и не найдут покоя, им непременно нужно ухватиться за прочную и проверенную заботу, а уж если отыщут, тут же принимают несчастный вид и так с ним и ходят, с этим понурым видом, он так и витает над ними, и они это знают, и это их тоже заботит, и так без конца.
Октябрь 2009 г.
27 октября 2009 г.
Ну что ж, хватит о серьезном, теперь побеседуем о сексе. О женщинах. Фрейд сказал, что не знает, чего хотят женщины. Как ни странно, я знаю это совершенно точно. Они хотят, чтобы у них всегда было с кем поговорить. О чем же они хотят разговаривать? Они хотят разговаривать обо всем.
А чего хотят мужчины? Они хотят, чтобы у них была куча приятелей и чтобы к ним предъявляли поменьше претензий.
Почему сегодня столько людей разводится? Все потому, что мало кто из нас теперь может похвастаться большой семьей. Раньше, когда мужчина и женщина вступали в брак, невеста получала значительное пополнение списка людей, с которыми можно болтать обо всем на свете, а жених в свою очередь получал еще большее число приятелей, которым можно рассказывать тупые анекдоты.
Некоторые американцы (хотя, прямо скажем, очень немногие) до сих пор живут большими семьями. Например, навахо. Или Кеннеди.
Но чаще всего, если мы вступаем сегодня в брак, то каждый из нас может предложить своей второй половине одного лишь себя. Жених получает всего одного приятеля, да и тот — женщина. А невеста получает только одного человека, с которым можно было бы болтать обо всем па свете, но это — мужчина.
Когда супруги начинают ссориться, им кажется, что это из-за денег, или власти, или секса, или воспитания детей, или чего угодно еще. Но на самом деле они, сами того не сознавая, говорят друг другу: «Мне мало тебя одного!»
Однажды в Нигерии я встретил человека из племени ибо, который довольно сносно знал шесть сотен своих родственников. Его жена только что родила ребенка — не это ли самая лучшая новость в любой большой семье?
И они как раз собирались познакомить дитя с его родней — ибо всех возрастов, форм и размеров. Ему предстояло увидеть всех, даже других младенцев, немногим старше его самого. Каждый, кто был достаточно взрослым и твердо стоял па ногах, собирался подержать его на руках, понянчиться с ним, поагукать и сказать, какой он симпатичный. Или симпатичная.
Разве бы вы не хотели оказаться на месте этого ребенка?
27 октября 2009 г.
Я ведь всего только и хотел попытаться жить тем, что само рвалось из меня наружу. Почему же это было так трудно?
