начала читать из-за того, что собираюсь в Индию. даже не особо задумывалась над тем, кто такой Салман Рушди, знала, что к нему относятся крайне неоднозначно, и что он лауреат букера, а дальше не вникала. и вдруг передо мной открылся совершенно неведомый мир. какие-то исламские сепаратисты, объявления Рушди преступником, проклятия со стороны Индиры Ганди итд. и, конечно, сама Индия, о которой у меня, как оказалось, были очень смутные представления. жанр, избранный Рушди, отдает нафталином, это уже много много раз пережеванная жвачка магического реализма - Маркес, Павич, плеяда каких-то и вовсе не запоминающихся писателей. сначала это раздражает, но потом, по мере продвижения в глубь книги, отходит на второй план - на читателя выливается бешеный поток индийской истории, в которой перемешано все и вся: мусульмане, индийцы, английские колонизаторы, династия Великих Моголов, даже Искандеру Великому нашлось место. к середине уже привыкаешь к нелепым героям и их немного картонным судьбам, а дальше у Рушди вдруг прорезается голос Большого Прозаика, и роман сторицей возвращает те усилия, которые были затрачены для его прочтения. уже почти в конце есть одна глава, которая по настроению идентична Апокалипсису Сегодня - это такой ни с чем не сравнимый сюр. ради одной этой главы стоит читать "Детей полуночи", но и дальше будут сюрпризы и прозрения. в общем, роман лучше, чем о нем принято говорить.

смешно - но не более того. Маруся Климова, переводчица Селина, явно им вдохновлялась, но для Селина то, что он пишет - жизнь, а для Маруси, кажется - только игра. тут пройдутся по всем, на кого нас с детства учили взирать с почтительным онемением - Пушкину, Достоевскому, Хармсу и многим другим. их будут пинать - за пошлось, за глупый вид, за жалкие любовные истории, да за все подряд. зачем? я думаю, чтобы сбить спесь, вынуть классиков из футляра, в который их запихало коллективное бессознательное, и, в конечном итоге, сделать ближе к народу. получилось? да не очень - во первых, на книгу плюнул почти каждый критик, проживающий в России, во-вторых, у Климовой действительно за деревьями леса не видно. ну раз послушаешь, что Хлебников имбецилл, ну два, а на третий, право слово, шутка приедается. потом все эти тухлые воспоминание - как я мыла пол в туалете, как меня бил папа, как я с педиком Васей за грибами ходила - в общем, кому оно надо? вроде русская литература через призму собственного травматического опыта, а вроде и необязательный набор каких-то пустых впечатлений. но пара забавных пассажей есть.

Бальзак мало того, что затмевает многих наших классиков по накалу страстей и по такой, знаете, аристократичной неспешности повествования, когда можно позволить себе дать описание внутренних переживаний героя на несколько страниц, а потом сделать из этого общий вывод об устройстве вселенной, продолжить витиеватым описанием женского изящества или красот природы, и закончить странной и пугающей фразой, которая, как будто, обращена именно к тебе и вся про тебя, но! ко всему прочему у него дьявольски поэтичный язык, предтеча французского авангарда начала XX века. натыкаешься на маленькие словесные шедевры и сразу такое волнение! после жирного постмодернизма словно здоровая пища - свежие фрукты, овощи без пестицидов. структурная книга.

а вот он, кстати, и Арнхейм. открывает глаза на многие, казалось бы, очевидные вещи. как мы видим, почему объект на плоскости (картина, фотография) способен передавать нам ощущение объема, как происходил переход от двумерного мышления к трехмерному, что такое композиция, из чего она складывается. местами Арнхейм перегибает со своей гештальтпсихологией, но даже если ты с ним не соглашаешься, все равно его точка зрения как минимум подвигает на то, чтобы сходить в музей и сравнить. не знаю, возможно для людей, имеющих художественное образование, книга безынтересна, но для тех, кто считает себя обывателем в мире изображения (как я), она многое объясняет.

хорошо, до тех пор пока не прочитаешь Рудольфа Арнхейма и не узнаешь, что он задолго до Лапина разработал систему воспрития искусства на основе гештальтпсихологии (это когда точки, прямые и плоскости взаимодействуют между собой) . никто не спорит с тем, что Лапин - великий человек, он много рассуждал о судьбе композиции в современной фотографии, но, блин, он реально почти все под чистую скопировал из Рудольфа! там даже некоторые картинки с разбором совпадают! он, конечно, говорит о важных вещах (композиция, симметрия, закон слабого сигнала итд), и приводит в пример очень важных людей (Брессон, Ман Рэй, Ричард Аведон, Куделка), но зачем делать такую важную мину? так бы и писал - мое исследование основывается на трудах таких-то и таких, от меня - водянистые рассуждения о мистическом предназначении фотографа. впрочем, это я придираюсь. книга действительно прекрасно издана, и действительно очень полезна, но больше - в качестве списка литературы, приведенного в конце. он действительно заслуживает внимания.

никак. ей богу. видно, что халтура, что писалось на бегу, что нет отточенности движений, что без особого пиетета к собственному произведению - все видно. новатор в сфере языка? не смешите меня. у нас таких новаторов - пруд пруди (вон Берроуз в сторонке стоит). сюжет - избит (если асбтрагироваться от того нереального мира, в котором все происходит), характеров нет никаких вообще (зачем они? ведь он новатор!), в общем - на слабую троечку. единственное, что действительно завораживает - это образы. лилии, распускающиеся в груди у Хлои, отчего она в конце концов умрет, ружья, которые проращивает этот, как бишь там его, главный герой, короче. сцена с похоронами. но ради драгоценных крошек перелопачивать тонны пустой породы? нет уж, дудки, я лучше Гюго почитаю.

в магистрально-философском ключе написанная книга. но довольно много интересных пассажей о фотографии. вначале (по Флюссеру) было изображение, затем - текст (что изменило ход истории, вернее, создало ее), теперь - снова изображение. это уже свершившийся, но все еще не осознанный процесс. в связи с этим читателю предлагается кардинально изменить свое отношениие как к созданию фотографии, так и к ее восприятию. удивительно, что книга была написана до появления цифровой фотографии, но Флюссер говорит о бесконечном множении, копировании идентичных изображений, приводящих к обесцениванию. прямо читаешь и утираешь невидимые миру слезы, вспоминая бесконечных обладателей говно-зеркалок, щелкающих то тут, то там. название ("за философию") меня сначала возмутило, но в книге специально было сделано примечание на этот счет: оказывается Флюссер настивал именно на таком значении предлога, имея ввиду защиту, призыв к спасению. у Флюссера много рассуждений о том, что фотоаппарат - это программа, и человек обязан приложить все усилия, чтобы поместить в него то, что программой не предусмотрено, выйти за рамки (мотив "творца"). это предсказуемый ход, но Флюссер рисует ситуацию в несколько апокалиптических оттенках: фотоаппарат предстает у него монстром, запрограммированным на выполнение однотипных действий. в общем - отличное эссе, особенно если вы читали Деррида и понимаете, о чем бишь толкует Флюссер.

клубы фотолюбителей - это места опьянения от структурной сложности аппарата, места для галлюционирования, постиндустриальные опиумные логова.

фотоаппарат с нетерпением ожидает фотографирования, он точит для этого зубы.

итд

говорят, Вульф написала "Орландо" ради шутки. удивительная получилась шутка. легкая, непосредственная, глубокая, невинная и искушенная - удивительная. язык - яркий, сладостный, сюжет - невымученное повествование о любви, смерти, поэзии. редко кому удается писать так просто и в то же время смертельно серьезно, не впадая при этом в пафос. нет, правда, я не знаю, как рассказать об Орландо и не утонуть в восторгах. это как бриллиант чистейшей воды в россыпи драгоценных камней английской литературы. книга - о бессмертном юноше, который, однажды проснувшись, обнаружил себя девушкой. со времен Шекспира и до начала XX века юноша-девушка писал роман, и это, пожалуй, было главным его занятием. Вульф, как флагман модернизма, пишет тягуче, но Орландо это даже на пользу - он един. он мужчина, он женщина, он роман и он - одно.

идеальная книга. законченная, несмотря на то, что не закончена. классическая, хотя Кафка и не думал следовать существующим в то время литературным правилам. очень страшная, очень жестокая, и в то же время притягательная. у Кафки получилось создать мир, в котором есть внутренняя логика, есть некие законы, по которым и герой, и вместе с ним читатель, начинают существовать, находя в этом особый вид наслаждения. Кафка балансирует на грани ужаса и смеха (у него кстати отличное чувство юмора), и от этого возникает такое странное, расшатывающее ощущение. вроде и страшно, а вроде и весело - что будет дальше? он описывает обыденным языком (одна из особенностей Кафки - сухой, подчеркнуто непоэтичный язык, мало что теряющий в переводе) свои кошмары, которые - вдруг - оказываются близки определенным людям. демонические помощники, наверное, являются одной из величайших загадок литературы XX века. о них ничего не сказать определенного, помимо того, что они жуткие до судорог. если Кафка - ваш писатель, вы поймете его с первой главы. это ощущение мучительного восторга ни с чем не перепутаешь.

Селина либо сразу любят, либо никогда не научаются его любить (хотя и могут себя заставить его уважать). я, пожалуй, из вторых. по мне, он пишет небрежно и затянуто, но это компенсируется его поистине удивительным чувством юмора. у Селина все гиперболизировано - к этому надо быть готовым, - а так как он пишет о несчастьях, несчастий будет через край. бролезнь, разорение, ложь, несправедливость, тотальное невезение - всего придется вкусить вместе с автором. Селин, по слухам, реформировал французский язык, и правда, сначала кажется, что автор испытывает терпение своими любимыми "а! э! ну-ка!..", но потом и к этому привыкаешь: он действительно так пишет, он не придумывает. связной истории в книге нет, никаких сюжетных нитей тоже нет, все лишь хаос, все как будто из окна почтового поезда. книга трясется, персонажи в ней мешаются, Селин пишет об одном, потом о другом, потом о третьем, наконец, возвращается к тому, с чего начал. но после многоловного, несвязного, рваного романа остается какое-то очень нежное впечатление. необъяснимо.

читала во второй раз. послде первого были смутные ощущение, каззалось, что в книге напрочь отсутствует сюжет. на самом дле она там есть, просто Майринк - мистик, в 1920 году был моден символизм, а Голем - это глиняная кукла, оживленная пражским рабби и вышедшая из-под его контроля (что накладывает отпечаток на повествование). я бы не сказала, что книга как-то изумительно написана, или что в ней полно захватывающих сцен, искрометных диалогов итд. но в ней дейсвтительно есть какая-то магия, хотя скептикам переплетение каббалистических аллюзий с алхимическими символами может показаться глуповатым. с другой стороны, скептикам и не стоит читать Майринка. "Голем" это тонкая, беспокойная материя, рвущаяся от неловких взглядов. еще, конечно, удивительно описана Прага - такой мистический, порочный, засасывающий город. сразу захотелось вернуться.

долго распространятся не буду, потому что не люблю. образно, богато, бессмысленно. хорошо для тех, кто в своей жизни ничего слаще морковки не пробовал. есть другие гиганты языка, не перевелись еще на Руси гиганты мысли. читать, наверное, надо, чтобы быть в курсе, чем все вокруг так восхищаются. но от строго разбора тоже уходить не следует. пусть с ним, постмодернизмом, предполагающим отсутствие сюжета, но зачем все так слезливо и проникновенно? новая искренность, етить ее куды подальше.

сначала прочитала Рассела в электронном варианте, потом пошла и купила бумажный. потому что надо. никакого академизма, очень личный подход, как к философии, так и к истории. понятно, что это пропедевтика - вся западная философия на тысяче страниц, но если в голове после института кавардак - самое то. видно, что Рассел сам безумно увлечен тем, о чем он рассказывает, и это одновременно и плюс и минус. плюс - потому что заражаешься от его зараженности, минус - потому что от личных оценок Рассела никуда не деться.
книга построена следующим образом: снчала вводная часть, так сказать предпосылки к развитию того или иного типа мышления, затем - рассказ о философе или философской школе с историческими фактами (а иногда анекдотами), затем - вольное рассуждение Рассела на заданную тему. можно сказать, что Рассел дилетант, и такой подход в корне не верен, но ничего лучшего, чтобы реально заинтересовать человека той или иной темой, пока не придумали. в общем - must have.

Упорядочивание информации. Деррида, Делез, Фуко, Барт, Кристева. Для тех, кто понимает.

так написать можно было только в тюрьме, будучи уверенным, что никогда из тюрьмы не выйдешь. пусть с ними с гомосексуализмом и извращенной моралью, но сам тон книги - взвинченно-сентиментальная трель малиновки, поющей последнюю песнь в терновом кусте. пока не включишь напоминалку, что Жене писал Богоматерь цветов, готовясь к смерти, как вещь, которая никогда никем не будет издана, тогда это читаемо. иначе - слишком приторно. приторно о мужчинах-проституках - такое под силу только Жене. в любом случае, он француз, а они там все особым миром гениальности мазаны, поэтому книга получилась болезненно изящная, словно трупный цветок, распустившийся на помойке. кругом ржавчина и гарь, а он пахнет как ангел. оп, вот и меня заносит - все Жене виноват.

крутая вещь, после который совершенно опредленно можно утвержать, что а) Сорокин это программа, написанная мощной корпорацией секретных агентов (я не шучу, таких людей правда не может быть, потому что не может быть никогда); б) кем бы ни был Сорокин - он графоман. первый том - отличнейший, напряжение держит, не отпуская, по русскому языку проходится танком (уничтожает его подражанием); второй - слабее, любимые сорокинские мульки (господипрости за такие выражения, но по-другому это названо быть не может) - кровавые бани, проституки, наркота, гопники, все на месте, стиль соблюден; но третий, емае, третий - это какое-то невообразимое занудство. это переливание из пустого в порожнее, это повторение пройденного в первых двух книгах, это "ведаю" и "брат" на каждом шагу. а эти бесконечные описания ритуалов братьев - да не пошли бы они в пизду, ей богу! мы уже поняли, что они хотят только обниматься и говорить сердцем, на кой нам об этом талдычить на каждом шагу? плюс, ледяная трилогия - всего лишь перепевка одного из популярнейших мотивов гностицизма, она вся пронизана гностическими аллюзиями, о чем, ксати, почти не говорит критика (подозреваю, что дело не обошлось без жидомасонов). в любом случае - мощь неутаима. книга башнесрывательна. смерть неизбежна.

да, я люблю французов!
бессмысленно говорить о том, что это прекрасная книга. это прекрасная книга. это Тцара, Превер, Бретон, Элюар, Арто и многие другие под одной крышей. редкое, ранее не издававшееся, все, все, о чем мы так долго мечтали. интересно, откуда растут ноги у Хлебникова, и почему наши футуристы так ждали Бретона в гости? купите и прочитайте, все становится на места.