Рецензии red-cat

Семь из десяти - это я, положим, вру как Бекки, главная героиня романа, и по куда как более постыдной причине: из снобизма. А удовольствия получила на всю честную десятку из десяти. Мальчикам не рекомендую, девочкам, наоборот, рекомендую весьма. Пара забавных цитат - в цитатнике.

Из диалога с подругой:

– Не нравится мне Токарева.
– Мне тоже.
– И главное – не понять, чем. Давлюсь, но читаю.
– Смотри на это, как на буддистскую практику. Каждый прочитанный рассказ – заслуга.

Открывала, читала абзац-другой, закрывала. И так раз шесть. А потом вдруг прочла за ночь, запоем, и принялась перечитывать все упомянутые в тексте книги, «Американского психопата» (тревожное и люблю), «Ниже нуля» (по-прежнему не мое и мутно), «Правила секса» (буду перечитывать), «Гламораму» опять не осилила.

А в «Лунном парке» всё «моё», как по заказу: предельная откровенность, четкие описания, жесткий ритм, полное сумасшествие. Нарастающий ужас. Читала и натурально, без шуток, боялась, но от текста за уши было не оторвать. Буду перечитывать.

Аннотация к «Лимонам желтым» Кайсы Ингемарсон сообщает, что автор, современная шведская актриса и радиоведущая, обратилась к беллетристике недавно и сразу же завоевала восторженные отзывы критиков и феноменальный читательский успех, ее тема – жизнь современной женщины, а ее фирменный стиль – простота и эмоциональность.

О’кэй, я прочитала. Меня по-настоящему поразило, что эту лабуду телочка писала целых пять лет. Настолько поразило что я – вот, пишу отзыв. Главная героиня романа – официантка. У нее проблемы: ее уволили из лучшего ресторана Стокгольма, а парень ее бросил. У лучшей подруги главной героини проблемы: пьет. У родного городка главной героини проблемы: закрылся градообразующий завод. У родителей главной героини проблемы: их выпихнули на пенсию. У сестры главной героини проблемы: не нравится вкус трюфелей. У соседа по дому главной героини проблемы: волосы на больших пальцах ног.

У шеф-повара Калле, столкнувшегося с главной героиней в службе занятости, вагон проблем: он открывает собственный ресторан. Продуманного меню нет, вторых поваров – нет, официантов – нет, идеи интерьера – нет… даже названия у нового ресторана нет. Не придумал еще. Всего-то лет двадцать мечтал о своем заведении, действительно, где тут успеешь все проработать.

Так главная героиня находит новую работу, ее лучшая подруга находит бар на новой работе главной героини, бывший парень главной героини находит себе новую подружку, родители главной героини находят для себя хобби (пишут вконтактике в Интернете про свой прекрасный сад), новый ресторан благодаря сну главной героини находит название – «Лимоны желтые» и соответствующий названию интерьер. У соседа по дому главной героини, как находит главная героиня, взглянув на его ноги – все те же волосы на больших пальцах ног, буэ.

У ресторана «Лимоны желтые» проблемы: работают в минус. Вся надежда на хороший отзыв от ресторанного критика Лолы, которая, по слухам, собирается к ним зайти. В лицо Лолу не знает никто, поэтому вокруг первой же заглянувшей в ресторан придирчивой дамочки пляшет вся команда. Само собой понятно, что таинственной Лолой окажется вовсе не эта дамочка, а – какой сюрприз! – тот самый сосед по дому главной героини, с волосатыми пальцами ног, который с середины романа ходит в ресторан обедать.

Обслуживают его, кто бы сомневался, наплевательски. Главная героиня демонстративно принимает и подает его заказ последним – подождешь, не переломишься; «забывает» донести на его столик воду и хлеб; забывает предупредить об изменениях в меню; тяжело вздыхает, когда он заказывает недорогие позиции – мол, что от тебя, нищеброда, ждать. Вишенкой на торте – подает ему вчистую испорченное поваром горячее – ну, не выбрасывать же, в самом деле. Как по мне – вон из профессии.

Тем временем маму главной героини насмерть сбивает автомобилист, бывшего парня бросает новая подружка, лучшая подруга главной героини громко скандалит прямо в ресторане с вернувшимся к главной героини бывшим парнем, главная героиня скандалит с сестрой, повара заведения подхватывают кишечную инфекцию, прелестно. Парень главной героини приводит в «Лимоны желтые» четверых друзей и, основательно пройдясь по меню и по пиву, отказывается платить. Раньше, работая в других заведениях, главная героиня не раз втихую от владельцев выкраивала бесплатное пиво для своего парня и его друзей (вон из профессии, я же говорю), но сейчас она испытывает неудобство: счет слишком велик, придется оплатить.

Себя главная героиня считает настоящим профессионалом, то же мнение складывается у придирчивой дамочки, которая не Лола, а куда как круче: совладелица сети лучших французских ресторанов, по сторонам она, видимо, не смотрит, главное, чтобы ее саму грамотно обслужили. Дамочка предлагает главной героине работу, главная героиня выставляет за дверь своего бывшего-вернувшегося парня – не без помощи соседа по дому с волосатыми пальцами ног, мирится с сестрой, лучшая подруга главной героини напивается в полный хлам и бросает пить. «Лимоны желтые» работают последние дни.

И тут Лола пишет роскошный положительный отзыв. О, чудо. О, ура. Все столики заказаны на месяц вперед. О, спасибо, говорит главная героиня несимпатичному соседу, я догадалась: Лола – это ты. О, наконец-то, это же предпоследняя страница, осталось расписать только нежное пожатие рук главной героини и ее соседа, ресторанного критика, и финальный намек на их будущие гармоничные отношения: ведь на больших пальцах рук скромного героя волосы не растут.

Это произведение автор, я напомню, писала пять лет. Собственно, кроме прямого пересказа сюжета – сказать о книге нечего (фирменный стиль автора – простота), и вряд ли я вообще стала бы писать отзыв, если бы не сильно интересующая меня тема ресторанного бизнеса и эти поразившие меня пять потраченных на написание лет. В сопровождающем роман «спасибо» автор упоминает, что ее знания о закулисной жизни ресторанов весьма ограничены и благодарит того, кто рассказал ей о том, «какие страсти кипят и какие дела завариваются на тайной кухне этого благоуханного и сложного мира». Секреты полишинеля: алкоголизм – профессиональная поварская болезнь, на кухнях чаще слышна брань, нежели похвала, владелец бывает не прочь прихватить за жопу официантку, настоящих профессионалов мало, а текучка в этом бизнесе – мама не горюй, все верно. И деньги на свое заведение найти непросто.

[…]

Люди за соседними столиками косились на нее. Анук всегда говорила слишком громко. Или хохотала от души. Или пела во все горло. Или первая пускалась в пляс… Она всегда перегибала палку, люди смотрели на нее и говорили всякие гадости.

Она не вписывалась ни в какие привычные рамки и отчаянно сопротивлялась тому, чтобы куда-то вписаться. Часто вела себя, как ребенок. Сворачивалась калачиком посреди игрушек и конструкторов и засыпала на пути следования поезда. Пропадала, когда приходило время делать уроки, подделывала подпись сына, заставляла себя упрашивать, могла по нескольку дней не разговаривать, влюблялась ни с того ни с сего, проводила вечер в ожидании телефонного звонка, бросая мрачные взгляды на телефон, доводила их, то и дело спрашивая, красивая она или нет… нет, ну, в самом деле… а потом ругалась, потому что на ужин нечего было есть.

Она никого не боялась. Когда над ней сгущались тучи, она просто отходила в сторону. Терпела. Давала отпор. Страдала. Хлопала ресницами, сжимала кулаки или показывала средний палец – в зависимости от противника, а когда понимала, что разговор окончен, вешала трубку, пожимала плечами, красилась и вела их всех в ресторан.

Ни один мужчина не захотел бы с ней жить, но все были готовы уверить ее в обратном. Когда она была весела, когда земля не уходила у нее из-под ног, когда она распускала волосы и выходила на улицу босая, когда она вспоминала, что кожа ее все еще нежная и что… она была ослепительна. И куда бы она ни шла, что бы она ни говорила, все лица оборачивались к ней и всем хотелось получить свою долю. Каждый хотел ухватить ее за руку, рискуя сделать ей больно, и даже нарочно делал ей больно, чтобы хоть на секунду умолкли ее браслеты. Хоть на одну секунду. Чтобы она только улыбнулась или взглянула. Или просто помолчала, сделала шаг в сторону, ну хоть что-то. Все равно что. Но только лично для тебя.

В двух домах от вас, Анук, мне втолковывали, что жизнь – это бесконечная череда обязанностей и испытаний. Что ничто не дается даром, все нужно заслужить, да еще и в нашем обществе, где заслуги, будем говорить откровенно, стали понятием эфемерным, где нет уважения ни к чему, даже к смертной казни! Тогда как вы. Вы, Анук… я улыбался, потому что ваш вечно пустой холодильник, настежь распахнутая дверь, психодрамы, дурацкие прожекты, варварская философия, ваша уверенность в том, что заниматься накопительством – последнее дело, счастье – оно здесь и сейчас, вот возле этой тарелки все равно с чем, лишь бы в охотку, – все это убеждало меня в обратном. Анук ставила нам в заслугу только одно – что мы живы и здоровы, остальное не имело никакого значения. Остальное приложится. Ешьте, ребята.

[…]

Все это – то, что сверху – одна большая цитата из «Утешительной партии игры в петанк» Анны Гавальды, пару лет назад я цитировала другой ее роман, «Просто вместе», и снова: рекомендую. В Гавальду, конечно, нужно вчитаться. Ее речь пересыпана многоточиями (чего я, вообще-то, не люблю), она прерывистая, как дыхание человека, который так спешит рассказать вам вот эту (и еще парочку по дороге) потрясающую историю, что слова у него невольно налезают друг на друга, и ему нужно остановиться на полуслове и чуть-чуть отмотать назад, выдохнуть и проговорить фразу с начала – к этому нужно, конечно, привыкнуть. Вчитаться, я бы сказала – а я и сказала. Предупреждаю – Гавальда понравится далеко не всем, в начале романа я пробуксовывала и возвращалась на абзац-другой назад, но страницы, пожалуй, с тридцатой уже не могла оторваться, а, закрыв книгу – начала читать ее заново. Это хорошая история, жесткая, нежная, трогательная, циничная, простоватая, запутанная и без грамма соплей. Еще пара цитат:

[…]

Нигде в мире Шарлю не доводилось проводить столько времени на заднем сидении автомобиля, [пока тот стоял в пробках]. Сначала он был озадачен, потом обеспокоен, потом раздражен, потом взбешен, а потом… смирился. Так вот что значит знаменитый русский фатализм, думал он. Смотреть сквозь запотевшее стекло, как все твои добрые намерения тонут в колоссальном бардаке, окружающем тебя.

[…]

Мы были очень разные. Как в романах Джейн Остин. Старшая – разумная, младшая – чувствительная. Она моя Джейн и Элионор, само спокойствие, а я была неугомонная. Она хотела семьи, я – ездить по миру. Она ждала детей, я – визы. Она была благородной, я – амбициозной. Она выслушивала других, я – никогда. И поскольку она была совершенством, то давала мне возможность им не быть.

[…]

Он был нищий, она была великолепна, что он мог ей предложить? Только Париж. Он показал ей то, чего никогда не видят другие. Открывал перед ней ворота, перелезал через ограды, держал ее за руку и отводил от ее лица плети дикого винограда. Познакомил ее с маскаронами, атлантами и резными фронтонами. Назначил свидание в пассаже Желания и объяснился в любви на улице, где Обитало Сердце. Считал себя большим хитрецом, на самом деле вел себя глупо. Был влюблен. Она смотрела в сторону, пока он совал свой студенческий под нос консьержкам в стоптанных башмаках, словно сошедшим с фотографий Дуано, и, приобняв за талию, указывал пальцем наверх и целовал в шею, пока она искала лицо мадам Лавиротт с улицы Рапп или же крыс в церкви Сан-Жермен л'Осерруа, [церковь к востоку от Лувра, основанная в VII в., но дошедшая до нас после многочисленных перестроек. В скульптурном убранстве этого храма есть миниатюрное изображение земли, из которой выползают крысы, а их подстерегает кошка. Возможны различные символические толкования этого средневекового иконографического сюжета, известного и по другим памятникам: Ле Мен, Карпантрас, Шампо. В случае парижской церкви, возможно, речь идет о преступниках, которые покидают разоренную ими землю и в наказание попадают в лапы дьявола].

Столько пейзажей на такую маленькую страну [Францию]. Вся палитра. Удивительные краски, менявшиеся от одной области к другой в зависимости от местных стройматериалов. Кирпич, плоская коричневая черепица, теплые цвета – это Солонь. Потемневшие от времени камни, штукатурка, желтый речной песок… Луара, шифер, белый песчаник. Бесконечная игра серых полутонов и меловой белизны фасадов. Цвет слоновой кости и топленого молока в предвечернем освещении. Крыши, отливающие синевой, по контрасту с краснокирпичным основанием печных труб. Окна, двери, порой едва заметные или более яркие, в зависимости от фантазии и достатка владельца. И тут же, рядом – другая область, другие карьеры, другие породы… сланец, плитняк, песчаник, лава, местами даже гранит. Камень, кладка, отделка, кровли – все другое. Здесь на смену островерхим крышам пришли высокие стены с водосточными трубами. Там – холодные зимы и дома жмутся друг к другу. А тут наличники и перемычки не так аккуратны, да и тона белее…

«За день до Рождества мне звонит Дэниел и говорит, что чувствует себя лучше, что тогда на его вечерине кто-то подсунул ему не те колеса. Дэниел также думает, что Ванден, девушка, с которой он виделся в Нью-Гэмпшире, беременна. Он помнит, она полу-в-шутку упомянула об этом на какой-то сходке перед его отъездом. Пару дней назад Дэниел получил от нее письмо. Он говорит мне, что Ванден может и не вернуться; что она, возможно, организует в Нью-Йорке панк-группу под названием «Паутина»; что она, может быть, живет в Вилледже с этим ударником из школы; что они, может быть, купят кабриолет, дабы предстать перед кем-то в «Пепперминт-лаунж» или «CBGB»; что она то ли уедет из Лос-Анджелеса, то ли останется; что ребенок этот то ли Дэниела, то ли нет; что она то ли сделает аборт, то ли не сделает; что ее родители развелись, мать переезжает обратно в Коннектикут, и она, может быть, а может, и нет, поедет туда, останется там на месяц или типа того, а ее отец, какая-то большая шишка в Эй-би-си, за нее волнуется.

Он говорит, письмо было не очень ясное».

Вот и книжка такая, мутная. Не очень ясная.

...однажды нам придется пойти туда, в мир. Я имею в виду, нам обоим придется, так или иначе. Встречаться с людьми, что-то делать, ну, ты понимаешь. — Когда я произносила эти слова, они звучали как-то странно, словно я говорила об Адаме и Еве, которых изгоняют из райского сада. Я встревожилась. — Все, конечно, зависит от того, что ты хочешь.

Адам нахмурился:

— Я хочу тебя.

— Да, — сказала я, сама не понимая, что означает это «да».

Мы долго молчали, потом я сказала:

— Ты так мало знаешь обо мне, а я так мало знаю о тебе. Мы принадлежим разным мирам.

Адам пожал плечами. Он не считал, что это хоть что-то значит; ни мои обстоятельства, ни моя работа, ни мои друзья, ни мои политические взгляды, ни мои нравственные устои, ни мое прошлое — ничто не имело значения. В моей другой жизни я бы с пеной у рта спорила с ним по поводу его мистического восприятия абсолютной любви, так как я всегда считала, что любовь — это биологическая категория, связанная с дарвинизмом, что она прагматична, случайна, требует усилий, что она хрупкая. Теперь же, одурманенная и безразличная, я уже не могла вспомнить, во что верила, и словно вернулась к детскому восприятию любви как чего-то такого, что спасает от реального мира.

— Перечисли, какие бывают люди, — продолжила мисс Люпеску. — Живо.
Ник на мгновение задумался.
— Живые, — сказал он. — Ну... и мёртвые.
Он замолчал. Затем неуверенно добавил:
— И... коты?
— Мальчик, ты невежда, — сказала мисс Люпеску. — Это плохо. Причём тебя устраивает, что ты невежда, а это гораздо хуже. Повторяй за мной: есть живые и мёртвые, есть дневные и ночные, есть упыри и туманники, есть высокие охотники и Гончие Бога. И есть ещё отдельно взятые виды.
— А вы кто? — спросил Ник.
— Я, — строго произнесла она, — мисс Люпеску.

Как-то не вышло у меня после фильма* проникнуться книгой. Дочитала до середины и бросила – бывает.

* «Золотой компас»

Ненормальная. Она ненормальная. Женщина в красном, танцующая на столе, – ненормальная, так ему сказали.

В ней существовала одна-единственная серьезная трещина: ее внутреннее время не совпадало с внешним.

«Что-то же должно быть спрятано у меня внутри, – говорит она, – у всех что-то спрятано, нужно только это найти, а потом извлечь; если я этого не сделаю, всю жизнь буду на себя злиться».

Почему она стала писательницей? Потому что должна была чем-то владеть, чем-то действительно своим. Пока она пишет, смерть над ней не властна.

«С сегодняшнего дня, – говорит она, – я начинаю себя любить и не позволю отнять то, что отпущено мне судьбой».

Решение изменить судьбу не рождается из пассивности, зато из хорошей порции злости – сколько угодно. Грезы или скука не подтолкнут на смелый поступок.

и еще:

Ничья жизнь невозможна, если кто-то не является ее свидетелем; какой писатель не нуждается в мифе, чтобы самому утвердиться в нем как персонажу?

Тринадцатая книга серии «Тайный город». Люблю.

Полный текст – на librusec. Другие библиотеки отдают битые файлы.

«Некрофил» скучная книга. Ну, эротический дневник, ну, некрофила, ну, написано не без изящества, ну и что? «У каждого свой вкус. Мой связан с трупом» – так заявил в 1886 году Анри Бло, обвиняемый в некрофилии и вандализме (цитирую по статье из «Энциклопедии колдовства и демонологии»; Бло приговорили к 2 годам тюрьмы). Всего «Некрофила» можно пересказать этими словами: у каждого свой вкус. Вкус героя связан с трупом. И что?

Другой роман Витткоп, «Смерть С.», куда лучше. Прекрасный ритм, множество взаимно увязанных вариаций действия, уместные повторы – затягивающее чтение. Хорошее чтение. Цитаты? Ну, например:

С. мыслил свою жизнь как некую игру, snapdragon, блюдо с горящим спиртом, из которого надо пальцами выхватывать изюминки, стараясь не обжечься.

Он проиграл.

***

Смерть очень редко подкашивает свою жертву; чаще она сообщает ей свой запах, ложится на нее, обнимает, пьет ее дыхание, и всё это с ошарашивающей простотой.

Это хорошая история. Эта история – о призраках, которые «имеют над тобой только ту власть, которую ты сам даешь им». История о мертвых, которые «побеждают, когда ты перестаешь петь и позволяешь им увлечь себя за собой. Когда ты идешь их дорогой».

«Когда с тобой происходит что-то по-настоящему плохое, тебе нужно, чтобы об этом узнали другие люди. Ты не дерево, которое падает на землю в глухом лесу, и никто не слышит треска его ветвей».

Джо Хилл хороший рассказчик. Ничуть не хуже отца.

Наверное, некоторые книги «детям до тринадцати» после этих самых тринадцати читать не стоит. Акценты иначе расставляешь. А если из этой книги убрать всю романтику про море-паруса, мальчишечью дружбу и доброжелательных взрослых, то в сухом остатке мы получим одинокую женщину с сыном-подростком, которого чуть было не убил предполагаемый отчим. Мать и сын уезжают в другой город, но через месяц слезных писем и телеграмм эта достойная женщина решает вернуться и попробовать еще раз. Мило.

Рассказ из сборника «Путешествие теней».

«Нужно немало смелости, особенно женщине, чтобы вести дневник на пограничье безумия» – сумрачные тени, опасные находки, незримый ужас. Лавкрафт-стайл, чего уж там. Люблю.

Читаешь сборник – как будто идешь по бордюру, руки раскинув для равновесия, ногами переступаешь как по ниточке, пяткой к носку, и опять, и опять. Повезет, так и обогнешь весь квартал, ни разу не сбившись, нигде не ступив на землю. Как ленту тянешь из нетуго свернутого клубка, с мягким усилием, и лента послушно укладывается в руке.

Оглавление и пр.

Забавная штука вышла у меня с этой книгой. Я читала роман Гавальды и, на том месте, где ее героиня вспоминает, что она читала «Мир глазами Гарпа», я сделала себе пометку – прочесть. Название понравилось – я часто читаю книги потому, что мне приглянулось название. С первого же абзаца я поняла, что эту книгу я уже читала. Но я совершенно не могла вспомнить ни сюжета, ни персонажей, ни единой цитаты – ничего, ноль, пусто. Это удивительно – я, как правило, не забываю прочитанных книг. Тем более книг, которые мне понравились, которые меня впечатлили. По мере того, как я читала – я вспоминала и удовольствие от этой книги, и текст – но не более, чем на фразу-другую вперед. Отмечала отдельные места и вспоминала, что ровно также радовалась и даже отчасти завидовала тому, как они сформулированы, как легко их можно превратить в девизы – как, например, это: «Расскажите мне любую историю из вашей собственной жизни, и я смогу приукрасить ее до неузнаваемости, сделать ее подробности куда более привлекательными, чем они были на самом деле». Основа писательского мастерства – по-моему, я и тогда подумала этими же самыми словами. Как же так могло выйти, что я совершенно забыла эту книгу? У меня есть только одно предположение, достаточно фантастичное, чтобы над ним посмеяться. В книге есть диалог издателя (Вулф) и уборщицы (Джилси). Этой отчаянной нелюбительнице чтения Вулф подсовывал все книги, в которых он сомневался. И если она не откладывала рукопись и дочитывала ее до конца (а в редчайших случаях просила изданный экземпляр, чтобы перечитывать) – Вулф знал, что книгу ждет невероятный успех.

— Ну, я только по одной причине книжку могу до конца дочитать, — сказала Джилси. — Когда узнать хочется, что же там дальше было.

Джон Вулф так и уставился на нее.

— Но в большей части ваших книг так ничего и не случается, — продолжала Джилси. — Госспди! Уж вам ли не знать! А в некоторых и вовсе сразу догадываешься, что должно случиться, так что их и читать не к чему. Но эта книга, — сказала Джилси, — эта книга такая мерзкая, что сразу понимаешь, что-то непременно должно случиться, но даже и представить себе не можешь, что именно! Наверное, нужно самому быть таким же мерзким, тогда сразу догадаешься, что случится в этой книге.

— Значит, ты прочитала ее, чтобы это узнать? — спросил Джон Вулф.

— А разве есть какая-нибудь другая причина, чтобы читать книги?

В три часа ночи легко поверить, что хитрец Ирвинг непостижимым для меня образом превратил «Мир глазами Гарпа» в роман, который ты каждый раз будешь перечитывать наново, чтобы узнать, что случится в этой книге. Эта фантастическая идея забавляет меня, и знаете что? Я готова еще раз забыть, о чем идет речь в «Мире глазами Гарпа». Ради удовольствия прочитать эту книгу через несколько лет – опять как в первый раз.

«Я старая, – говорит Хлоя, – я чувствую себя старой. Я совершенно разбита. Я никому больше не верю. Буду теперь смотреть на жизнь через глазок в двери. Никому не открою больше дверь. Отойдите. Покажите правую руку. Хорошо, теперь левую. Наденьте тапочки. Стойте в дверях. Не двигайтесь».

Не стоит потраченного на чтение времени.

Неожиданно понравилось. Форма подачи текста – мемуары, фэнтазюшных излишних "завитушечек" практически нет, мир и герои убедительные. Основная идея – "а давайте посмотрим на все с точки зрения злодея и тирана и узнаем, что не так все было, совсем не так" – конечно, далеко не нова, но...

Я сижу на подушке, скрестив ноги, и рассказываю воздуху перед собой как у меня дела, курю и пью кофе, и меняю музыку, и щелкаю пальцами, отмечая какой-нибудь особенно нравящийся кусок или особенную дудку. Подушка лежит на ковре, ковер – на полу. Цитирую строчку путеводителя, которую цитирует подруге героиня книжки Анны Гавальды: «Теофиль Александр Стейнлен, художник, мастерски писавший котов и людские страдания, лежит под деревом на юго-западной части кладбища». Мастерски писавший котов и людские страдания – меня, как и ее, восхищает формулировка. Я читаю еще: «Я подыхаю от одиночества, вполголоса повторяла она себе под нос, подыхаю от одиночества... Может, пойти в кино? А с кем потом обсуждать фильм? Зачем человеку эмоции, если не с кем ими поделиться?» И еще: «Ручку держат большим и указательным пальцами. Хотя нет... Держи как хочешь. Потом будет легко, ты просто перестанешь о ней думать. И не будешь замечать рук. Все происходит где-то не здесь. Нет, это никуда не годится, это все еще слишком красиво. Никто ведь тебя не просит делать что-то непременно красивое... Плевать на красоту. Для этого есть детские рисунки и подарочная бумага в магазинах. Надевай варежки, маленький гений, маленькая пустая ракушка, надевай, говорю тебе, и тогда наконец у тебя, может быть, получится идеально неправильный круг».

цитата:

— Героизм, — сказал он себе, — состоит в том, чтобы продержаться еще минуту.

Этому его учил отец, а тот, Фанк не сомневался, в свою очередь цитировал кого-то еще, возможно, собственного отца. Он так никогда и не выяснил источник цитаты, но урок усвоил. Быть Варварским Героем означало больше, нежели битвы, пьянки, спасение обнаженных красоток и ношение ожерелья из волчьих зубов. Это значило... значило... ну, значило держаться, когда держаться больше не можешь. Это значило вести бой, когда руки твои слишком слабы, чтобы поднять меч. Это значило не обращать внимания на холод и жару. Это значило обходиться без пищи, сна и выпивки, если это требуется для выполнения задания. Это значило удовлетворять обнаженную красотку, когда ты слишком устал; не то чтобы Фанк часто сталкивался с подобной проблемой — кроме того, в тот раз он был пьян.

И это значило делать следующий шаг, когда не в состоянии пошевельнуть даже пальцем. А если не можешь сделать следующий шаг, ползи.