milas прочитала

Занимательное и легкое чтение для всех, кто интересуется ономастикой. В конце книги дан лучший толкователь имен из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться. Не понравилось как будто нарочное искажение смысла обращения "миссис". Показались забавными два факта из серии "как мир меняется". Процитирую.

Назвать мальчика Ратмиром можно, а Русланом— нет. В чем дело: оба имени почерпнуты ведь из одного запаса? Да, но слово Руслан уже давно успело стать для нас «собачьим» именем: так часто зовут псов. Дайте его сыну — и в школе начнут дразнить мальчишку. Полканом, если не Барбосом, это уж как пить дать.

Известно, что по советскому закону два человека, вступая в брак, могут свободно избирать себе фамилию. Они могут остаться при фамилии мужа или жены или объединить в одно целое их обе. Так вот, мужчины меняют свою фамилию крайне редко и очень редко добавляют женину к своей. Женщины же делают это постоянно, соединяя вместе фамилии девичью и мужа.

Очень терапевтичная рождественская история, из тех, что заставляют меня улыбаться, сентиментально плакать, больше радоваться жизни и чаще переключаться с глобального на мелочи. Это вторая прочитанная мною книга Флэгг после "Жареных зеленых помидор", и как же приятно оказываться в ее мирах, где тебе мягко напоминают, что жизнь - это самое ценное, что у нас есть. И что жизнь, в общем-то, сама по себе прекрасна, даже когда происходят неприятности, даже когда приходит беда. Потому что тучи не вечны, а чудеса случаются, а если вдруг давно не случались - ну, что ж, можно взяться за них и самому :)

Отличная художественная иллюстрация мясищевской теории личности: человек как система отношений. Да и вообще вся книга - как будто бы сборник связанных друг с другом психологических этюдов, которые интересно разбирать по "ходам" не меньше, чем шахматные. Правда, чем дальше, тем сильнее простота и выверенность этих этюдов начинает вызывать сначала смутное ощущение искусственности, а затем и легкую скуку, но сама рассказываемая история от этого менее интересной не становится, да и герои своей приятности не теряют.

Насколько мне не понравились "Девственницы-самоубийцы", несмотря на нежную любовь к известной экранизации, настолько покорил "Средний пол".

То, что в 10 лет идет на отлично, в 35 может не просто разочаровать, а повергнуть в ужас. Книга "Дети капитана Гранта" оказалась одной из таких вещей. Чудовищный язык, деревянные герои, плоские чувства и не самый интересный на свете сюжет. Мда.

Слежу за творчеством Фэй Уэлдон уже много лет, с тех пор, как было очарована сначала "Расщеплением", а потом "Бедой", но нет, в этот раз - снова нет. Ну, правда, все очень мило, в традиционном для писательницы стиле немного сказочной истории с хорошим концом, но... В общем, я все еще жду от Фэй Уэлдон большего. Ведь я знаю, она может!

Миленько, а также наебалово.

Сюжет - вполне себе на четверочку: привет, я в коме, заперт в своей башке, следите за тем, как я выбираюсь, просыпаюсь, вернее. И дальше вполне красивенько, хотя как-то слишком ровненько и стройненько - для такой-то темы. Но чтение забавное, особенно, если ты летишь в самолете, например, и до посадки тебе еще часов эдак шесть.

Финал, конечно, же ожидаемый. Причем, ожидаемый в плохом смысле этого слова. Типа разгадка-то есть, но я вам ее не скажу, сами догадаетесь. Но читатель, постмодернизмом вполне искушенный, закономерно не верит, и, по-моему, не без оснований. Все вы врете, Алекс, и никакой ложки нет.

ps Хотя...

Все видят сны, но никто еще не смог рассказать мне, на что был похож его сон. Во всяком случае — так, чтобы я действительно понял, что они видели и чувствовали. Каждый из снов, когда-либо кем-либо виденных, принадлежит ему и только ему, он не может ни с кем им поделиться. Не может даже его вспомнить, во всяком случае — вспомнить верно и точно. Так, как это было на самом деле. Наши память и словарь не приспособлены для такой работы.

Насколько ярким для меня был фильм, снятый по этой книге, настолько тусклой оказалась сама книга. Здесь, в рецензиях, много говорят о кинематографичности этой повести, но что до моего восприятия, то все оказалось не так. Картинки, возникающие при чтении, были совершенно невнятными, а эмоции - смазанными. Мне не переставало преследовать ощущение вязкого путаного сна: люди говорят с тобой, но ты с трудом улавливаешь их слова, события свершаются, но постигнуть их суть ты не в состоянии, мир вокруг тебя существует, но ты не уверен, что существуешь сам. В общем, очень хочется, чтобы все поскорее закончилось. А вот с фильмом все было не так. Хотелось, чтобы происходящее длилось вечно. Но может быть, это просто моя любовь к творчеству Софии Кополлы - я была бы не прочь поселиться и в "Трудностях перевода".

После "Одиночества в сети" Вишневского больше никогда читать не планировала, но узнав, что "Бикини" - книга про фотографов, устоять не смога. В общем-то, не жалею, но в очередной раз планирую - никогда-никогда больше никакого Вишневского, упаси боже!

На мой взгляд, это чудовищно. Книга настолько пропитана невозможным вульгарным драматизмом, являющимся, по-моему, визитной карточкой пана Януша, что даже добротный сказочный сюжет, который бы мило смотрелся в чуть более простом "антураже", заставляет кривить губы в отвращении, хорошо сдобренном полным недоверием. Меня!!! Сентиментального идиота, способного рыдать даже над "Курочкой Рябой".

Большой минус - язык, но хотелось бы верить, что это просто плохой перевод.

И еще одно фу - жалко и стыдно почему-то выглядят моменты, когда Вишневский описывает, так скажем, любовь и около, а также пытается предстать знатоком женщин. С экрана читалки на меня обрушился такой букет розово-гламурных псевдопсихологических штампов, какой сделал бы честь любой писательнице дешевых женских романов.

В общем, вердикт - фу-фу-фу. Так жаль, потому что те редкие моменты, которые касались фотографии - зацепили, да. Правда, остался один вопрос - зачем Анна легла на пол, делая портреты Эйнштейна??? Долго пыталась понять, за каким ракурсом она охотилась, но решила, что либо это "трудности перевода", либо Вишневский совсем эээ... зафантазировался.

Читала медленно, смакуя, в неделю по чайной ложечке, окунаясь в невозможное тепло, спокойствие, мягкий юмор, доброту, оптимизм, завидную заземленность.

Как и большинство моих подруг, я ощущала полную уверенность в себе. Мы жили в сознании ожидающего нас безоблачного счастья; мы ждали любви, восхищения, поклонения, ждали, как о нас будут заботиться, холить и лелеять, намереваясь в то же время идти собственным путем во всем, что было для нас важным, одновременно заботясь о муже, его жизни, успехе, карьере, считая эту заботу своим священным долгом. Мы не нуждались в тонизирующих или успокоительных таблетках, потому что верили в радость жизни. Могли испытывать личные разочарования, порой чувствовали себя несчастными, но в целом жизнь была удовольствием. Может быть, для нынешних девушек так оно и осталось и жизнь для них так же увлекательна, но они конечно же не показывают этого. Может быть — только сейчас пришло мне в голову — им нравится предаваться меланхолии? Некоторым наверняка нравится. Может быть, им доставляют удовольствие критические эмоциональные ситуации и преодоление их? Может быть, мучительные душевные терзания им в радость? Тревога, тоска, беспокойство типичны для нашего времени. Мои современницы часто оказывались в трудном положении, у них не было и десятой доли того, чего они хотели. Почему же нам было так весело жить? Может быть, в нас бродили жизненные соки, которые теперь иссякли? Отчего? От гнета ли образования, или, того хуже, от страха остаться недоучкой? Или высушила их тревога о будущей жизни?
Мы походили на буйные заросли цветов, — может быть, даже сорняков, — но силы в нас били через край, мы пробивались вверх — сквозь щели тротуаров и мостовых, в самых зловещих уголках, подталкиваемые любопытством к жизни, жаждой наслаждения, и прорывались к солнечному свету в ожидании, пока кто-нибудь придет и сорвет нас. Нас могли помять, но мы снова поднимали головы. Теперь, увы, обзавелись гербицидами (особенными!), и у сорняков нет больше шансов снова поднять голову. Говорят, что погибают неприспособленные. Нам никто никогда не говорил, что мы неприспособленные. А если бы кто-нибудь сказал, мы бы не поверили. Только убийца был неприспособлен к жизни. А теперь именно ему и нельзя этого говорить.

В фотошколе Рейнхардта было много разных отделений, включая и коммерческое. Я выбрала именно его. В то время была мода: чтобы все выглядело как можно менее похожим на себя самое. К примеру, фотограф клал на стол шесть столовых ложек, затем взбирался на стремянку, свешивался с нее вниз головой и таким образом добивался необычного ракурса или получал изображение не в фокусе. Существовала также тенденция помещать изображение не в центре снимка, а где-нибудь в углу или так, чтобы часть объекта уходила за пределы фотографии, даже на портрете могла присутствовать лишь часть лица. Все это были новомодные веяния. Я принесла в фотошколу головку, вырезанную из букового дерева, и экспериментировала, снимая ее через самые разные фильтры — красный, зеленый, желтый, чтобы получить всевозможные эффекты, каких только можно добиться в искусстве фотографии с помощью светофильтров.
Человеком, не разделявшим моего творческого энтузиазма, был бедный Макс. Ему требовались снимки, сделанные в манере, противоположной той, какую я тогда осваивала. Он хотел, чтобы объект выглядел именно таким, каков он есть на самом деле, чтобы было видно как можно больше деталей, чтобы ракурс был точным и так далее.
— Не кажется ли тебе, что само по себе это ожерелье весьма невыразительно? — бывало, вопрошала я.
— Нет, не кажется, — твердо отвечал Макс. — Ты сняла его так, что оно получилось каким-то смазанным и перекрученным.
— Но теперь оно выглядит так привлекательно!
— Мне не нужно, чтобы оно выглядело привлекательно, — отвечал Макс, — мне нужно, чтобы оно выглядело таким, какое оно есть. И ты забыла положить рядом линейку.
— Но она разрушает художественное впечатление! С ней снимок выглядит ужасно!
— Ты должна показать, каков размер объекта, — вразумлял меня Макс. — Это чрезвычайно важно.
— Но можно, по крайней мере, поместить ее внизу, под названием?
— Нет, это будет совсем другое дело. Линейка должна быть отчетливо видна и находиться рядом.
Я вздыхала, понимая, что мои художественные искания мешают делу, и вынуждена была просить своего преподавателя дать мне несколько дополнительных уроков — для овладения мастерством съемки предметов в естественных ракурсах. Ему это удовольствия не доставило, так как он не одобрял поставленной мною задачи, но уроки пошли мне на пользу.
Во всяком случае, я поняла одно: о том, чтобы снять предмет, а потом переснимать его, так как предыдущий снимок не удался, не должно быть и речи. В фотошколе Рейнхардта менее десяти проб никто не делал, каков бы ни был объект, большинство же учащихся предпринимало попыток двадцать. Это страшно выматывало, и, возвращаясь домой, я часто жалела, что ввязалась в это дело. К следующему утру, правда, все проходило.

Позволю себе лишь одно критическое замечание в адрес начинающих писателей: они совершенно не ориентируются на рынке, куда выбрасывают свою продукцию. Например, бессмысленно писать роман объемом свыше тридцати тысяч слов — в наши дни такой роман трудно напечатать. «О, — возразит автор, — но этот роман должен быть именно таким!» Быть может. Если автор — гений. Но большинство-то из нас — ремесленники. Мы делаем то, что умеем и от чего получаем удовольствие, и мы хотим выгодно продать свое изделие. А коли так, ему следует придать ту форму и тот размер, которые пользуются спросом. Какой толк плотнику делать табуретку высотой в полтора метра? Никто не захочет на ней сидеть, сколько бы кому ни внушали, что табурет такой высоты выглядит красивее. Если вы собрались писать книгу, узнайте, какого объема книги лучше читаются, и постарайтесь уложиться именно в этот объем. Если хотите написать рассказ для определенного журнала, вы должны точно знать, какого рода и объема рассказы печатает именно этот журнал. Вот если вы задумали написать рассказ для себя — тогда дело другое, пишите как хотите и сколько хотите; но тогда вам придется ограничиться удовольствием, которое вы получите от его написания. Весьма неплодотворно для молодого автора считать себя богоданным гeнием, — конечно, встречаются и такие, но очень редко. Нет, следует рассматривать себя как мастера, у которого в руках хорошее, честное ремесло, и овладеть сначала всеми тонкостями этого ремесла, а уж затем вкладывать в него свои творческие идеи; но подчиняться при этом дисциплине по части формы — обязательно.

Ничто не напоминало здесь больше о прошлом. Стояли повсюду самые унылые, убогие дома, какие я когда-либо видела. Не осталось ни одного большого дерева. Ясени умерли. Торчали жалкие остатки большого бука, веллингтонии, виднелись сосны, вязы, окружавшие огород, — я даже не могла определить, где раньше стоял дом. И вдруг нашла единственную путеводную ниточку — изломанные останки того, что когда-то было араукарией, отчаянно цеплявшиеся за жизнь на разоренном заднем дворе. Это был единственный сохранившийся клочок бывшего сада — все вокруг заасфальтировали, нигде не пробивалось ни травинки.
Я сказала: «Храбрая араукария!» — и, повернувшись, ушла.
Но после того, что я увидела, мне было уже не так горько. Эшфилд существовал когда-то давно, теперь дни его подошли к концу. А поскольку все, что когда-нибудь существовало, продолжает существовать в вечности, Эшфилд остается Эшфилдом. И мне больше не больно думать о нем.
Быть может, однажды девочка, сосущая пластиковую игрушку и стучащая по крышке мусорного ведра, увидит другую девочку — со светлыми золотистыми локонами и серьезным выражением лица. Девочка с серьезным лицом будет стоять в волшебном кольце зеленой травы возле араукарии с обручем в руке. Она во все глаза будет смотреть на пластмассовый космический корабль, который сосет первая девочка, а та точно так же — на обруч. Oна не будет знать, что такое обруч. И она не будет знать, что видит перед собой призрак…
Прощай, милый Эшфилд!..

Когда в детстве меня вывозили на природу, например, к бабушке в деревню, я очень страдала - хотела в город, в асфальтовые джунгли, и спасалась запойным чтением книг, с огромной неохотой выползая на улицу, когда без этого совсем уже было нельзя обойтись.

Прошли годы, и все изменилось (с) Теперь-то я всегда готова отложить в сторону книги, встать из-за компьютера и выбраться куда-нибудь в лес или на берег моря, слушать птиц, валяться в траве, медитировать на прибой, следить за облаками, в общем, делать все то, что называется "наслаждаться общением с природой".

Ну, а книга "На острове Сальткрока" - как раз наполовину про это. И эта та половина, которая тронула меня до глубины души. И мне не жаль, что я не прочла эту книгу в детстве - пожалуй, тогда на меня впечатление произвели бы только Чёрвин с Боцманом да ручной тюлень :) Да и то - слегка и ненадолго.

Практически ничего общего с известным фильмом, кроме идеи сюжета: событийная канва отличается на 90%. Но увлекает не хуже фильма. Впрочем, "увлекает" - и на этом все. Эмоционально почти не цепляет. Хотя я-то известный сентиментальный идиот.