machinist прочитал

Мега-мозг хорошо, а два мега-мозга лучше. А когда они самые еще и беседуют, да еще и о братьях наших младших бумажных, то вообще бери отгул, включай зеленую лампу. В компании с Эко и Карьером скучать не придется, ведь тем для обсуждения вагон и вагонетка: книги, ридеры, интернет, библиотеки, литературное наследие и многое другое. Интересной и познавательной информации хоть лопатой греби. Отдельным тараканом засела мысль о том, что до появления интернета культура сводилась к процессу отбора и отсева: что-то сжигалось, что-то запрещали, что-то забывалось, а сейчас – никакого дуршлага нет, информация сама по себе и вся доступна, время и цензура отныне не фактор. Куда заведет человечество такая кривая? Посмотрим. До ушей позабавили названия некоторых книг: «Онанизм. Трактат о заболеваниях, вызванных мастурбацией», «Безумие Иисуса», «Нарывы воображения, разлитие графомании, литературная рвота, энциклопедическая геморрагия, парад уродов». Ну, и конечно, очаровывают атмосфера и ритм беседы: неторопливо так, вкрадчиво, словно два ученых монаха-бенедиктинца. Никакой афоризм на латыни в голову не приходит, поэтому закончу банальным must read.

15 декабря. Четверг. 23:36. В этот самый момент, когда еще один замусоленный день вырвался из календаря и улетел на юг, а на город торжественно опустилась черная ряса мглы, ничего такого интересного, о чем можно было бы написать на первой полосе в газете, не произошло. Не произошло оно и после того, как на тропу войны, освещенную одинокими фонарями, которые перемигивались о чем-то своем электрическом, выползли горделивые тени крыс и проституток. И уж тем более не случилось ничего экстраординарного, когда я на цыпочках подошел к окну и стал с укором и одновременно с надеждой таращиться на прыщавую луну, застрявшую среди когтистых ветвей дуба. Луна о чем-то фривольно болтала с полярной звездой и делала вид, что не замечает меня. По градусу изгиба ее полумесяца я понял, что между нами все кончено. Сердце забурлило и заклокотало. Правая рука дернулась запулить в луну табуреткой, но тут же была осечена левой. К чему это школярство и уничижение? Как говорится, былого не воротить, а будущее – и со скидкой 50% не нужно. Оставалось лишь ждать утра, методично жевать медные пуговицы и гладить тишину против шерсти. В довесок из головы никак не хотел выходить прочитанный намедни роман Сорокина «Норма».

Выдержка из допроса Иванова Н.П., проходящего по делу № 3549Б#:
«Ну, то лихие девяностые были, значит, эт самое. Кругом бардак, беспредел, пятое-десятое. Народное имущество без зазрения совести пустили с молотка, сукиии, и назвали сие безобразие приватизацией. Заводы позакрывали, НИИ посокращали. Страны нет, правительства нет: живи, как знаешь, и на судьбу не сетуй. Я вон китайскими кроссовками на рынке барыжил, а по ночам на родной копейке извозчиком зашибал. Жрать-то охота, елы-палы. Всякое было, чего уж там. И очереди, и ваучеры-шмаучеры. Вот. Тогда-то, собственно, я впервые и познакомился с творчеством писателя Владимира Сорокина. Кореш Мишка, сосед по лестничной клетке, подогнал роман «Голубое сало», дескать, на, зацени современный литературный андеграунд, постмодернизм на выезде. Ну, а я чего – взял и заценил, подумаешь эка невидаль. По факту прочтения восторгом особо не воспылал: местами прикольно, но не больше – стандартная модная херня под хвост догорающей эпохе. В общем, в ту пору мне показалось, что Сорокин – это такой одиозный скандальный писатель, тупо эксплуатирующий чернушные образы и танцующий на костях истории исключительно саботажа и эпатажа ради. При ветре перемен литература такого пошиба – обычное явление. Чего тут руками махать-то с пеной у рта… Эмм. Закурить можно? Ага, благодарствую. Так-с, о чем это я… ах, да. Шли годы, маразм крепчал, гербовый щит ржавел. Жена, шельма портовая, от меня сбежала к какому-то хахалю, мол, на моих показателях рентабельности далеко не уедешь. Я тогда еще на стройку подался. ДСП там, кирпич, шифер, эт самое. Под эту движуху дачу наконец-таки достроил. Всякое было, чего уж там. Одно время даже думал бизнес замутить… Что? А, хорошо-хорошо, ближе к делу, так ближе к делу. К тому моменту я заборол у Сорокина еще «Очередь», «День опричника», «Метель», какие-то повести и сальные рассказики, и вместе с тем пришло понимание, что Сорокин не так-то прост и что никакой он не упырь и не андроид, а всего лишь любитель холодной экзотики и сторонник неординарных решений. Однако общее впечатление по-прежнему оставалось крайне противоречивым и кособоким. Окончательно чашу весов перевесил роман «Норма», после которого, собственно, все и началось. Ну, а что было дальше, вы лучше меня знаете. Дела идут, контора пишет. Такая вот ботва. На той же квартире я оказался совершенно случайно – меня туда Зинка заарканила. Больше, гражданин начальник, я ничего не знаю и ведать не ведаю. Вот вам крест и верительная грамота».

Глава, в которой мы узнаем, что роман Владимира Сорокина «Норма» - это вереница галлюцинаций о жизни в великом и ужасном Советском Союзе; знакомимся с главными героями, имена которых можно не запоминать; начинаем подозревать, что норма не то, чем кажется, и теряемся в догадках о том, чем же закончится весь этот бред в летнюю ночь.

Чернуха, или если угодно трэш, или если настаиваете философия оптимизма на воскресный обед, является не только неотъемлемой частью культурно-исторического паноптикума, но и может быть использована в качестве гуталина для кирзовых сапог, а также в качестве удобрения для взращивания сельскохозяйственных роз. Как правило, под чернухой подразумевается мрачные и негативные стороны быта или некие сомнительные идеи, возведенные в степень жестокости и извращенности. Как следствие, реакция на такую экспозицию – это чувства отвращения и омерзения и мысли о безысходности существования. Но тут возникает закономерный вопрос: почему одни явления - табуированы и вызывают ужас, а другие считаются приемлемыми и даже полезными? Вряд ли сей парадокс можно объяснить банальной дихотомией мира на добро и зло. Скорее уж я поверю в золотое сечение ненависти фашистов-гермафродитов, чем в халву хваленым небесам. На мой взгляд, все гораздо проще интеграла от иррациональной функции - собака вместе с остальными героями сказки «Репка» зарыта в обыкновенном гносеологическом барьере, на который рано или поздно натыкаются абсолютно все. Или вы хотите сказать, что вас никогда и ни за что не посещали чистые кальсоны, грязные мыслишки? Чтобы преодолеть этот барьер, достаточно выпить коктейль «Содом и Гоморра», замешанный из отчаяния солдата-дезертира и радости сбежавшей невесты в пропорции один к одному. А далее просто следуйте за темным попутчиком и получайте удовольствие. Остальное сделает круговорот. И больше не будет никаких координат, иерархий и систем, не будет ничего святого и постыдного. Один раз живем, два раза не умираем. Истины нет, дозволено все. Ну, а если вы по-прежнему не уверены и колеблетесь, произведите элементарный мысленный эксперимент. Ковырните волшебной палочкой мои свежие раны. Включите на полную граммофон, призывающий всадников апокалипсиса. Вскипятите белесый гной – я запью им ваши унылые мечты. Затем подойдите поближе, ближе, еще ближе, еще, а теперь смело и густо насрите мне на лицо. Не стесняйтесь – я сегодня побрился. Потом обменяйте веру в завтрашний день на гнилые овощи и фрукты. Станцуйте на паперти буги-вуги. Пригласите врагов на пикник. Набейте любимого кролика опилками и тряпками. Продайте родину! Сожгите дом! Будьте самими собой!
(Отрывок из блога Маркиза Де Сада, найденный в жопе у одетого в костюм единорога Калигулы)

КАРУСЕЛЬ СТИЛИСТИКИ В ФРОНТАЛЬНОМ РАЗРЕЗЕ:
Постмодернизм / концептуализм / сюрреализм / дадаизм / гротеск / коллаж / турбореальность / гипертекст / метод автоматического письма / поток сознания / понос сознания / рвота сознания / Джеймс Джойс отдыхает / Станиславский утратил веру в «не верю» / русская классика в вольере / эпистолярные вензеля / сатанинский юмор / пасторальное ничегонеделание / наркоманская риторика / глухонемое многоточие / монолог самовара / диалог громогласных гласных / тетралог шизофрении / to beer, or not to beer? (Shakesbeer) / о времена, о канавы / психотерапевтический метод забить большой ржавый гвоздь / амфитеатр советского бессознательного / декоративно-прикладное искусство из жженой резины / пластмассовый конструктивизм / инфразвуковая порнография / безработный минимализм / лошадиный символизм / просто изм / изм наоборот / изм измов / мзи / зим / миз / зззззззззззззззз

Седьмые сутки без сна и роздыха русский офицер Краснов В.И. настырно продвигался по бескрайним просторам земли-матушки родной. Вчера он отмахал дюжину верст по заросшим бурьяном полям и лугам, а сегодня вместе c утренней зорькой – вступил в полосу мелколесья. Картуз набекрень, шинель в репейнике, глаза навыкате, оглобли вкривь да вкось. Молодой березняк и аляповатые кустарники встретили его безмолвным покачиванием. Дозорные вороны, кружившие в пасмурном небе, напротив, подозрительно закаркали. Под ногами среди пожухлой трын-травы алыми каплями крови мелькала поспевшая земляника. Мысли Краснова были сбивчивы и капризны, но цель задания, ради которого пришлось забрести к черту на рога, он помнил, как отче наш. За подлеском разлеглась дубрава из осинника и ельника. Тонкий аромат смолы и хвои бил в нос и воскрешал детские воспоминания. «Природа есть природа, и неважно, какого ты рода», - подумал русский офицер и разродился невинной улыбкой. И тотчас за проплывающими кораблями облаков подмигнуло солнце, мол, верно думати человеческий отрок. Долго ли, коротко ли, усладами, потугами, Краснов не заметил, как миновал просеку из крапивного семени с иван-чаем по грудь и очутился на прогалине в сосновом бору. Тамошняя лепота буквально давила на плечи, которые и без того уже налились свинцовой усталостью. Душе хотелось петь и плясать хороводную. Про глухомань заповедную, про лесные чащи непролазные, про Русь русскую. Но долг звал топтать землю вперед. Если не выполнить задание, то пиши пропало, поминай как звали. Худо ли, бедно ли, дальше, больше, Краснов заступил в зону смешанных лесов. Кроны да кущи покрыли тропинку чернявой тенью, бурелом да чащоба же участились донельзя. Где-то приходилось корячиться вприсядку, а где и ползком ничком. Силы у русского офицера были на исходе. Стенания и поползновения дней минувших давали о себе знать. Еще ему постоянно чудилось, что за ним кто-то наблюдает – не ровен час одноглазое лихо. Однако чем больше Краснова снедало отчаяние, тем пуще прежнего он пыжился, ерепенился, фанфаронился и напористо продолжал ход. Изо всех сил, через силу, напролом, наобум, всем ветрам назло. Забыв обо всем и вся, отрешенно и смиренно, шаг за шагом, монотонно повторяя про себя букву задания, которое в официальном приказе звучало как: найти, осознать и доставить русскую идею.

Альтернативная история 20-го века, том 4: мутации
Как-то раз Гитлер со Сталиным поспорили о том, у кого из них страшней и инфернальней усы. На следующий день вооруженные силы Германии произвели нападение на Польшу, ознаменовавшее начало Второй мировой войны.

Экстерьер: поля, луга, река, плотина, на заднем фоне лес. Камера движется по панораме слева направо до тех пор, пока в кадре не появляется Владимир Сорокин, идущий в сторону плотины. С. одет в джинсы и пиджак, за плечами небольшой рюкзак. Камера устремляется за ним. Смена плана: С. у плотины. С. снимает рюкзак и достает из него бомбу. Бомба представляет собой стопку книг, перевязанных проводками разного цвета, ведущих к пульту управления. С. выставляет таймер. Крупный план лица С. Установив бомбу, С. уходит в неизвестном направлении. Камера поднимается от горизонта к небу. Звук громкого затяжного взрыва.

Тра-та-та … бах-бах-бах … пиу-пиу-пиу … СССР … ВЛКСМ … ЦК … ВСНХ … КГБ … ВКПБ … ГОЭЛРО … ГКЧП … НКВД … ХЗ … РСДРП … XXVIII съезд КПСС … великая октябрьская социалистическая революция … ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету … ИТАР-ТАСС уполномочен заявить … спят усталые игрушки, книжки спят … ты записался добровольцем? … рок-н-ролл мертв, а я еще нет … эта очередь за сапогами? ... я помню чудное мгновение: передо мной явилась ты … семь раз отмерь, один раз отрежь … 12 апреля - субботник, явка обязательна … а теперь горбатый! я сказал: горбатый! ... даешь пятилетку в четыре года! ... через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир … материалистическая диалектика … один день Ивана Денисовича … капитал … экономика должна быть экономной … путевка в Крым … сигареты «Пегас» … холодильник «Зил» … мандарины … санки … салат «Оливье» … журнал «Моделист-конструктор» … велосипед «Урал» … моя фамилия слишком известна, чтобы ее называть … ученье – свет, а не ученье – тьма … Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить! ... на дальней станции сойду, трава по пояс … мир, труд, май … счастливые трамвайные билетики … Юрий Алексеевич Гагарин … Спартак – чемпион … металлургическая промышленность … республика ШКИД … орден «за заслуги перед отечеством» … бородатый анекдот … доброе разумное вечное…

Стоя на пожухлом пустыре постсоветского пространства неподалеку от мертвого дерева, увенчанного осколком от сорокинской бомбы, я безмятежно вкушал свежий воздух уходящей осени. Над головой простиралось грозное серое небо, не терпящее возражений, а панорама бескрайних лесов и полей напоминала о чем-то давно забытом, безвозвратно растерянном в веренице кочующих дней. Во мне назревало дотоле неведомое чувство перемен. Я был уверен, что скоро должно произойти нечто грандиозное, нечто, выходящее за рамки известного. Все старое неизбежно обернется пеплом, канет в лету, и в дверь постучится новая жизнь, новая любовь и новая литература, разящая и удивительная.

К жанру постапокалиптики неравнодушен с пеленок. Бесплодные земли, покрытые пеплом, разрушенные дома и строения, поросшие мхом, банды байкеров-мародеров, снующие в поисках провизии и топлива, обломки империи, осколки цивилизации, ржавые механизмы и угрюмое небо – разве может быть что-то живописней? «Нет, не может», – эхом отозвался писатель Кормак Маккарти. Стало любопытно, что за писака такой и какими цветами в калейдоскопе его творчества сияют тлен и безнадега. Сказано – сделано, то бишь прочитано.
Роман коротенький, буквально повесть, если не сказать бутерброд. На дворе недалекое будущее, с Землей приключилась некая глобальная катастрофа, какая именно – не указывается: мож шальной астероид прилетел, а мож и третья мировая. Автор не углубляется в фантастические дебри, а предлагает постфактум: все накрылось медным тазом, природа мертва, человечество на грани выживания. Приоритетные задачи в таком суровом мире – это раздобыть еду и самому не стать обедом для каннибалов, кои и фамилии не спросят. При таких вот невеселых обстоятельствах мы и знакомимся с главными героями книги, отцом и сыном, бредущих по дороге из ниоткуда в никуда, а точнее на юг, к морю.
Дорога в данном романе, разумеется, больше, чем просто дорога. Она и вера, и надежда, и оплот. И универсальный философский символ движения вперед. И состояние души, воспетое поэтами серебряного века, которые после бурных посиделок в кабаке долго не могли найти дорогу домой. Также это место, где пересекаются судьбы людей, хороших, плохих and the ugly. А еще это шанс, что в конце пути ждет что-то хорошее, уж если не парк аттракционов, то хотя бы [поле для ввода текста].
Тема выживания в условиях социального дарвинизма в книге раскрыта вяло, фактически по касательной. Человек человеку – волк, а остальное за кадром. Никаких тебе тревожных чемоданчиков, ориентирования на вражеской территории и прочих бойскаутских премудростей. Так что, извините, товарищи сурвивалисты – это книга мимо вас, спокойно продолжайте обустраивать свои уютненькие схрончики.
Из лиричных экспонатов присутствуют воспоминания о прежней жизни и немногословные взаимоотношения отца с сыном. Фигли-мигли, шуры-муры, тили-тили-трали-вали. Подробности расписывать лень, а стенографистка на больничном.
Вся же пища для размышлений в романе сводится к ровно одному вопросу: есть ли смысл, хоть какой-нибудь, хотя бы самый ничтожный, жить в таком мире, или лучше не мучаться и пропеть убийственную балладу в висок?
Вот, собственно, и весь арсенал романа на рентгене. Получилось мрачно, натурально, атмосферно, голый ужас без прикрас и фантастических загогулин. Максимум минимализма умножает реалистичность на два. И пятое-десятое, и вроде все нормалды. Однако с обратной стороны медали имени «Долгая дорога бескайфовая» уж больно просто, примитивно и отрывочно. Понятно, что так и задумывалось, что такой творческий метод. Ну вот, не велите перечитывать, не прочувствовал, не пробрало до левого предсердия. Оттого попытка засчитывается, но на полку не поставлю. Ну, но.

Давненько сэнсэй Мураками не баловал нас настоящими романами толщиною с кирпич, глубиною по шейку. Конечно, он как истинный сын красного солнца не забывал про читателей и периодически подкидывал на книжные полки то проходные сборники рассказов, то опа! - документалистику про секты, то вообще какие-то невнятные очерки на бегу. В общем, издателю издателево, однако пора и честь знать. Тут-то Мураками и замурлыкал, и окатился ажно трехтомным романом "1Q84".
Отбросив тупые дебаты про объективность и субъективность, скажу прямо от четвертого лица - роман удался на славу. Ажиотаж в книжных магазинах по случаю выхода книги можно сравнить разве что со студенческими волнениями 60-х. Жены бросали своих мужей, мужья не отвечали на звонки любовниц, любовницы подавали в суд на сутенеров. Школы закрывались на карантин, церкви заколачивались крестом. Мир обезумел и одновременно застыл. Всех хотели только одного - забыть про насущные дела и почитать того самого Мураками, который хоть и не обещал, но вернулся. И я там был... Но прежде чем транскрибировать японские иероглифы, пару слов вокруг да около. 
Где-то я читал мысль, что, дескать, все творчество БГ, все его неподдающиеся счету альбомы, все его n-е проекты, все его компиляции и кооперации на стороне, все это – одна песня, бесконечно длинная и со всех сторон прекрасная. Так вот, творчество Харуки производит аналогичное впечатление. Каждый его роман – это отражение и преломление других его романов, продолжение последнего романа и трамплин для будущих, что в сумме образует полотно, на котором красная нить повествования кропотливо и бережно выводит образ загадочной души человека с узкими глазами. Спросите меня, о чем та или иная книга Мураками – и я лишь почешу репу, все книги смешались в одну. А спросите, не обрыдло ли читать одно и то же – отнюдь! Потому что каждая его книга – это не повторение из пустого в порожнее, это новая книга о главном. А у главного, как известно, нет ни дна, ни границ, пиши хоть вагонами. Чего же боле…
Другая фишка книг Мураками состоит в том, что они сродни медитации в безоблачный день. О чем бы он не писал, какие бы кормушки не лепил – все воспринимается спокойно и адекватно, без излишних разноцветных эмоций и кусания ногтей. Дыхание ровное, пульс стабильный. Даже такие обычные повседневные занятия, как прием пищи, работа, прогулка, секс и т.д. у Мураками превращаются в некий особый ритуал, в некий процесс с большой буквы. Таким макаром, его книги – это своего рода равномерное поступательное движение, убаюкивающее, гипнотизирующее, с имбирем и соевым соусом, пожалуйста.
Для краткого экскурса в историю японских причуд стоило бы упомянуть еще про политику изоляции Сакоку и пробежаться по дискографии группы Merzbow, но об этом как-нибудь в другой раз, а то я на электричку опоздаю.
Итак, «1Q84». Роман состоит из двух параллельных историй, которые по ходу дела пересекаются, переплетаются, ля-ля-ля-тополя, кульминация, занавес. У Мураками уже были произведения с такой структурой, и в них он проявил себя молодцом. К данному роману в плане композиции, перспективы и баланса сюжета также претензий нет, все чин-чинарем и в жилу. Касательно стилистики и языка, разительных перемен, по крайней мере, по сравнению с последними «Кафкой на пляже» и «Послемраком» я не обнаружил. Может текст стал чутка помудрей и проницательней, может обороты стали более отшлифованные и децл поизобретательней, но в целом это все тот же старый добрый Мураками, а другого нам и не надо. Так что это за истории длиною в три тома?...
История №1: Аомамэ – инструкторша фитнес-клуба и по совместительству киллер, специализирующийся на насильниках. В детстве, как и ее родители, состояла в секте «Очевидцев», откуда потом ноги в руки. Любит свое тело, умеренный алкоголь и секс на одну ночь. И все бы ничего, но в один прекрасный день она едет на такси и попадает в жуткую пробку, выходит на трассе в неположенном месте, перелезает через забор, спускается по лестнице, и… попадает в год 1Q84 (Одна тысяча невестьсот восемьдесят четвертый, Q – это англ. Question – вопрос, сомнение, возможность, шанс), альтернативную реальность, где, как в сериале «Скользящие», вроде все то же самое, но чертова калитка не скрипит.
История №2: Тэнго – учитель математики и по совместительству начинающий писатель. Без амбиций и конкретных планов на завтра, плывет по течению, лелея одиночество. Имеет связь с замужней женщиной. И все бы ничего, но в один прекрасный день его друг и коллега по работе в издательстве Комацу делает ему необычное предложение: частично переписать роман семнадцатилетней девушки Фукаэри, якобы после редактуры у этого произведения есть все шансы стать бестселлером и получить премию Акутагавы. Вначале Тэнго ломается, но потом соглашается и пускается во все тяжкие, совершенно не подозревая о том, что хорошо написанный роман ничем не отличается от того, что нам видно в окне.
А далее начинаются такая свистопляска и такой коловорот, что мама не горюй, папа поздно петь песни. Сюжет ускоряется, обрастаем мясом, на сцене появляются новые герои, новые истории, которые в свою очередь множатся, как кролике по весне, на другие истории. Сны наслаиваются на явь, явь на сюжеты книг. Где родной 1984 год, а где фиг знает какой – поди разбери. Прикольно наблюдать за собственным мозгом, как он волей неволей пытается разобраться во всем этом бедламе, начинает сопоставлять, выдвигать версии. Потом, конечно, потихоньку помаленьку куски мозаики собираются вместе, и эпизоды выстраиваются в линию, но даже после тщательного анализа общая картина вырисовывается только на половину.
Много букв отведено теме религиозных сект. Много настолько, что даже утомило. То ли в Японии это вопрос шибко актуален, то ли для автора это больная мозоль – в общем, откуда такой рьяный интерес к обществам закрытого типа не вдуплил. Ну, и как бы ничего конкретного интересного: ни тебе исторической справки, ни мотивации сектантов, лишь поверхностные очертания да газетные вырезки.
Понравился эпизод, когда Тэнго переписывал роман Фукаэри «Воздушный кокон». Тут подточить, тут добавить деталей, там забацать метафору, а здесь и вовсе перекроить вдоль и поперек - в общем, творческая кухня изнутри, любопытно. Ну, и плюс всякие попутные мысли о писательском ремесле, например:

Один и тот же текст воспринимается с экрана процессора немного не так, как распечатанный на бумаге. Говоря строго, это два текста, между которыми существует неуловимая разница. Ну и конечно, править текст карандашом от руки — совсем не то что перебивать его на клавиатуре: ощущение от слов меняется. Для оптимального результата нужно выверять все и так и эдак. А потому включаем процессор, забиваем в него все исправленное карандашом — и читаем на экране, что получилось. Что ж, неплохо. Очень неплохо. До сих пор каждый текст обладал своим собственным весом. Но лишь теперь, когда оба слились, из несовпадающих тяжестей и родился естественный ритм.

Само собой, в романе присутствует и мистическая сторона, куда же без нее. Две луны, маленький народец, выходящий изо рта мертвый козы и плетущий воздушный кокон, кошачий город и другие дивы дивные. Как всегда колоритно и ни на что не похоже. Единственная ассоциация на эти иррациональные образы – это мультики Миядзаки.

Время, описываемое в романе, 1984 год, выбрано не случайно, это недвусмысленная аллюзия на книгу Джорджа Оруэлла «1984». Хотя в чем изюминка этого противопоставления я как бы не особо догнал. Ну да шут с ним.
Еще втуне не раз упоминается Чехов, видно, Мураками – большой поклонник. Ну, и много чего другого: любовь, секс, вера, религия, насилие, оружие, тема отцов и детей – выбирай на вкус. Собственно, из многообразия тем вытекает основной посыл книги – поиск себя, поиск истины в мире размытых ориентиров, в мире хаоса, в мире, где привычную реальность не отличить от 1Q84.
Единственный большой и жирный минус в том, что, оказывается, еще не перевели 3-й том. Вот подстава-то. Предупреждать надо! В каком-то пресс-релизе я читал, что первые две книги могут считаться самостоятельным двухтомником, но там леший его знает, посмотрим. Посему от окончательного вердикта пока воздержусь, отстрочу после, мало ли че. Однако всем поголовно рекомендую: и муракамчанам, и непричастным. Даже без последнего тома книжка во всех отношениях получилась расчудесная и двачудесная.
 
to be continued…

Bonus: интервью с главным переводчиком Мураками Дмитрием Ковалениным

Если вы любите путешествовать, если при посещении нового топонима вы открываете для себя новую галактику, если вам нравится бесцельно бродить по незнакомому городу, если вы испытываете тихую радость от изучения карт и составления маршрутов, если вы не дурак посетить не только музеи и выставки, но и свернуть в трущобы, если вам жутко интересно общаться с иностранцами, если вам не чужд дух авантюризма, и вы умеете наблюдать и удивляться, то эта книга однозначно для вас. Но даже если все вышеперечисленное вам не близко – все равно прочитайте, ибо книжка хороша.
PS: По мотивам книги была создана одноименная телепередача с Познером и Ургантом в главных ролях.
PS2: В комментасах чутка фоток из книги.

Как-то раз, выходя из подъезда, моя линия жизни круто изогнулась, и передо мной материализовался образ с помятым ликом соседа Васи, которого я не видел с тех самых времен, когда лучше бы я его не знал. Без реверансов и ирландских танцев Вася тут же начал исповедоваться про свою непутевую жизнь-жестянку, которую не сдашь даже на металлом. Я, конечно, не против мыльных сериалов, но, как говорится, жи-ши пиши через жизнь. Поэтому я скривил сочувствующую рожу, но про себя начал считать до ста. Как ни странно, Вася с лихвой уложился в отведенные ему рамки, и что характерно – без помощи машины времени. Напоследок он рассказал плохо побритый бородатый анекдот и порекомендовал почитать книжку некоего Славы Сэ, дескать, термоядерное чтиво. Должен отметить, что, несмотря на то, что Василий – примерный семьянин без жены и детей, философ-самоучка, ищущий золотую середину в пропорциях рома с колой, и прочие отпечатки пальцев, советы у него всегда были дельные, без вокруг да около, а прямо в яблочко, ну, или грушу, ну, или что там бабушка привезла из деревни.
В тот же день означенная книженция была укачана из тридевятого Интернета, и, отложив все дела на потом, а жену на диван, я окунулся в прочтение. И с первых красных строк стало понятно, что Слава Сэ – наш человек, ибо в его жилах течет ни что иное, как жизнерадостное графоманство. Легкие ироничные рассказики с креном в плоскость абсурда так умиляют и так окрыляют, что заставят перевернуться не только товарища Хармса, но улыбнут и Ильфа с Петровым. Дальше – больше: оригинальные метафоры сбивают с ног, яркие сочные образы слепят как три солнца, искрометный юмор сводит челюсть, а трезвый и бодрый взгляд на вещи растекается по телу кленовым сиропом. Хотя, казалось бы, ничего из ряда вон – обычные житейские перипетии в стиле акын, подумаешь. Но одно мановение пера – и мир уже играет новыми красками, и звучит неизвестными аккордами. В общем, порадовало. Без сомнений и апелляций Слава Сэ – это талантливый нестандартный словоблуд, который еще заявит о себе и с которым было крайне приятно скоротать вечера огарок и рассвета огрызок. Такой вот пассаж на улице Ленина.
А еще в нашем подъезде живет Тамара-ткачиха. Однако личность она настолько заурядная и банальная, что рассказать про нее как бы и нечего.

Эпистолярный роман «Письмовник» повествует о переписке двух влюбленных, Сашеньки и Володеньки. Где же моя темноглазая, где? Когда-то они были вместе, а теперь – ой как далеко: он на войне, она у околицы. Единственная связь – это письма, которые они пулеметят друг другу, не жалея муз и чернил, и в которых есть все для того, чтобы призрачная надежда на счастье не улетучилась при первом порыве ветра.
Львиную долю книги занимают воспоминания. Для главных героев прошлое – это точка отсчета, время любви и безоблачных перспектив, то, на что можно опереться, и благодаря чему можно утверждать, что жизнь не приснилась. Чудо бандеролью, распишетесь. Также это отменный деликатес для психоанализа. Но, пожалуй, главная миссия невыполнима воспоминаний состоит в том, чтобы воскресить радостные моменты и в свете их ореола сделать шаг во тьму неопределенного будущего. В общем, Шишкин тот еще фанат закрыть глаза и побродить среди дней минувших, где живут шторы, мебель, запахи с кухни, крики за окном, цвет неба и другие простые вещи, ценность которых понимаешь только задним умом. 
На другом конце качелей напротив воспоминаний расположились грезы о будущем. По сути, это те же воспоминания только с противоположным знаком. Когда любимый человек где-то за тридевять земель, фантазия волей не волей разгонятся до первой космической скорости. Эка невидаль, чувства скукожились в мандарин. Воздушные замки, хрустальные мосты, резной палисад – а больше для веры, что и на нашей улице будет праздник, ничего и не нужно. В этой епархии человеческой души автор также показал себя экспертом с большой буквы.
Широко и грамотно освещена тема войны. Ужас, страдания, пиф-паф, философские вопросы о и об – все на месте. Время, как товарный вагон. А в условиях, когда завтра может не быть, мир тем паче воспринимается совершенно иначе. Но, несмотря на доброкачественность материала, который, кстати, был воссоздан по мемуарам кого-то там, шишкинские пуля-дура, а штык-молодец смотрятся как-то натянуто и больно интеллигентно. Безымянные высоты «Красного смеха» по-прежнему остаются недосягаемы.
Чтобы сосредоточить внимание читателя на внутренних переживаниях главных героев, автор нарочито избегает всяк привязки ко времени и к месту. Прочь ориентиры, долой условности, добро пожаловать, госпожа абстракция. И хотя порой возникает ощущение, что письма циркулируют тупо в вакууме, на мой взгляд, данный художественный прием пришелся к месту.
Нельзя не упомянуть про кудрявую элегантную словесность романа. С русским языком автор конкретно на «ты», а может быть даже и на «мы». Отдельные цитаты прямо готовые афоризмы под стекло и на стенку. Особо проникся шизоидными письмами Сашеньки, когда она качалась на волнах черной депрессии. То натурально акварель. Подобного рода поэзия в прозе еще не снилась нашим мудрецам.
Ну, и так далее близкое, и тому подобное уникальное, можно долго толкать телегу, ибо произведение по всем параметрам получилось монументальное и многослойное, но надо же что-то оставить и на сюрприз из-за угла форзаца.
Закругляясь в квадрат, книга знак равно глобальная полифоническая многоцветная композиция из подспудных чувств, шальных эмоций, осколков воспоминаний, затасканных размышлений, штрихов, полутеней, многоточий и, само собой, почтовых марок. Есть, конечно, и огрехи: кое-где фабула прихрамывает, кое-тут текст утловат, а кое-там раздут без причины, и прочий дисбаланс. Однако, глядя на панораму произведения, эти заусеницы и мозоли глаз нисколечко не режут; в знаменателе впечатлений исключительно радость и умиротворение. Письма, письма лично на почту ношу.

и горела осень семицветной лампадой блики резкость полутени и пеленался прохладный суглинок симметричными листьями дюйм овалы перспектива и горлопанил сизый ветер во все дыры и щели мелодию ля-бемоль а-ля на заклание и разверзалась в поднебесной густая крамола дождины что слез не отличить и танцевали вассалы с куртизанками центробежный вальс до кровавого пота и раскладывала судьба пасьянс дюжину раз кряду пока не выпала энтропия и пятился из алькова теней под одинокий фонарь дремучий поэт тертый калач в черном теле и выуживал из рукава сиротливую свечку выменянную накануне за два хрустальных шарика и манилась пролетающая мимо муза-вертихвостка на смокву ту и вились строки сорняком да морским узлом ну зачем ж умирать в безвестности и нищете ведь сегодня на ужин трюизмы и трюфеля