lxenia прочитала

Прочитала "Одиночество в Сети" Януша Вишневского. Вроде как одна из первых художественных книг о виртуальных отношениях, надо было ознакомиться. В целом мне скорее понравилось. Во всяком случае виртуальный роман описан весьма правдоподобно. Весьма небанальные вставные сюжетные линии - флэш-бэки биографии главных героев, - каждая из них тянет на хорошую новеллу высокого литературного уровня.
Главный минус - обилие эротики. Всяческие фрейдистские подтексты и сексуальные подробности ровным счетом ничего не добавляют ни к сюжету, ни к объяснению психологического состояния героев, и выглядят этакими рекламными наклейками "плэйбоя", данью моде.
Вообще в западнославянской литературе новейшего времени есть что-то общее - мужская сентиментальность, эротизм, герои, которые стремятся быть гражданами мира, но так и остаются на всю жизнь в поле притяжения родной убогой страны, меланхолическое восприятие жизни... Короче, Кундерой повеяло.
И, конечно, поражает, насколько в поляках силен католицизм. Рефреном - то прямые рассуждения о Боге, то истории о священниках (одна из них довольно похабна, но Вишневский, видимо, считает, что таким образом показал, что "и крестьянки (т.е. ксендзы) любить умеют"), и даже главная героиня, заявляющая, что атеистка, в своих размышлениях о прелюбодеянии соотносится с вычитанным мнением "попа". Главный герой - ученый-генетик, благородный, умный и вообще описанный так, чтобы всем читательницам приятно было, в контексте размышлений о ДНК утверждает существование Творца.
Финал нелогичный и прямой, как рельс: реальная синица в небе предпочтена виртуальному (но успевшему неплохо материализоваться) журавлю.

мне не понравилась книжка матушки Сысоевой.
Во-первых, жанр записок предполагает я-высказывание, доверительную, искреннюю интонацию, личную позицию. Записки - это мемуары, автобиография, наблюдения, переживания. Вспомните хотя бы "Записки земского врача". Всего этого в книге нет. Даже история собственного замужества рассказана от третьего лица и не без бахвальства. Мы имеем отстраненное, обобщенное повествование о некоторой усредненной жизни усредненного священника. Не цепляет, потому что фальшиво.
Во-вторых, страшно раздражают бесконечные бородатые анекдоты из семинарской жизни, большая часть из которых современному читателю не смешна и малопонятна.
В-третьих, в этой книге нет главного - прихода, духовных чад. Ведь именно это - необходимость постоянно делить своего мужа с сотней, а то и не одной, посторонних людей, принимать их деятельное участие в своей жизни и участвовать в их - и есть коренное отличие матушки от жены инженера или бизнесмена. А уж если это миссионерская книжка на внешнего читателя, то тем более надо было показать, кем может быть священник в жизни своих прихожан. Не только приходская, но и вообще минимальная общественная жизнь не показана. Получается, что сословие духовенства - это такая асоциальная каста, стонущая под гнетом тяжелого многодетного быта.
В-четвертых, то, что речь идет постоянно не о том, как принято в конкретной семье Сысоевых, а о вообще семьях духовенства, возникают странные обобщения: "девочек не принято стричь. они не носят брюки, единственным исключением является нежный возраст и катание на санках". Вот что, правда у нас нет поповен с каре и в брюках? И это так важно знать стороннему читателю, как и десяток-другой нерасшифрованных запретов, который приводится в книжке? Или вот: "муж всегда так занят, что ему обычно не до детей. Эта занятость, конечно, никак не мешает заводить все новых и новых детей". И еще: "жене священника вообще не пристало работать". Да полно. А сколько семей содержатся матушками, потому что с кружки детей не прокормишь! Сколько талантливых регентш, сколько матушек - профессионалов самых разных специальностей!
Есть еще и в-пятых, и в шестых...
Нет здесь только любви, радости и объяснения, ради чего претерпеваются все эти ограничения, что составляет сердцевину жизни христианской семьи....

Читаю Петра Вайля "Стихи про меня" - сборник эссе, каждое из которых связано с одним из любимых Вайлем стихотворений поэтов 20-го века. Интересно, что в последнее время появляются книги, в которых автор пытается описать себя - свою жизнь, свои ценности, свои политические взгляды, свои чувства - и, в конечном итоге, выразить нечто поколенческое. Их трудно отнести к конкретному жанру - роман, эссе, мемуары, автобиография, потому что формальный прием - такой шампур, на который нанизывается совершенно разнородное мясо текста. Собственно, кроме большого авторского "Я", текст скреплен только такой формальной "фишкой". В этом ряду - описание своего года рождения с пространными лирическими отступлениями, флэшбэками и забеганиями вперед. Или вот сборник любимых стихов, такая личная антология. Читая эти книги, все время переносишь формальный прием на себя: а что было в год моего рождения в семье, стране и мире? а какие стихи были вехами на моем жизненном пути? И в голове формируется иерархия событий, собственная ретроспектива. Наверное, одно из следствий таких книг (не хочу писать менеджерское слово "задача") - заставить читателя почувствовать себя частью истории, ощутить контекст своего существования - культурный, общественный, исторический, схватить логику своей жизни, включенной в жизнь человечества. Мне кажется, это очень христианское ощущение.
Но речь о другом. Меня поразило эссе Вайля, написанное о поразившем меня (и прежде почему-то мной не прочитанном) стихе Волошина.

МИР
С Россией кончено... На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.
О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи,
Германцев с запада, Монгол с востока,
Отдай нас в рабство вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!

23 ноября 1917

Коктебель

Вайль:
«Поразительна вот эта самая дата под стихами: сумел рассмотреть, не увлекся, как положено поэту, не закружился в вихре, как Блок».

«Безусловная честность и простодушное бесстрашие Волошина, прошедшего через Гражданскую войну, позволяли ему молиться и за тех, и за других. Позиция чрезвычайно привлекательная, но человеку обычному, лишенному качеств истинного подвижника, - недоступная. Еще важнее то, что она имеет отношение к самой фигуре подвижника, а не к окружающим обстоятельствам. "Все правы", как и "все неправы", "все виноваты", как и "все невиновны" - неправда.
Это осознать и принять очень нужно.
Нет истины в спасительной формуле "чума на оба ваши дома" - какой-то из домов всегда заслуживает больше чумы. Виноватых поровну - не бывает.
Попытка понять и простить всех - дело праведное, но не правдивое. Собственно и самому Волошину такое полное равновесие не удалось: при всей аполитичности в жизни, при отважных хлопотах "за тех и за других" его стихи о терроре - все таки стихи о красном терроре».

«С какой-то дивной легкостью забывается, что современные русские не каются никогда и не в чем».

«Мы говорим и пишем на том же языке, что Толстой и Достоевский, но в сознании также далеки от них, как сегодняшний афинянин от Сократа или нынешняя египтянка от Клеопатры»

«Нравственность Толстого, Достоевского, Волошина - наша фантомная боль».

Прочитала "Гастарбайтер". По умолчанию понятно, что это ни на минуточку не литература. Как такие книжки называются? Чтиво? Ну да не суть. Это "произведение" уникально - первый (во всяком случае из известных мне) роман о любви человека к баблу. Бабло - здесь главный герой, объект страсти и поклонения. А все остальное, включая "чучмекское" происхождение протагониста, нелегкая доля московских нелегалов и прочие марксисткие штучки - не более, чем антураж. И слабая любовная линия, и какие-то плохо артикулированные моральные недострадания персонажа, и его тяга к прекрасному в виде условных "Третьяковки" и классической музыки, и прокламационные пассажи о социальной справедливости - все это лишь обрамление, нечто дополнительное, оформляющее покрасивше роман с баблом. Совершенное произведение в некотором роде.

Про французскую писательницу Анну Гавальда пишут, что она «нежный Уэльбек», «новая Франсуаза Саган», «хорошая девочка французской литературы» и т.д. Все, кто ее еще не читал, уверены, что Гавальда пишет женские романы. На мой взгляд, ни одно из этих определений не имеет никакого отношения к ее прозе.
В общем, можно сказать, что это «легкое чтиво». Легкое – не потому что глупое, а легкое, как морской ветерок, как птичье перышко, упавшее на ладонь, как девочка в нарядном платьице, севшая на колени. Через эти книги не надо продираться, здесь не надо отыскивать аллюзии и городить домыслы. Все прозрачно и солнечно, как только что вымытые окна летним днем. И при этом достаточно глубоко и мудро, чтобы не напоминать телячий идиотизм «Амели». Собственно, я могу поручиться только за две прочитанных мной книги – «Просто вместе» и «35 кило надежды». Первая – добротный роман, герои которого – одинокие люди, случайно оказавшиеся в одном месте в одно время. Они немножко чудики, немножко лузеры, немножко гении, немножко обыватели. Собственно, роман о любви. Не столько о любви мужчины и женщины (это только одна из линий, показанная довольно целомудренно), сколько о любви к ближнему, о любви как единственном способе выживания. Ну и, конечно, о взаимопонимании, о необходимости и невозможности по-настоящему понять другого. А может быть, это просто повествование о судьбах героев, которых Гавальда сделала такими симпатичными и обаятельными, что от них невозможно оторваться.
Вторая книга, «35 кило надежды» - небольшая повесть, обязательная к прочтению родителями, педагогами и, наверное, подростками. Это очень добрый, совершенно христианский по духу рассказ о том, как трудно в этом мире взрослых быть ребенком. И как мы, взрослые, боясь за наших детей, перенося на них свои фобии и желая их уберечь, совершенно не умеем им доверять и не можем помочь, когда они в этом действительно нуждаются. А ведь нужно-то иногда просто похвалить или перестать ругаться между собой, или разглядеть в дурацком хобби отсвет настоящего таланта.
Судя по всему, Гавальда любит хэппи-энды. Как обычно, счастливый финал кажется притянутым за уши, в отличие от финала трагического или открытого. Но в жизни-то мы наоборот считаем, что с нами не может случиться ничего плохого: «С кем угодно, только не со мной». И когда все складывается удачно, считаем это порой закономерным («я это заслужил!»), порой чудесным и преисполняемся чувством благодарности Богу за свое незаслуженное счастье. Тогда почему мы отказываем писателям в удовольствии осчастливить своих героев? В случае романов Гавальда предлагаю переименовать happy end во wonderful end и считать его вполне реалистичным.
Удивительно, что эти книги написаны француженкой. Они ведь идут совершенно в разрез с тем, что мы привыкли думать о современном французском обществе и литературном процессе. Здесь нет ни бекбедеровского цинизма, ни уэлльбековского посмодернизма, замешанного на густом эротизме, ни обычного «наша Библия – декларация прав человека»… Как нет и следа французской женской литературы а-ля Франсуаза Саган с ее стервозностью, самолюбованием и надрывом. Вообще никакого намека на типичную французскую склизскость. В общем, «Мечеть Парижской Богоматери» подождет, пока живет в Париже такая милая светлая писательница – Анна Гавальда.

Прочитала, наконец, быковского «Пастернака». Вот уж действительно большая книга. Честно говоря, я осталась немного разочарована. Хотя, конечно, вызывает уважение и даже восхищение огромный труд, проделанный автором. Меня несколько смущает жанр литературоведческой биографии, когда «домыслы» и трактовки критика плавно перетекают в жизнеописание и наоборот. То есть, это скорее книга о творчестве Пастернака, чем о его человеческой жизни. Вообще, ЖЗЛ при всей своей фундаментальности и гарантированном качестве – это какие-то уж больно «целомудренные» биографии. «А из зала кричат – давай подробности!» :) В этом смысле совсем уж анекдотично выглядит захваленная критиками жезеэловская биография Бродского от Льва Лосева (собственно и захваленная как альтернатива бесконечным воспоминаниям многочисленных «лучших друзей» поэта). Ну уж совсем никакой личной жизни – одно сплошное творчество и социальные обстоятельства, его обусловившие. «Непростые отношения с Мариной Басмановой» - это практически все, что написано о той мучительной и долгой любви, благодаря которой появились стихи, принесшие Бродскому известность. Наверное, про творчество и у Лосева, и уж конечно у Быкова все написано литературоведчески безупречно, и их вклад в науку весом, но где же биография? Читатели-то, покупая ЖЗЛ, не жаждут получить вместо жизнеописания критический том.
Быков все-таки дает свой, очень авторский, портрет Пастернака, пытается, соединив его внутренний мир, воспринятый через стихи, письма и реплики, сохранившиеся в памяти современников, с фактами биографии, показать читателю «живого» Патренака, плюс передать атмосферу эпохи. Местами читается как детектив. Но все равно раздражает ощущение, что автор знает гораздо больше, но недоговаривает, чтобы не опускаться до сплетни и не понизить степень фундаментальности собственного труда.
А мне при чтении подумалось о том, что в те времена, когда мы читали поэтов запоем и отношение к стихам было горячечным, на хрестоматийный вопрос «Пастернак или Мандельштам? Цветаева или Ахматова?» я однозначно отвечала «Мандельштам! Цветаева!»… От этих «жизняночка и умиранка» просто голова кружилась. Пастернак казался слишком многословным, слишком «гладким», чуть ли не старомодным (за исключением, пожалуй, живаговских стихов). Теперь же, при отношении к поэзии почти равнодушном, совершенно ясно, что мировоззренчески Пастернак гораздо ближе. Гармоничность его мира и отношения к жизни понятнее и роднее, чем бесконечный надрыв и античная трагедийность. У Пастернака трогательное сочетание мудрости и наивности. Вообще, он вместе с Ахматовой продолжает линию Пушкина в русской литературе, тогда как Цветаева и Мандельштам – лермонтовские наследники. Хотя это, наверное, очень упрощенное и избитое разделение. Стихам как-то совсем не осталось места в жизни, из разряда необходимого они перешли в разряд дополнительного.