Рецензии lone_hunter

Во вселенной Вирджинии Вулф совершен интересный переворот - то, как люди воспринимают мир, в этой вселенной куда важнее чем, собственно, то, что они воспринимают. "Миссис Дэллоуэй" - это паутина, сплетенная из множества людских восприятий, несовершенных, предвзятых, эмоциональных, обрывочных. Поток букв, который беспечно перетекает из одного сознания в другое, приобретая их форму, ритм и окраску. И так уж получается, что в такой реализм и в реальность, как совокупность множества субъективных представлений о ней, общий котел иллюзий, веришь безоговорочно. С какой безупречной гибкостью переданы все состояния ума в последней сцене с Септимусом - как точно чувствуешь, как он пытается не сойти с ума и как сумасшествие все-таки постепенно захватывает его полностью. И концовка эта на полуслове, как будто бы во всепроникающей камере Вирджинии просто батарейка села.

Highlights: "Степь", "Огни", "Красавицы", "Именины", "Припадок", "Скучная история", "Дуэль".

Наугад взятый из домашних книжных шкафов 6-ой (любимое число, все дела) том ПСС Чехова совсем уж прочно установил во мне убеждение, что Антон Павлович - лучший русский писатель. Здесь к тому же становится ясно, сколько у него еще ликов, помимо тех, которые в пьесах просвечивают. Сказочное, психоделическое практически путешествие в "Степи", диалоги о смерти на краю котлована в "Огнях", напряженная, до предела человечная и правдивая супружеская драма в "Именинах" (Джон Кассаветес, я знаю какие книги ты читал) etc, etc.

В рассказах, пожалуй, даже заметнее чем в пьесах проявляется то, насколько четко Чехов видит жизнь, как точно очерчивает проблематику, знает, какие потоки кем движут. Даже не знает, а чувствует и заставляет читателя чувствовать то же самое. Если крестьянская девочка в "Спать хочется" умирает от усталости, то и ты умираешь от усталости, если у студента в "Припадке" рушится все мироустройство, то и ты за ним проходишь по всему пути. Особенно силен этот эффект в "Скучной истории" - мне отчетливо казалось, что я старел все то время, пока читал ее.

И все же это, несмотря на то, что в каждом рассказе с лихвой уныния, усталости, старения, непонимания и одиночества, духоспасительная литература. Потому, что заставляет быть честным с самим собой, потому, что позволяет взглянуть на положение вещей без всяких иллюзий, потому, что несмотря на это все говорит тебе, что нужно быть сильнее и человечнее.

Если вы не собираетесь получать смешную квадратную шапочку с кисточкой, переводить с древнегреческого или поклоняться древним богам, читать "Одиссею" вам может понадобиться только по одной причине - из любопытства. Эта книга - как археологический набор для самых маленьких, возможность не выходя за пределы квартиры почувствовать себя Индианой Джонсом, изучающим остатки древних цивилизаций. Черепки, обгоревшие вазы, статуи с отломанными носами - "Одиссея", не смотря на то, что сохранилась лучше них, по сути совсем такая же - воспринимать ее как литературу как-то совсем не получается, а вот как пропуск в другой мир - вполне. При этом у "Одиссеи" есть существенное преимущество перед чашечками и ожерельями - она позволяет увидеть не только как древние жили, но и как они думали и чувствовали. Через все аляповатые явления богов, размашистые диалоги о чести и нравах, через восклицания Одиссея, который даже перед тем как утонуть успевает наговорить несколько страниц текста, проникаешь в самые глубины сознания людей, живших тысячи лет назад. Духовная археология? О да.

О, когда-нибудь мы все уедем в наш замок и будем исповедовать дзен-буддизм, но сначала нам нужно поговорить с глазу на глаз и перестать греметь клавишами, если не ради друг друга, то хотя бы ради Толстой Тети. Подают ли в этом замке чизбургеры ("сырники!", - поправила Райт-Ковалева)? Не знаю, в самом деле, при чем тут чизбургеры ("сырники!")? Туда и девочек с таксами не пускают. Быть может, нам лучше все-таки пойти на тот матч, потом посмотреть как Лес танцует с Бесси, а потом съездить и кинуть вонючую бомбу в кабинет к профессору. Как думаешь, замок подождет?

Книга с не слишком многозначительной, но все-таки хорошей концепцией, которой за пределами этой концепции по большому счету нечего предложить. "Замок" младший-младший-младший, то, чего в мире было бы много, если после смерти Кафки, как после смерти Кобейна, необходимо было бы ответить на требования рынка его клонами.

Любимый в последнее время жанр "истины нет" в одном из своих ранних проявлений. Открытая для сколь угодно широкого понимания картина суетно бегающих кругами людей, кричащих, что они знают правду, видный как под микроскопом механизм хайпа, шаткость и относительность любых утверждений, заменяемость людей - все, все тут очень правильно.

В привычном для Во жанре трагикомедии комическое начало здесь берет верх - очень много смешного, иногда, правда, слегка Гоголь, но тут уж издержки жанра. Телеграфный язык, который, кажется, каждый русский сатирик пытался пародировать, здесь доведен до совершенства - предложение из первой успешной депеши Уильяма "LOVELY SPRING WEATHER BUBONIC PLAGUE RISING" - это вообще поэзия телеграфных линий, симфония на кодировках. Персонажи, конечно же, тоже замечательные. Как после Ремарка непонятно, почему люди еще воюют, также и после Scoop непонятно, как кто-то еще может идти в журналистику или прислушиваться к журналистам.

Горькая филиппика против общества стандартизации, стерилизации и дурновкусия, тогда еще связывавшегося исключительно с Америкой и, видимо, по первости показавшегося аристократу Во особенно жутким. Во, может, и брюзжит лишнего, и горький и едкий, как целебные коренья, но и столь же полезный: в "Незабвенной", среди прочего, блестяще разгромлен образ жизни, который с тех пор воцарился более или менее во всем мире и не у кого не вызывает нареканий, много правильного написано про любовь, да и старый свет показан без прикрас. То, что в "Незабвенной" сатира все время на грани сюрреализма, только предает книге мощи: сначала некоторые сцены и детали считываешь как очевидно ирреальные, а потом понимаешь, насколько они правдивы и точны. Вообще одно из самых привлекательных качеств у Во и в сатире, и, скажем, в "Брайдсхеде" - это его непримиримость, отказ хоть сколько-то сглаживать углы; от этого иногда становится очень тяжело читать, но подобную литературу только так писать и можно.

Я люблю оккультизм. Я не жгу черные свечи и благовония, у меня нет колоды карт таро и я нахожу слово "гермафродит" смешным. Тем не менее, я затаив дыхание читаю про рыскающих по Лондону и английским лесам безумцев у Мейчена, моя любимая группа - Current 93 и я каждый раз одобрительно улыбаюсь, когда слышу как Felt поют "and the morale was at an all time low / and you were staying up till dawn / reading Crowley and Allan Poe". Так что же?

Видимо, надо признать, что оккультизм (пусть в это понятие входят все нестандартные европейской цивилизации культы и нестандартно понятые стандартные) мне нравится как декорация, как эстетическая платформа, как определенный набор ощущений от мира, которые лучше всего выразить именно через антропоморфных, божественных, птицеголовых, теневых. Иными словами - карты таро очень красивые, и я с удовольствием буду рассматривать их, но я никогда не стану всерьез воспринимать их предсказания (и уж тем более основывать на них свое мировоззрение).

Когда "Голем" бродит по человеческим территориям и прибегает к мифам, как к метафорическому аппарату (например первая глава про воспоминания и буддистскую легенду и теория "все люди - големы"), то мне все нравится. Но когда начинается серьезнейший бизнес вокруг кабаллы, космических видений и гермафродитов, когда на каждой странице персонажи закатывают глаза и декламируют про сокровенные тайны бытия и исполненные глубокого мистического смысла символы - я перестаю уделять внимание. Когда суть романа из понятных мне вещей резко съезжает в противостояние культов Левой и Правой руки (честное слово, я прочитал в пояснениях) и вольное толкование строчек из библии и священных еврейских текстов - мне непонятно, зачем это все происходит. Кидаться из мифологии в мифологию, туманными фразами и психоделическими видениями пытаясь придать большой веса простым (либо вовсе несущественным) вещам - это приемы не из области веры, а из области шарлотанства и циркачества.

К тому же, встает вопрос коммуникации. Мы недавно спорили с другом насчет фильмов Кислевски - я говорил, что прямолинейно использовать вторичные христианские символы (например, во втором эпизоде "Декалога" в самом начале с балкона падает кролик) - нехорошо, что это не устанавливает диалог со зрителем и в результате повисает не слишком приятным задротским хвостом к произведению; друг говорил, что это просто я не секу в данной системе символов, а что, например, правоверный католик прекрасно бы все считал, и на него бы этот прием подействовал как нужно. Ну так вот, чтобы увидеть все символы и намеки Майринка, надо быть либо им самим, либо, не знаю, схоластом или алхимиком, и это уже совершенно точно плохая коммуникация.

Дэвид Тибет про все это как-то спел:

I saw you dimple and crease
And turn a card from the pack
By your bed
As though swords, cups, discs and wands
Might tumble into your head
And give you a glimmer of something profound
But your gods made no sound

После страшных историй про книгу "Please Kill Me" и длительных споров о том, нужно ли знать правду о художнике, я потерял свою позицию в этом вопросе, но прочитав про три любимые группы (Sonic Youth, Dinosaur Jr и Mudhoney; а несколькими месяцами ранее - про Black Flag) у Аззерада я понял, что мне требуется от биографической\околомузыкальной книги.

И вот почему.

При всей своей дотошности в сборе информации Азеррад придает истории каждой группы почти что романическую форму. Каждая глава как эпизод большого эпоса, в котором главными героями выступают не абстрактные персонажи, а все лучшие люди на свете. Этому способствует во-первых то, что Азеррад обладает очень хороши чувством реальности - он ни разу не переходит границу мифологизации ни в одну, ни в другую сторону - т.е. не делая из музыкантов ни трансцендентальных гениев, ни великих грешников, конченых мудаков кое-как выдавливавших хорошие мелодии из своих порочных, темных сердец. В этой книге как мало еще где видно, что это - настоящие, живые люди, у которых есть своя, обусловленная многими факторами психология, свои странности, свои вредные привычки и добродетели. Если Азеррад описывает как, например, Майкл Джира душит барабанщика в трейлере, то тут же поясняет: холод, голод, недосып и несколько недель, проведенных вместе в замкнутом пространстве, кого угодно доведут до такого состояния. Если говорит о трениях внутри группы, то пытается дойти до самой их сути, с бальзаковской тщательностью исследуя мотивы, психологию, человеческую природу, наконец. Образ музыкантов от такого обреаливания ничего не теряет, наоборот, когда понимаешь, что руками этих обычных людей был создан, среди прочего, альбом Daydream Nation - дух захватывает.

Создание этих самых дейдрим нейшнов - каждый раз захватывающая дух история перетаскивания корабля через гору, геркулесова борьба со всем существующим порядком вещей ради осуществления собственной мечты (эпиграф книги из Блейка - "I must create a system or be enslaved by another mans"). При этом все опять же без голливудского героизма, а с полным пониманием реалий жизни - подвиги вершатся через вереницы счастливых совпадений, через месяцы проведенные на лоу-файных работах (Терстон вот красил дома и яблоками торговал) ради возможности оплатить запись альбома, через правильные знакомства, через желание отказаться от всего на свете только ради того чтобы делать музыку.

Подвиги, кстати, не без помощи колоссальной подпольной инфраструктуры, которой любые партизаны бы позавидовали. Фанзины, коллежские радиостанции, карликовые студии и лейблы по всей стране, тысячи и тысячи чудаков, помешанных на музыке достаточно, чтобы играть ее, писать о ней, распространять ее, вписывать играющих ее к себе домой etc. Из пустыни, в которой мы с вами проживаем, настолько непонятно, как это все могло существовать (а существовало оно долго, успешно и, кажется, существует до сих пор), что читаешь это как утопию.

Вторая причина после (назовем это) реализма, как вы могли догадаться, поэзия и любовь. Не знаю как, но сразу видно что Азеррад обожает все эти группы, собрал все пластинки, слемился на половине концертов Black Flag, вырезал из газет все фотографии Minor Threat итд. О самих альбомах в "Our Band Could Be Your Life" он пишет не очень много, но каждый раз - точными, улавливающими самую суть записи предложениями, такими, которые у тебя самого уже давно крутились на языке при каждом прослушивании, но никак не формировались до конца. А в кульминационных моментах он с доверенными ему реальностью фактами и образами, рожденными музыкой, обращается так, что просто Марсель Пруст. Например в главе про Dinosaur Jr он пишет как в юношестве Мейсис обставил кровать у себя в комнате высокой мебелью и большую часть времени проводил слушая музыку в этом убежище. И это, говорит Азеррад, идеальная метафора для звука Dinosaur Jr - плотных стен гитарного шума, скрепленных ритм-секцией, и ноющего голос Мейсиса посреди них.

В общем, я еще по мере прослушивания остальных групп буду читать ее, но уже сейчас все понятно. Если читая книгу такого толка не чувствуешь, что копаешься в грязном белье, что идешь в музей-квартиру Бродского вместо того чтобы читать Бродского (был у нас в Питере случай), что набираешься бессмысленной фанатской trivia, а начинаешь больше любить и понимать музыку, то это такая документалка, какими они и должны быть, но какими редко получаются.

В поисках утраченного времени, глава 3, в которой становится окончательно ясно, что вещи не то, чем они кажутся, дрейфусарству и родословным уделяется чересчур много страниц, а от утекающего времени становится совсем грустно, особенно когда бабушка умирает.

У Леонида Андреева в "семи повешенных" сильно лучше. У Сартра чересчур схематичное и с квн-ом в конце.

ОБЭРИУ at it's finest - короткая поэма, в которой простыми рифмами, странной игрой слов и практически школьными шутками дотла сжигается мироздание и воздвигается на царство один единственный принцип: "Горит бессмыслицы звезда - она одна без дна". То, что сознанием настолько просто ворочают при помощи слов должно быть незаконно. Что при помощи них же, не уходя далеко за рамки рифмы "лес-бес" и скупого молотящего ритма, можно вот так подорвать все - тоже. После прочтения этой поэмы приличному человеку остается только заползти под кровать и сидеть там, пока мир не закончится - "дормир, носов, дормир".

Все смеялись надо мной, когда я говорил, что сам, без какого-либо принуждения со стороны образовательных учреждений, хочу читать Диккенса, а я защищал его, потому что помнил, что "Домби и сын" хорошая книга. I stand corrected - читать "Оливера Твиста" можно единственно ради заполнения пробелов в образовании.

Возможно, все дело в сознании нового человека - ему (ну ок, мне), лежащему под обломками многовековой культуры, живущему во времена умершей морали, истины и человечности, читающему запутанные лабиринты Кафки и Виана легко, как утреннюю газету, так вот, ему уже никак не удастся воспринимать Диккенсовский крестовый поход в защиту бедных всерьез. Идиотская наивная ирония, сарказм для пятилетних, поверхностные глиняные персонажи (в особенности сам Оливер, бесконечно ревущий идеально правильный ангелок). По сюжету еще более или менее можно скользить, но в его основе изначально лежит порочный двигатель - ведь уже после первой трети понятно, что ничего нового кроме страданий Оливера от очередных несправедливостей общества в книге не будет.

Все мы учились в университетах и читали много книг, все мы понимаем, как это должно работать - реализм повествования помещает читателя в его собственную среду, простота и наивность должны максимально эффективно заставить его почувствовать сострадание к униженным и гнев против угнетающих - в результате общество становится добрее, умнее и сильнее. Но не видеть сейчас какая это пустословная пасторальная нудятина невозможно. Сейчас непонятно, как можно сочувствовать марионеточному Оливеру, как можно хоть о чем-то задумываться, читая настолько прямолинейный и беззубый текст. Я сломался где-то на трети и планирую вернуться обратно в старый добрый двадцатый век.

Томас Лиготти - культовый андерграундовый хоррор автор, долгое время остававшийся анонимны, а потом в нескольких интервью признавшийся, что он слегка неуютно чувствует себя в обществе (спасибо, капитан). В том же интервью Лиготти говорит, что не считает себя нигилистом - но это примерно как если бы Гитлер утверждал, что любит евреев.

Такой писатель как Лиготти, конечно, напрашивался: он рос себе и рос на Лавкрафтах, По, Мейченах и прочих любимых нами декадентах, и вот вырос и закатал их всех - если не по писательскому мастерству, то по мрачности уж точно. Лучи света, меланхолия, красивые пейзажи - это все для сосунков, рассказы Лиготти (ну по крайней мере те, которые я читал) - это бесконечная поездка по таким подземельям человечества, из которых уже не выбраться. Самое пугающее в нем то, что мистики в этих рассказах по минимуму, весь ужас - изнутри человека.

В "Этой тени, этой тьме" отлично раскладывается метод Лиготти - разрушительно-нигилистское мировоззрение или прозрение как ядро и основное пугало рассказа, конченые неудачники, кое-как сводящие концы с концами в качестве основных героев и обрамление из уродливой, блеклой, сайлент хилловой практически реальности; язык - более или менее формальный и объективный, со вставками классических декадентских оборотов ("скопление бездн"); много хорошо раотающего дроуна (привет роб-грийе)

В главной дисциплине своего жанра - метафизике - Лиготти большой умелец. Его нигилистические прозрения вполне тянут на сложившиеся философские системы, в них очень не хочется, но трудно не верить. Вообще это пожалуй можно сказать про все его творчество - это что-то уродливое, больное, что-то, про что совсем не хочется знать, но к чему неизбежно возвращаешься, наслаждаясь грязью.

На обороте книги все исписано откликами американских рецензентов - все говорят "shocking", все говорят, что саспенс и вздыбленные волосы гарантированы, что, мол, сплошной contradiction. При том, что вся необходимая палитра эпатажного современного писателя - наркотики, уроды, насилие - и экшн-сцены тарантиновского размаха здесь представлены в полной мере, искать за ними shock value (шишков прости не знаю как перевести) - гиблое дело. Поглощение веществ, описание уродов и нанесение увечий здесь проходит через мутное стекло семейного фотоальбома, саспенс тонет в колыбельном ритме дедушкиной истории, про карликов-горбунов и лоботомию читаешь как про школьные воспоминания какого-нибудь французского мальчика.

У нас не издававшаяся и, кажется, даже не переводившаяся Geek Love в Америке породила небольшой культ (главное выражение которого - великая песня Bang Bang Machine (http://www.youtube.com/watch?v=dzD5e3lQKhg), благодаря которой я эту книгу и прочитал). И в общем понятно, почему: с одной стороны - иксерский едкий и разочарованный взгляд на мир, клонящийся к закату, с другой - отсутствие главных иксерских пороков - эпатажа, провокационности, нигилизма, бесчеловечности etc. Сказки для тех, кто уже не верит крикам о добре и всеобщей любви, но и еще не готов лежать на полу в грязной ванной, снюхивая кокаин с зеркала.

Geek Love - это в первую очередь семейная сага. Все, что вам снилось, когда вы от скуки засыпали над "100 лет одиночества" здесь цветет и веселится - карнавальная семья уродов, гордящихся своими уродствами, путешествует по Америке, постепенно преобразуясь в бродячий культ. Очевидно прописанные в стране гротеска, персонажи здесь скорее не басенные чурбаны, а идеально выточенные мифологические фрески - каждый из них сложен и красив, логичен в своем уродстве и своей судьбе. А сама книга - это и есть карнавальный фургон для уродов, который знай себе катится по всей жизни, и то и дело показывает через свои окна такие кусочки правды, от которых хочется плакать. Или, говоря словами рассказчицы (горбатой карлицы-альбиноса): i sat there holding in everything, clenching my ass and my cunt and my jaw and my eyes and praying the broadcast prayer of the godless: "Please, please, no, please".

Первая часть словно "Please Kill Me" от русской литературы, и даже эффект схожий - сразу хочется много-много читать тех, о ком Довлатов пишет. А вот хочется ли больше читать самого Довлатова - не знаю. В принципе, все за что Довлатова обычно хвалят тут есть - и способность описывать быт, и байки чудесные, и подкупающая честность. Но из всех перечисленных Довлатовым писателей-вдохновителей его сильно подводит Хемингуэй - и чрезмерная простота, и нарочито мужицкая сухость, и рубленость слога - все это оттуда, и Довлатову, как мне кажется, совсем не идет.

От русской литературы, конечно, стоило такого ожидать, но все равно обидно, что чуть ли не лучший русский писатель (с точки зрения языка), обладающий идеальным чувством слова, практически по-прустовски ощущающий красоту мира был вынужден весь свой талант применять к средству от потливости ног и поездным мутантам. И дело совсем не в морали или здоровом образе жизни - каждый пусть живет как хочет - а в том, что Ерофеев несколько заперт в этой эстетике. То и дело алкоголическое пересиливает литературное, похмельное - человеческое. Ну и страшно подумать, какой процент людей любит Веничку за бухло, а не за красоту.

Все коэновское творчество, как музыкальное, так и литературное, - это такой колоссальный маятник, качающийся между святостью и блядством. Ну-ка, кто скажет, Chelsea Hotel #2 она про миньеты в грязных отелях с уродливыми телками или про свободу и божественную поэзию в музыке?

В "Любимой игре", в отличие от "Прекрасных неудачников", к счастью больше святости, чем блядства. Стоит убрать девочек из кадра и из Коэна начинают сыпаться духоспасительные истории про дружбу, про Монреаль, про еврейскую общину, про детей. Иногда получается даже с девочками - например начало любви к Шелл, там просто задыхаться на каждой странице начинаешь, от того сколько нежности и красоты он вкладывает в каждый взгляд и каждое слово. От того еще обиднее, когда опять включается Коэн-жиголо, Коэн-необъяснимые-поступки-с-мотивациями-тринадцатилетней-истерички.

Из объективных достоинств - дословно отпечатанное сознание, как будто бы он со всей силы стукнулся головой об бумагу и на ней все-все, что есть внутри, запечатлелось. Я вот сейчас смотрю его фотографии и видео и четко расшифровываю все выражения лица, вспоминаю песни, и кажется, идеально понимаю, какая цепочка мыслей к каждой из них привела.

P.S. До того как начались главы в лагере я думал подарить эту книгу маме на новый год, как объясняющую многие вещи и дающую некоторый ключ к пониманию. После лагерных глав приходится дарить "Кентавра" Апдайка.

Наконец-то ты нашлась, самая глупая книга на свете! Современный Киреевский, которого по справедливости много добавлено на лайвлиб, написал такие книги как "Рыба и раки в домашнем пруду", "Пошив меховых изделий" и "Дачная коптильня", и я подозреваю, что в них и то больше ума. Нужно обладать великой силой воли, чтобы сотни страниц подряд дронировать мысль о том, что изба - венец творения, призванный спасти несчастную Европу от гниения.

Да, я сильно ошибался, что не ценил в Оскаре невероятно талантливого ювелира. То есть он конечно страшный пустомеля и претенциозная задница, но как только почитаешь на языке, сразу все вопросы отпадают - настолько славно все сработано и блестит-переливается. "The Importance of Being Earnest" - брошь-бабочка, построенная на многочисленных симметриях и дуальностях: сначала пересечение "earnest" и "Ernest", потом два мужчины и две женщины, а дальше одно с другим сплавляется само собой. Внутри идеальной структуры рассыпаны драгоценные диалоги и афоризмы про кексы, общество и женщин.

Очень много ума, при этом совсем не раздражающего: льющийся на тебя с небес поток идеально выстроенной мудрости, которому совершенно бесполезно сопротивляться. Вещи объясняются, телеги гонятся, и даже не чувствуешь себя лягушкой, как обычно бывает при чтении психологических книг.

При том что политическая несостоятельность анархизма из этой книги становится как нельзя более ясной, анархизм как философию, как идеал, который можно держать перед глазами и стараться достигнуть его, она только утверждает. Эмма, как мне кажется, и сама это понимает: о конкретных путях достижения анархизма говорит мало и вяло, о том, как важно выращивать в себе внутреннюю свободу и понимать гниль большинства элементов общества - так пламенно, что хоть на баррикады лезь. И это очень правильный подход: в самом деле, стрелять в животы и размахивать плакатами на площадях - развлечение для беспокойной молодежи, и в наше время, когда, кажется, почти все перенеслось из реального - в иллюзорное, из большого - в маленькое, из статистического - в личное, становится особенно понятно, что главная свобода и революция - внутри.

Удивительно, но Брехту похоже и правда удалось заточить морализаторскую драматургию так, чтобы она не вызывала скуки и отвращения как, не знаю, у Расина и Мольера, например. И сама мораль и способ ее подачи у Брехта куда интереснее, острее и многограннее, благодаря чему послание пьесы воспринимается как релевантное современной жизни, а не как абстрактный вывод из жизни париков.

Ну и еще хорошее от самого Брехта:

"Когда я писал, мне представлялось, что со сцен нескольких больших городов прозвучит предупреждение драматурга, предупреждение о том, что кто хочет завтракать с чертом, должен запастись длинной ложкой. Может быть, я проявил при этом наивность, но я не считаю, что быть наивным стыдно. Спектакли, о которых я мечтал, не состоялись. Писатели не могут писать с такой быстротой, с какой правительства развязывают войны: ведь чтобы сочинять, надо думать."

Канал Дискавери. Удивительные приключения Беара Гриллса продолжаются - теперь он рассказывает нам о том, как выжить в советском лагере. Эй, Беар, почему ты говоришь на таком странном языке? Откуда у тебя мысли про советскую власть? Беар?

Не слишком хорошо написанная пост-чеховщина, выезжающая в основном за счет уже хорошо усвоенных формул - быт убивает человека, время пожирает все, общий удел - молчаливые драмы за обеденными столами и синяки под глазами. В принципе, про такие вещи читать никогда не вредно, но трифоновская проза слишком "тахта" и слишком "наташка", слишком пахнет солеными огурцами и слишком не поднимает носа выше конфорки.