| Название | Владею | Теги | Личная ценность | |||
|
|
|||||
|
У Леонида Андреева в "семи повешенных" сильно лучше. У Сартра чересчур схематичное и с квн-ом в конце. |
||||||
|
|
|||||
|
ОБЭРИУ at it's finest - короткая поэма, в которой простыми рифмами, странной игрой слов и практически школьными шутками дотла сжигается мироздание и воздвигается на царство один единственный принцип: "Горит бессмыслицы звезда - она одна без дна". То, что сознанием настолько просто ворочают при помощи слов должно быть незаконно. Что при помощи них же, не уходя далеко за рамки рифмы "лес-бес" и скупого молотящего ритма, можно вот так подорвать все - тоже. После прочтения этой поэмы приличному человеку остается только заползти под кровать и сидеть там, пока мир не закончится - "дормир, носов, дормир". |
||||||
|
|
|||||
|
|
|||||
|
|
|||||
|
Все смеялись надо мной, когда я говорил, что сам, без какого-либо принуждения со стороны образовательных учреждений, хочу читать Диккенса, а я защищал его, потому что помнил, что "Домби и сын" хорошая книга. I stand corrected - читать "Оливера Твиста" можно единственно ради заполнения пробелов в образовании. Возможно, все дело в сознании нового человека - ему (ну ок, мне), лежащему под обломками многовековой культуры, живущему во времена умершей морали, истины и человечности, читающему запутанные лабиринты Кафки и Виана легко, как утреннюю газету, так вот, ему уже никак не удастся воспринимать Диккенсовский крестовый поход в защиту бедных всерьез. Идиотская наивная ирония, сарказм для пятилетних, поверхностные глиняные персонажи (в особенности сам Оливер, бесконечно ревущий идеально правильный ангелок). По сюжету еще более или менее можно скользить, но в его основе изначально лежит порочный двигатель - ведь уже после первой трети понятно, что ничего нового кроме страданий Оливера от очередных несправедливостей общества в книге не будет. Все мы учились в университетах и читали много книг, все мы понимаем, как это должно работать - реализм повествования помещает читателя в его собственную среду, простота и наивность должны максимально эффективно заставить его почувствовать сострадание к униженным и гнев против угнетающих - в результате общество становится добрее, умнее и сильнее. Но не видеть сейчас какая это пустословная пасторальная нудятина невозможно. Сейчас непонятно, как можно сочувствовать марионеточному Оливеру, как можно хоть о чем-то задумываться, читая настолько прямолинейный и беззубый текст. Я сломался где-то на трети и планирую вернуться обратно в старый добрый двадцатый век. |
||||||
|
|
|||||
|
|
|||||
|
Томас Лиготти - культовый андерграундовый хоррор автор, долгое время остававшийся анонимны, а потом в нескольких интервью признавшийся, что он слегка неуютно чувствует себя в обществе (спасибо, капитан). В том же интервью Лиготти говорит, что не считает себя нигилистом - но это примерно как если бы Гитлер утверждал, что любит евреев. Такой писатель как Лиготти, конечно, напрашивался: он рос себе и рос на Лавкрафтах, По, Мейченах и прочих любимых нами декадентах, и вот вырос и закатал их всех - если не по писательскому мастерству, то по мрачности уж точно. Лучи света, меланхолия, красивые пейзажи - это все для сосунков, рассказы Лиготти (ну по крайней мере те, которые я читал) - это бесконечная поездка по таким подземельям человечества, из которых уже не выбраться. Самое пугающее в нем то, что мистики в этих рассказах по минимуму, весь ужас - изнутри человека. В "Этой тени, этой тьме" отлично раскладывается метод Лиготти - разрушительно-нигилистское мировоззрение или прозрение как ядро и основное пугало рассказа, конченые неудачники, кое-как сводящие концы с концами в качестве основных героев и обрамление из уродливой, блеклой, сайлент хилловой практически реальности; язык - более или менее формальный и объективный, со вставками классических декадентских оборотов ("скопление бездн"); много хорошо раотающего дроуна (привет роб-грийе) В главной дисциплине своего жанра - метафизике - Лиготти большой умелец. Его нигилистические прозрения вполне тянут на сложившиеся философские системы, в них очень не хочется, но трудно не верить. Вообще это пожалуй можно сказать про все его творчество - это что-то уродливое, больное, что-то, про что совсем не хочется знать, но к чему неизбежно возвращаешься, наслаждаясь грязью. |
||||||
|
|
|||||
|
На обороте книги все исписано откликами американских рецензентов - все говорят "shocking", все говорят, что саспенс и вздыбленные волосы гарантированы, что, мол, сплошной contradiction. При том, что вся необходимая палитра эпатажного современного писателя - наркотики, уроды, насилие - и экшн-сцены тарантиновского размаха здесь представлены в полной мере, искать за ними shock value (шишков прости не знаю как перевести) - гиблое дело. Поглощение веществ, описание уродов и нанесение увечий здесь проходит через мутное стекло семейного фотоальбома, саспенс тонет в колыбельном ритме дедушкиной истории, про карликов-горбунов и лоботомию читаешь как про школьные воспоминания какого-нибудь французского мальчика. У нас не издававшаяся и, кажется, даже не переводившаяся Geek Love в Америке породила небольшой культ (главное выражение которого - великая песня Bang Bang Machine (http://www.youtube.com/watch?v=dzD5e3lQKhg), благодаря которой я эту книгу и прочитал). И в общем понятно, почему: с одной стороны - иксерский едкий и разочарованный взгляд на мир, клонящийся к закату, с другой - отсутствие главных иксерских пороков - эпатажа, провокационности, нигилизма, бесчеловечности etc. Сказки для тех, кто уже не верит крикам о добре и всеобщей любви, но и еще не готов лежать на полу в грязной ванной, снюхивая кокаин с зеркала. Geek Love - это в первую очередь семейная сага. Все, что вам снилось, когда вы от скуки засыпали над "100 лет одиночества" здесь цветет и веселится - карнавальная семья уродов, гордящихся своими уродствами, путешествует по Америке, постепенно преобразуясь в бродячий культ. Очевидно прописанные в стране гротеска, персонажи здесь скорее не басенные чурбаны, а идеально выточенные мифологические фрески - каждый из них сложен и красив, логичен в своем уродстве и своей судьбе. А сама книга - это и есть карнавальный фургон для уродов, который знай себе катится по всей жизни, и то и дело показывает через свои окна такие кусочки правды, от которых хочется плакать. Или, говоря словами рассказчицы (горбатой карлицы-альбиноса): i sat there holding in everything, clenching my ass and my cunt and my jaw and my eyes and praying the broadcast prayer of the godless: "Please, please, no, please". |
||||||
|
|
|||||
|
Первая часть словно "Please Kill Me" от русской литературы, и даже эффект схожий - сразу хочется много-много читать тех, о ком Довлатов пишет. А вот хочется ли больше читать самого Довлатова - не знаю. В принципе, все за что Довлатова обычно хвалят тут есть - и способность описывать быт, и байки чудесные, и подкупающая честность. Но из всех перечисленных Довлатовым писателей-вдохновителей его сильно подводит Хемингуэй - и чрезмерная простота, и нарочито мужицкая сухость, и рубленость слога - все это оттуда, и Довлатову, как мне кажется, совсем не идет. |
||||||
|
|
|||||
|
От русской литературы, конечно, стоило такого ожидать, но все равно обидно, что чуть ли не лучший русский писатель (с точки зрения языка), обладающий идеальным чувством слова, практически по-прустовски ощущающий красоту мира был вынужден весь свой талант применять к средству от потливости ног и поездным мутантам. И дело совсем не в морали или здоровом образе жизни - каждый пусть живет как хочет - а в том, что Ерофеев несколько заперт в этой эстетике. То и дело алкоголическое пересиливает литературное, похмельное - человеческое. Ну и страшно подумать, какой процент людей любит Веничку за бухло, а не за красоту. |
||||||
|
|
|||||
|
Все коэновское творчество, как музыкальное, так и литературное, - это такой колоссальный маятник, качающийся между святостью и блядством. Ну-ка, кто скажет, Chelsea Hotel #2 она про миньеты в грязных отелях с уродливыми телками или про свободу и божественную поэзию в музыке? В "Любимой игре", в отличие от "Прекрасных неудачников", к счастью больше святости, чем блядства. Стоит убрать девочек из кадра и из Коэна начинают сыпаться духоспасительные истории про дружбу, про Монреаль, про еврейскую общину, про детей. Иногда получается даже с девочками - например начало любви к Шелл, там просто задыхаться на каждой странице начинаешь, от того сколько нежности и красоты он вкладывает в каждый взгляд и каждое слово. От того еще обиднее, когда опять включается Коэн-жиголо, Коэн-необъяснимые-поступки-с-мотивациями-тринадцатилетней-истерички. Из объективных достоинств - дословно отпечатанное сознание, как будто бы он со всей силы стукнулся головой об бумагу и на ней все-все, что есть внутри, запечатлелось. Я вот сейчас смотрю его фотографии и видео и четко расшифровываю все выражения лица, вспоминаю песни, и кажется, идеально понимаю, какая цепочка мыслей к каждой из них привела. P.S. До того как начались главы в лагере я думал подарить эту книгу маме на новый год, как объясняющую многие вещи и дающую некоторый ключ к пониманию. После лагерных глав приходится дарить "Кентавра" Апдайка. |
||||||
|
|
|||||
|
Наконец-то ты нашлась, самая глупая книга на свете! Современный Киреевский, которого по справедливости много добавлено на лайвлиб, написал такие книги как "Рыба и раки в домашнем пруду", "Пошив меховых изделий" и "Дачная коптильня", и я подозреваю, что в них и то больше ума. Нужно обладать великой силой воли, чтобы сотни страниц подряд дронировать мысль о том, что изба - венец творения, призванный спасти несчастную Европу от гниения.
|
||||||
|
|
|||||
|
Да, я сильно ошибался, что не ценил в Оскаре невероятно талантливого ювелира. То есть он конечно страшный пустомеля и претенциозная задница, но как только почитаешь на языке, сразу все вопросы отпадают - настолько славно все сработано и блестит-переливается. "The Importance of Being Earnest" - брошь-бабочка, построенная на многочисленных симметриях и дуальностях: сначала пересечение "earnest" и "Ernest", потом два мужчины и две женщины, а дальше одно с другим сплавляется само собой. Внутри идеальной структуры рассыпаны драгоценные диалоги и афоризмы про кексы, общество и женщин. |
||||||
|
|
|||||
|
Очень много ума, при этом совсем не раздражающего: льющийся на тебя с небес поток идеально выстроенной мудрости, которому совершенно бесполезно сопротивляться. Вещи объясняются, телеги гонятся, и даже не чувствуешь себя лягушкой, как обычно бывает при чтении психологических книг.
|
||||||
|
|
|||||
|
При том что политическая несостоятельность анархизма из этой книги становится как нельзя более ясной, анархизм как философию, как идеал, который можно держать перед глазами и стараться достигнуть его, она только утверждает. Эмма, как мне кажется, и сама это понимает: о конкретных путях достижения анархизма говорит мало и вяло, о том, как важно выращивать в себе внутреннюю свободу и понимать гниль большинства элементов общества - так пламенно, что хоть на баррикады лезь. И это очень правильный подход: в самом деле, стрелять в животы и размахивать плакатами на площадях - развлечение для беспокойной молодежи, и в наше время, когда, кажется, почти все перенеслось из реального - в иллюзорное, из большого - в маленькое, из статистического - в личное, становится особенно понятно, что главная свобода и революция - внутри. |
||||||
|
|
|||||
|
Удивительно, но Брехту похоже и правда удалось заточить морализаторскую драматургию так, чтобы она не вызывала скуки и отвращения как, не знаю, у Расина и Мольера, например. И сама мораль и способ ее подачи у Брехта куда интереснее, острее и многограннее, благодаря чему послание пьесы воспринимается как релевантное современной жизни, а не как абстрактный вывод из жизни париков. Ну и еще хорошее от самого Брехта: "Когда я писал, мне представлялось, что со сцен нескольких больших городов прозвучит предупреждение драматурга, предупреждение о том, что кто хочет завтракать с чертом, должен запастись длинной ложкой. Может быть, я проявил при этом наивность, но я не считаю, что быть наивным стыдно. Спектакли, о которых я мечтал, не состоялись. Писатели не могут писать с такой быстротой, с какой правительства развязывают войны: ведь чтобы сочинять, надо думать." |
||||||
|
|
|||||
|
Канал Дискавери. Удивительные приключения Беара Гриллса продолжаются - теперь он рассказывает нам о том, как выжить в советском лагере. Эй, Беар, почему ты говоришь на таком странном языке? Откуда у тебя мысли про советскую власть? Беар? |
||||||
|
|
|||||
|
Не слишком хорошо написанная пост-чеховщина, выезжающая в основном за счет уже хорошо усвоенных формул - быт убивает человека, время пожирает все, общий удел - молчаливые драмы за обеденными столами и синяки под глазами. В принципе, про такие вещи читать никогда не вредно, но трифоновская проза слишком "тахта" и слишком "наташка", слишком пахнет солеными огурцами и слишком не поднимает носа выше конфорки. |
||||||
|
|
|||||
|
Мне удалось со скрипом дотянуть только до сборника "Подорожник", да и то считаю себя за это сильным духом. При этом ранние, акмеистские, стихи шли довольно хорошо - все это дворянско-дачное эмо с осами, старыми чердаками и "я сошла с ума, о мальчик странный" мне вполне понятно, и в русской поэзии с ее вечно серьезными щами и челнами смотрится свежо и оживляюще. Правда, когда это повторяется по кругу на протяжении сотен стихов с одинаковой формой, тематикой, набором слов и метафорами, ощущение выветривается. Совсем хорошее стихотворение есть одно, и оно конечно же про море - http://ahmatova.niv.ru/ahmatova/stihi/u-samogo-morya.htm |
||||||
|
|
|||||
|
Почти то же самое, что и "Ластики", только уже совсем зло. Если Уоллес в "Ластиках" скорее в чистилище и концовку можно даже расценить как избавление, то Матиас в "Наблюдателе" совершенно точно заперт в аду, обреченный бесконечно бродить по замкнутому кругу своих кошмаров. Отсюда еще больший градус паранойи, совсем уж страшное окружение (обед с мертвым моряком вообще пиздец что такое - как пять кошмаров за одну ночь посмотреть) и душная безысходность. Читается тоже тяжелее - "Ластиков" хватило на три дня, "Наблюдатель" тянулся всю неделю, и под конец уже было не совсем понятно - так плохо от того, что читаешь его, или плохо само по себе, а за роман цепляешься как за последнюю соломинку. |
||||||