У Леонида Андреева в "семи повешенных" сильно лучше. У Сартра чересчур схематичное и с квн-ом в конце.

ОБЭРИУ at it's finest - короткая поэма, в которой простыми рифмами, странной игрой слов и практически школьными шутками дотла сжигается мироздание и воздвигается на царство один единственный принцип: "Горит бессмыслицы звезда - она одна без дна". То, что сознанием настолько просто ворочают при помощи слов должно быть незаконно. Что при помощи них же, не уходя далеко за рамки рифмы "лес-бес" и скупого молотящего ритма, можно вот так подорвать все - тоже. После прочтения этой поэмы приличному человеку остается только заползти под кровать и сидеть там, пока мир не закончится - "дормир, носов, дормир".

Все смеялись надо мной, когда я говорил, что сам, без какого-либо принуждения со стороны образовательных учреждений, хочу читать Диккенса, а я защищал его, потому что помнил, что "Домби и сын" хорошая книга. I stand corrected - читать "Оливера Твиста" можно единственно ради заполнения пробелов в образовании.

Возможно, все дело в сознании нового человека - ему (ну ок, мне), лежащему под обломками многовековой культуры, живущему во времена умершей морали, истины и человечности, читающему запутанные лабиринты Кафки и Виана легко, как утреннюю газету, так вот, ему уже никак не удастся воспринимать Диккенсовский крестовый поход в защиту бедных всерьез. Идиотская наивная ирония, сарказм для пятилетних, поверхностные глиняные персонажи (в особенности сам Оливер, бесконечно ревущий идеально правильный ангелок). По сюжету еще более или менее можно скользить, но в его основе изначально лежит порочный двигатель - ведь уже после первой трети понятно, что ничего нового кроме страданий Оливера от очередных несправедливостей общества в книге не будет.

Все мы учились в университетах и читали много книг, все мы понимаем, как это должно работать - реализм повествования помещает читателя в его собственную среду, простота и наивность должны максимально эффективно заставить его почувствовать сострадание к униженным и гнев против угнетающих - в результате общество становится добрее, умнее и сильнее. Но не видеть сейчас какая это пустословная пасторальная нудятина невозможно. Сейчас непонятно, как можно сочувствовать марионеточному Оливеру, как можно хоть о чем-то задумываться, читая настолько прямолинейный и беззубый текст. Я сломался где-то на трети и планирую вернуться обратно в старый добрый двадцатый век.

Томас Лиготти - культовый андерграундовый хоррор автор, долгое время остававшийся анонимны, а потом в нескольких интервью признавшийся, что он слегка неуютно чувствует себя в обществе (спасибо, капитан). В том же интервью Лиготти говорит, что не считает себя нигилистом - но это примерно как если бы Гитлер утверждал, что любит евреев.

Такой писатель как Лиготти, конечно, напрашивался: он рос себе и рос на Лавкрафтах, По, Мейченах и прочих любимых нами декадентах, и вот вырос и закатал их всех - если не по писательскому мастерству, то по мрачности уж точно. Лучи света, меланхолия, красивые пейзажи - это все для сосунков, рассказы Лиготти (ну по крайней мере те, которые я читал) - это бесконечная поездка по таким подземельям человечества, из которых уже не выбраться. Самое пугающее в нем то, что мистики в этих рассказах по минимуму, весь ужас - изнутри человека.

В "Этой тени, этой тьме" отлично раскладывается метод Лиготти - разрушительно-нигилистское мировоззрение или прозрение как ядро и основное пугало рассказа, конченые неудачники, кое-как сводящие концы с концами в качестве основных героев и обрамление из уродливой, блеклой, сайлент хилловой практически реальности; язык - более или менее формальный и объективный, со вставками классических декадентских оборотов ("скопление бездн"); много хорошо раотающего дроуна (привет роб-грийе)

В главной дисциплине своего жанра - метафизике - Лиготти большой умелец. Его нигилистические прозрения вполне тянут на сложившиеся философские системы, в них очень не хочется, но трудно не верить. Вообще это пожалуй можно сказать про все его творчество - это что-то уродливое, больное, что-то, про что совсем не хочется знать, но к чему неизбежно возвращаешься, наслаждаясь грязью.

На обороте книги все исписано откликами американских рецензентов - все говорят "shocking", все говорят, что саспенс и вздыбленные волосы гарантированы, что, мол, сплошной contradiction. При том, что вся необходимая палитра эпатажного современного писателя - наркотики, уроды, насилие - и экшн-сцены тарантиновского размаха здесь представлены в полной мере, искать за ними shock value (шишков прости не знаю как перевести) - гиблое дело. Поглощение веществ, описание уродов и нанесение увечий здесь проходит через мутное стекло семейного фотоальбома, саспенс тонет в колыбельном ритме дедушкиной истории, про карликов-горбунов и лоботомию читаешь как про школьные воспоминания какого-нибудь французского мальчика.

У нас не издававшаяся и, кажется, даже не переводившаяся Geek Love в Америке породила небольшой культ (главное выражение которого - великая песня Bang Bang Machine (http://www.youtube.com/watch?v=dzD5e3lQKhg), благодаря которой я эту книгу и прочитал). И в общем понятно, почему: с одной стороны - иксерский едкий и разочарованный взгляд на мир, клонящийся к закату, с другой - отсутствие главных иксерских пороков - эпатажа, провокационности, нигилизма, бесчеловечности etc. Сказки для тех, кто уже не верит крикам о добре и всеобщей любви, но и еще не готов лежать на полу в грязной ванной, снюхивая кокаин с зеркала.

Geek Love - это в первую очередь семейная сага. Все, что вам снилось, когда вы от скуки засыпали над "100 лет одиночества" здесь цветет и веселится - карнавальная семья уродов, гордящихся своими уродствами, путешествует по Америке, постепенно преобразуясь в бродячий культ. Очевидно прописанные в стране гротеска, персонажи здесь скорее не басенные чурбаны, а идеально выточенные мифологические фрески - каждый из них сложен и красив, логичен в своем уродстве и своей судьбе. А сама книга - это и есть карнавальный фургон для уродов, который знай себе катится по всей жизни, и то и дело показывает через свои окна такие кусочки правды, от которых хочется плакать. Или, говоря словами рассказчицы (горбатой карлицы-альбиноса): i sat there holding in everything, clenching my ass and my cunt and my jaw and my eyes and praying the broadcast prayer of the godless: "Please, please, no, please".

Первая часть словно "Please Kill Me" от русской литературы, и даже эффект схожий - сразу хочется много-много читать тех, о ком Довлатов пишет. А вот хочется ли больше читать самого Довлатова - не знаю. В принципе, все за что Довлатова обычно хвалят тут есть - и способность описывать быт, и байки чудесные, и подкупающая честность. Но из всех перечисленных Довлатовым писателей-вдохновителей его сильно подводит Хемингуэй - и чрезмерная простота, и нарочито мужицкая сухость, и рубленость слога - все это оттуда, и Довлатову, как мне кажется, совсем не идет.

От русской литературы, конечно, стоило такого ожидать, но все равно обидно, что чуть ли не лучший русский писатель (с точки зрения языка), обладающий идеальным чувством слова, практически по-прустовски ощущающий красоту мира был вынужден весь свой талант применять к средству от потливости ног и поездным мутантам. И дело совсем не в морали или здоровом образе жизни - каждый пусть живет как хочет - а в том, что Ерофеев несколько заперт в этой эстетике. То и дело алкоголическое пересиливает литературное, похмельное - человеческое. Ну и страшно подумать, какой процент людей любит Веничку за бухло, а не за красоту.

Все коэновское творчество, как музыкальное, так и литературное, - это такой колоссальный маятник, качающийся между святостью и блядством. Ну-ка, кто скажет, Chelsea Hotel #2 она про миньеты в грязных отелях с уродливыми телками или про свободу и божественную поэзию в музыке?

В "Любимой игре", в отличие от "Прекрасных неудачников", к счастью больше святости, чем блядства. Стоит убрать девочек из кадра и из Коэна начинают сыпаться духоспасительные истории про дружбу, про Монреаль, про еврейскую общину, про детей. Иногда получается даже с девочками - например начало любви к Шелл, там просто задыхаться на каждой странице начинаешь, от того сколько нежности и красоты он вкладывает в каждый взгляд и каждое слово. От того еще обиднее, когда опять включается Коэн-жиголо, Коэн-необъяснимые-поступки-с-мотивациями-тринадцатилетней-истерички.

Из объективных достоинств - дословно отпечатанное сознание, как будто бы он со всей силы стукнулся головой об бумагу и на ней все-все, что есть внутри, запечатлелось. Я вот сейчас смотрю его фотографии и видео и четко расшифровываю все выражения лица, вспоминаю песни, и кажется, идеально понимаю, какая цепочка мыслей к каждой из них привела.

P.S. До того как начались главы в лагере я думал подарить эту книгу маме на новый год, как объясняющую многие вещи и дающую некоторый ключ к пониманию. После лагерных глав приходится дарить "Кентавра" Апдайка.

Да, я сильно ошибался, что не ценил в Оскаре невероятно талантливого ювелира. То есть он конечно страшный пустомеля и претенциозная задница, но как только почитаешь на языке, сразу все вопросы отпадают - настолько славно все сработано и блестит-переливается. "The Importance of Being Earnest" - брошь-бабочка, построенная на многочисленных симметриях и дуальностях: сначала пересечение "earnest" и "Ernest", потом два мужчины и две женщины, а дальше одно с другим сплавляется само собой. Внутри идеальной структуры рассыпаны драгоценные диалоги и афоризмы про кексы, общество и женщин.

При том что политическая несостоятельность анархизма из этой книги становится как нельзя более ясной, анархизм как философию, как идеал, который можно держать перед глазами и стараться достигнуть его, она только утверждает. Эмма, как мне кажется, и сама это понимает: о конкретных путях достижения анархизма говорит мало и вяло, о том, как важно выращивать в себе внутреннюю свободу и понимать гниль большинства элементов общества - так пламенно, что хоть на баррикады лезь. И это очень правильный подход: в самом деле, стрелять в животы и размахивать плакатами на площадях - развлечение для беспокойной молодежи, и в наше время, когда, кажется, почти все перенеслось из реального - в иллюзорное, из большого - в маленькое, из статистического - в личное, становится особенно понятно, что главная свобода и революция - внутри.

Удивительно, но Брехту похоже и правда удалось заточить морализаторскую драматургию так, чтобы она не вызывала скуки и отвращения как, не знаю, у Расина и Мольера, например. И сама мораль и способ ее подачи у Брехта куда интереснее, острее и многограннее, благодаря чему послание пьесы воспринимается как релевантное современной жизни, а не как абстрактный вывод из жизни париков.

Ну и еще хорошее от самого Брехта:

"Когда я писал, мне представлялось, что со сцен нескольких больших городов прозвучит предупреждение драматурга, предупреждение о том, что кто хочет завтракать с чертом, должен запастись длинной ложкой. Может быть, я проявил при этом наивность, но я не считаю, что быть наивным стыдно. Спектакли, о которых я мечтал, не состоялись. Писатели не могут писать с такой быстротой, с какой правительства развязывают войны: ведь чтобы сочинять, надо думать."

Канал Дискавери. Удивительные приключения Беара Гриллса продолжаются - теперь он рассказывает нам о том, как выжить в советском лагере. Эй, Беар, почему ты говоришь на таком странном языке? Откуда у тебя мысли про советскую власть? Беар?

Не слишком хорошо написанная пост-чеховщина, выезжающая в основном за счет уже хорошо усвоенных формул - быт убивает человека, время пожирает все, общий удел - молчаливые драмы за обеденными столами и синяки под глазами. В принципе, про такие вещи читать никогда не вредно, но трифоновская проза слишком "тахта" и слишком "наташка", слишком пахнет солеными огурцами и слишком не поднимает носа выше конфорки.

Мне удалось со скрипом дотянуть только до сборника "Подорожник", да и то считаю себя за это сильным духом. При этом ранние, акмеистские, стихи шли довольно хорошо - все это дворянско-дачное эмо с осами, старыми чердаками и "я сошла с ума, о мальчик странный" мне вполне понятно, и в русской поэзии с ее вечно серьезными щами и челнами смотрится свежо и оживляюще. Правда, когда это повторяется по кругу на протяжении сотен стихов с одинаковой формой, тематикой, набором слов и метафорами, ощущение выветривается.

Совсем хорошее стихотворение есть одно, и оно конечно же про море - http://ahmatova.niv.ru/ahmatova/stihi/u-samogo-morya.htm

Почти то же самое, что и "Ластики", только уже совсем зло. Если Уоллес в "Ластиках" скорее в чистилище и концовку можно даже расценить как избавление, то Матиас в "Наблюдателе" совершенно точно заперт в аду, обреченный бесконечно бродить по замкнутому кругу своих кошмаров. Отсюда еще больший градус паранойи, совсем уж страшное окружение (обед с мертвым моряком вообще пиздец что такое - как пять кошмаров за одну ночь посмотреть) и душная безысходность. Читается тоже тяжелее - "Ластиков" хватило на три дня, "Наблюдатель" тянулся всю неделю, и под конец уже было не совсем понятно - так плохо от того, что читаешь его, или плохо само по себе, а за роман цепляешься как за последнюю соломинку.