На обороте книги все исписано откликами американских рецензентов - все говорят "shocking", все говорят, что саспенс и вздыбленные волосы гарантированы, что, мол, сплошной contradiction. При том, что вся необходимая палитра эпатажного современного писателя - наркотики, уроды, насилие - и экшн-сцены тарантиновского размаха здесь представлены в полной мере, искать за ними shock value (шишков прости не знаю как перевести) - гиблое дело. Поглощение веществ, описание уродов и нанесение увечий здесь проходит через мутное стекло семейного фотоальбома, саспенс тонет в колыбельном ритме дедушкиной истории, про карликов-горбунов и лоботомию читаешь как про школьные воспоминания какого-нибудь французского мальчика.

У нас не издававшаяся и, кажется, даже не переводившаяся Geek Love в Америке породила небольшой культ (главное выражение которого - великая песня Bang Bang Machine (http://www.youtube.com/watch?v=dzD5e3lQKhg), благодаря которой я эту книгу и прочитал). И в общем понятно, почему: с одной стороны - иксерский едкий и разочарованный взгляд на мир, клонящийся к закату, с другой - отсутствие главных иксерских пороков - эпатажа, провокационности, нигилизма, бесчеловечности etc. Сказки для тех, кто уже не верит крикам о добре и всеобщей любви, но и еще не готов лежать на полу в грязной ванной, снюхивая кокаин с зеркала.

Geek Love - это в первую очередь семейная сага. Все, что вам снилось, когда вы от скуки засыпали над "100 лет одиночества" здесь цветет и веселится - карнавальная семья уродов, гордящихся своими уродствами, путешествует по Америке, постепенно преобразуясь в бродячий культ. Очевидно прописанные в стране гротеска, персонажи здесь скорее не басенные чурбаны, а идеально выточенные мифологические фрески - каждый из них сложен и красив, логичен в своем уродстве и своей судьбе. А сама книга - это и есть карнавальный фургон для уродов, который знай себе катится по всей жизни, и то и дело показывает через свои окна такие кусочки правды, от которых хочется плакать. Или, говоря словами рассказчицы (горбатой карлицы-альбиноса): i sat there holding in everything, clenching my ass and my cunt and my jaw and my eyes and praying the broadcast prayer of the godless: "Please, please, no, please".

Первая часть словно "Please Kill Me" от русской литературы, и даже эффект схожий - сразу хочется много-много читать тех, о ком Довлатов пишет. А вот хочется ли больше читать самого Довлатова - не знаю. В принципе, все за что Довлатова обычно хвалят тут есть - и способность описывать быт, и байки чудесные, и подкупающая честность. Но из всех перечисленных Довлатовым писателей-вдохновителей его сильно подводит Хемингуэй - и чрезмерная простота, и нарочито мужицкая сухость, и рубленость слога - все это оттуда, и Довлатову, как мне кажется, совсем не идет.

От русской литературы, конечно, стоило такого ожидать, но все равно обидно, что чуть ли не лучший русский писатель (с точки зрения языка), обладающий идеальным чувством слова, практически по-прустовски ощущающий красоту мира был вынужден весь свой талант применять к средству от потливости ног и поездным мутантам. И дело совсем не в морали или здоровом образе жизни - каждый пусть живет как хочет - а в том, что Ерофеев несколько заперт в этой эстетике. То и дело алкоголическое пересиливает литературное, похмельное - человеческое. Ну и страшно подумать, какой процент людей любит Веничку за бухло, а не за красоту.

Все коэновское творчество, как музыкальное, так и литературное, - это такой колоссальный маятник, качающийся между святостью и блядством. Ну-ка, кто скажет, Chelsea Hotel #2 она про миньеты в грязных отелях с уродливыми телками или про свободу и божественную поэзию в музыке?

В "Любимой игре", в отличие от "Прекрасных неудачников", к счастью больше святости, чем блядства. Стоит убрать девочек из кадра и из Коэна начинают сыпаться духоспасительные истории про дружбу, про Монреаль, про еврейскую общину, про детей. Иногда получается даже с девочками - например начало любви к Шелл, там просто задыхаться на каждой странице начинаешь, от того сколько нежности и красоты он вкладывает в каждый взгляд и каждое слово. От того еще обиднее, когда опять включается Коэн-жиголо, Коэн-необъяснимые-поступки-с-мотивациями-тринадцатилетней-истерички.

Из объективных достоинств - дословно отпечатанное сознание, как будто бы он со всей силы стукнулся головой об бумагу и на ней все-все, что есть внутри, запечатлелось. Я вот сейчас смотрю его фотографии и видео и четко расшифровываю все выражения лица, вспоминаю песни, и кажется, идеально понимаю, какая цепочка мыслей к каждой из них привела.

P.S. До того как начались главы в лагере я думал подарить эту книгу маме на новый год, как объясняющую многие вещи и дающую некоторый ключ к пониманию. После лагерных глав приходится дарить "Кентавра" Апдайка.

Да, я сильно ошибался, что не ценил в Оскаре невероятно талантливого ювелира. То есть он конечно страшный пустомеля и претенциозная задница, но как только почитаешь на языке, сразу все вопросы отпадают - настолько славно все сработано и блестит-переливается. "The Importance of Being Earnest" - брошь-бабочка, построенная на многочисленных симметриях и дуальностях: сначала пересечение "earnest" и "Ernest", потом два мужчины и две женщины, а дальше одно с другим сплавляется само собой. Внутри идеальной структуры рассыпаны драгоценные диалоги и афоризмы про кексы, общество и женщин.

При том что политическая несостоятельность анархизма из этой книги становится как нельзя более ясной, анархизм как философию, как идеал, который можно держать перед глазами и стараться достигнуть его, она только утверждает. Эмма, как мне кажется, и сама это понимает: о конкретных путях достижения анархизма говорит мало и вяло, о том, как важно выращивать в себе внутреннюю свободу и понимать гниль большинства элементов общества - так пламенно, что хоть на баррикады лезь. И это очень правильный подход: в самом деле, стрелять в животы и размахивать плакатами на площадях - развлечение для беспокойной молодежи, и в наше время, когда, кажется, почти все перенеслось из реального - в иллюзорное, из большого - в маленькое, из статистического - в личное, становится особенно понятно, что главная свобода и революция - внутри.

Удивительно, но Брехту похоже и правда удалось заточить морализаторскую драматургию так, чтобы она не вызывала скуки и отвращения как, не знаю, у Расина и Мольера, например. И сама мораль и способ ее подачи у Брехта куда интереснее, острее и многограннее, благодаря чему послание пьесы воспринимается как релевантное современной жизни, а не как абстрактный вывод из жизни париков.

Ну и еще хорошее от самого Брехта:

"Когда я писал, мне представлялось, что со сцен нескольких больших городов прозвучит предупреждение драматурга, предупреждение о том, что кто хочет завтракать с чертом, должен запастись длинной ложкой. Может быть, я проявил при этом наивность, но я не считаю, что быть наивным стыдно. Спектакли, о которых я мечтал, не состоялись. Писатели не могут писать с такой быстротой, с какой правительства развязывают войны: ведь чтобы сочинять, надо думать."

Канал Дискавери. Удивительные приключения Беара Гриллса продолжаются - теперь он рассказывает нам о том, как выжить в советском лагере. Эй, Беар, почему ты говоришь на таком странном языке? Откуда у тебя мысли про советскую власть? Беар?

Не слишком хорошо написанная пост-чеховщина, выезжающая в основном за счет уже хорошо усвоенных формул - быт убивает человека, время пожирает все, общий удел - молчаливые драмы за обеденными столами и синяки под глазами. В принципе, про такие вещи читать никогда не вредно, но трифоновская проза слишком "тахта" и слишком "наташка", слишком пахнет солеными огурцами и слишком не поднимает носа выше конфорки.

Мне удалось со скрипом дотянуть только до сборника "Подорожник", да и то считаю себя за это сильным духом. При этом ранние, акмеистские, стихи шли довольно хорошо - все это дворянско-дачное эмо с осами, старыми чердаками и "я сошла с ума, о мальчик странный" мне вполне понятно, и в русской поэзии с ее вечно серьезными щами и челнами смотрится свежо и оживляюще. Правда, когда это повторяется по кругу на протяжении сотен стихов с одинаковой формой, тематикой, набором слов и метафорами, ощущение выветривается.

Совсем хорошее стихотворение есть одно, и оно конечно же про море - http://ahmatova.niv.ru/ahmatova/stihi/u-samogo-morya.htm

Почти то же самое, что и "Ластики", только уже совсем зло. Если Уоллес в "Ластиках" скорее в чистилище и концовку можно даже расценить как избавление, то Матиас в "Наблюдателе" совершенно точно заперт в аду, обреченный бесконечно бродить по замкнутому кругу своих кошмаров. Отсюда еще больший градус паранойи, совсем уж страшное окружение (обед с мертвым моряком вообще пиздец что такое - как пять кошмаров за одну ночь посмотреть) и душная безысходность. Читается тоже тяжелее - "Ластиков" хватило на три дня, "Наблюдатель" тянулся всю неделю, и под конец уже было не совсем понятно - так плохо от того, что читаешь его, или плохо само по себе, а за роман цепляешься как за последнюю соломинку.

Мне кажется, если бы я вдруг понял как работают часы, то я бы сошел с ума. Или компьютеры - и того хуже. Идеальные механизмы, где каждая деталь служит своей цели, где тысяча микрособытий складывается в искусственно созданную гармонию, просто не могут быть придуманы человеком. И тем не менее. "Ластики" - такой механизм от литературы. По сути заурядный шпионский детектив, по форме этот роман - торжество искусства, его кристально чистая победа: всего лишь меняя ракурс и хитро жонглируя словами Роб-Грийе превращает трехгрошевый сюжет и таких же персонажей в гениальное произведение.

Внутренний механизм "Ластиков" напоминает хитроумные ловушки из "Тома и Джерри" - боулинговый шар катится, задевает зонт, зонт раскрывается, и срабатывают ножницы, они перерезают веревку и наковальня падает на голову коту. Правда здесь - на самом деле с летальным исходом. Расставляя свою безупречную ловушку, Роб-Грийе беспощадно водит читающего по лабиринтам - лабиринтам ложных представлений, сомнений, обманов и иллюзий - каждую вторую сцену камера переснимает прямо на глазах зрителей по нескольку раз, детали оказываются связаны магической паутиной, а неизбежность того, что стрела из арбалета будет выпущена и достигнет цели, все очевидней.

"Ластики" - это безусловно роман атмосферы, почти что физического ощущения - от многостраничных блужданий Уоллеса по одним и тем же улицам начинает укачивать, от бесконечной смены перспектив и реальностей в голову закрадываются пугающие сомнения в собственной действительности. Немного неприятное впечатление, что эта книга - пост-модернистское ни о чем, игра ради игры, довольно быстро отступает: в конце концов, мало кому еще удавалось настолько удачно передать все безумие современной жизни. Хаос и иллюзорность в каждом движении, модели поведения, заменяющие человека, разъедающая разум усталость, обрывки воспоминаний о чем-то, чего возможно и не было, и наконец фатальность, благодаря которой выпущенная из дула пуля даже спустя сутки находит свою жертву - вот так мы и живем.

Все-таки книги про разрушительные поколения - это такой беспроигрышный писательский cheap trick. Яркие молодые люди, юзающие много наркотиков, отступающие за пределы общественной морали и не находящие ни по ту, ни по эту сторону никакого смысла есть в любое время, а читать про них почти всегда хотя бы минимально интересно. Ну вот ей богу - хоть сейчас любой наблюдательный, понимающий жизнь и хорошо владеющий словом человек может месяц походить в Солянку и легко напишет с десяток "Информаторов". Благо и там и там Рэй Бены.

Соответственно, чтобы понять, хорош ли писатель, прибегающий к такому проходному маневру, нужно искать, что у него выходит за пределы покленческого. Вот например моя любимая книга "Мерзкая плоть" вроде как про неприкаянную послевоенную молодежь, беспробудно пьющую и живущую в тусовочном безвременье. Если отойти на несколько шагов дальше, выясняется, что книга и про молодежь, конечно, тоже, но на самом деле - про неприютность всех людей, про непобедимую суету жизни и про то как она уничтожает все светлое в этом мире.

Эллис, в общем-то, метит примерно туда же, но он неизмеримо больше на привязи у времени, пространства, класса. Хотя то и дело за его персонажами все-таки проскакивает вечное: невыносимые, ледяне отношения детей и родителей; опустошенные, безмозглые беседы на фоне mtv людей, которые по идее должны быть друг другу ближе всего на свете; усталость от вызовов жизни, невозможность (неспособность?) адекватно реагировать на очередное проявление абсурда (к слову, Эллис слегка палится, когда Рэнди в 8 новелле говорит о римейке "Постороннего" с Мерсо бисексуальным панком и брейк-денсером - "Информаторы" во многом этот римейк и есть).

Еще одна его большая проблема - пожалуй излишне критичный взгляд на вещи. Не побывав в необходимом времени\месте, конечно, трудно судить, но в половине сцен краски кажутся чересчур мрачными. Ну то есть, вот когда мы с моим другом Лешей в Париже в гостинице нажрались в говно, очень громко слушали метал и кидались бутербродами из окна - это очень типичная эллисовская сцена, которую он подал бы как очередной пример изоляции и консюмеристского буйства, а нам на самом деле было дико весело, и мы вполне ощущали связь в этот момент.

Эллис отлично пишет, по ускоренному ухабистому полотну новелл прокатываешься как по маслу, и раздражает разве что частое использование конструкций типа "Бадминтон с Бобом, захожу в магазин и покупаю колу, нюхаю кокаин с приборной доски, пустые глаза". Плюс к этому отличное чувство юмора, элегантное введение мистики в последних новеллах и наверное самые хлесткие описания упоротых людей, что мне доводилось встречать в литературе:

Они оба появляются 20 минут спустя, на мальчике одни шорты, они пожимают друг другу руки. Грэм ковыляет к "поршу", роняет ключи. Сгибается, нашаривает ключи, и с четвертой попытки ему удается их поднять. Он залезает в "порш", хлопает дверцей, сидит, разглядывая собственные колени. Подносит палец ко рту, легонько лижет. Довольный, снова смотрит на колени, убирает что-то в бардачок, отъезжает от красного "феррари" и возвращается в Уилшир

P.S. А людей, которые в книгах переводят названия групп, надо разрубленными подвесить в мешках где-нибудь в домах калифорнийских вампиров.

Очень странная книга. И даже не по задумке автора, а скорее из-за вещей на которых он концентрирует внимание: олени, фашисты, дети, копро-тематика, геральдика, физиология - это прямо скажем не самый стандартный набор интересов, особенно в таком сочетании. Из-за этого всю книгу мечешься между двумя крайностями: то считая, что Турнье на самом деле очень умный, то - что его теории поверхностная софистика, то думая, что он из пост-модернистского зуда натаскал отовсюду чего постранее, то - что он на самом деле одержим этими идеями.

Правда в таланте ему ни в какой из фаз отказать не получается - ну разве что в начале дневников Тиффожа, через которые довольно тяжело пробраться. Но чем дальше, тем лучше - Тиффож из обычного болтуна становится все более демонической фигурой, необычным вселенским зверем, случайно заглянувшим на землю со своими таинственными интересами. Кстати благодаря его девиантной фиксации на вторичных вещах в романе складывается очень приятное ощущение отстраненности от реальности: кругом война (про которую современники и предшественники Турнье пишут тысячи тысяч книг) - Тиффож увлеченно изучает рога оленей; пленных евреев гоняют по всей Германии - Тиффож делает себе матрас из детских волос etc. Ну и конечно вглядываться в суть вещей "Лесной царь" учит очень хорошо.

Кафка в малой и средней форме несколько теряет уничтожающую мощь, зато в полной мере раскрывает свою любовь к притчам и проповедям. Камю, кажется, про "Замок" говорил, что это теология в действии, но по-моему он слегка промахнулся - "Процесс" и "Замок" настолько всеобъемлющие и великолепно спроектированные черные дыры, что приписывать им какое-то единичное значение просто кощунственно. Вот новеллы и рассказы - совсем другое дело. Это и вправду современные притчи, мифы, молитвы, whatever. Это сказки, которые роботы из черной стали будут читать на ночь измученным клеркам будущего, живущим в неприступных обелисках в пост-апокалиптической пустыне. Сказки чрезвычайно запутанные, мрачные, полные паранойи, страха, одиночества - словом, именно такие, которые нужны современному человеку. При этом написанное на очень понятном ему скупом и болезненно точном языке юридических договоров.

Впрочем, не избежал Кафка и чисто проповеднических недостатков - твердые удары зачастую сменяются невнятным бормотанием (гениальное начало "Блюмфельд, старый холостяк" уступает место заунывному разбору конторских дрязг), его афоризмы по большей части нарочито запутанное словоблудие, а периодически все повествование и вовсе превращается в сладостную игру "угадайте, хотел ли я этим всем что-нибудь сказать".

Но все же - you can't fuck with Kafka.

"История одной борьбы" - удушливый, в конец запутанный трип по закоулкам сознания доведенного до безумия клерка. Невероятно грустные главы про самого клерка (одно название "Увеселения, или Доказательство того, что жить невозможно" - это уже абсолютная победа) и бесполезные теософские корчи про толстяка и богомольца (будда, anyone?)

"Превращение" - ужасно простое по форме, high concept практически - ни одного лишнего слова, просто задокументированный случай превращения одного молодого человека в жука. При этом задокументированный настолько достоверно, что кажется будто у Кафки трансформация в насекомых была излюбленным хобби. Ну и плюс каждый, кто скажет, что ни разу в жизни не чувствовал себя Грегором Замзой (в обоих формах, хоть разница между ними и минимальна), - соврет.

"В исправительной колонии" - очень увлекательный эксперимент, "Пила" за миллион лет до "Пилы". И так слабые попытки расшифровать значение новеллы вскоре пали под натиском абсолютно звериного интереса к машине и ее Управителю (Слава, ты прав, это абсолютный Джон Клиз). Хотелось ли Францу прокомментировать современную ему пенитенциарную систему, поговорить о верности своим принципам или же просто заставить читателя чувствовать себя неуютно от того, что ему настолько интересно читать про пытки, не знаю, но думаю, что скорее последнее.

"Блюмфельд, старый холостяк" - ну правда же Ганс Христиан Андерсен для работников Министерства Правды или чего-нибудь такого. Сказка без счастливого конца про то как страшно быть одиноким и про то как время тикает за твоей спиной и под кроватью.