knizhnik прочитал

Для русской культуры Зданевич долгое время оставался фигурой малопонятной: диковинкой, «дикарем», неприветливым и, кажется, случайным гостем. Гостем он был и во Франции, что, однако, не отменяло его активного влияния на дадаистов и дружбы с еще одним «скитальцем» – Пикассо. Даже внутри другой отчизны – футуризма – Ильязд играл и играет особую роль. Когда говорят «Зданевич-футурист», «Зданевич-авангардист», в девяти случаях из десяти прибавляют: «один из самых радикальных». Эта «кромешность» остается за Зданевичем и сейчас, останется до тех пор, пока не изменятся точки отсчета нашей культуры. Может быть, они не изменятся никогда. Может быть, это хорошо. В любом случае, чаемое им забвение суждено было ему именно на родине, которую он ненавидел. Не в Грузии – родине истинной – а в огромной Империи, которая безуспешно претендовала на роль его матери. «Русофобом» Ильязда зовут почти так же часто, как «радикалом».

Из сочетания «радикальный футурист» уберем существительное. Зданевич радикален, а скорее последователен во всем, за что ни возьмется, но футурист ли он? Может быть, дороги на некоторое время совпали – как в случае с Поплавским.

Одним из первых в России Ильязд увлекается идеями Маринетти, опьянен «ветром с запада»; он читает лекцию о башмаке, который у него прекраснее Венеры и т.п. Спустя совсем немного времени Ильязд уже сравнивает историю футуризма с «историей падшего мужчины», которого «прогрессивный паралич доводит до больницы, а там помешательство и отвратительная бесславная смерть». И верно: футуризм медленно подыхает, а Ильязд остается и выступает в роли летописца этого угасания. Традиционно считается, что «Восхищение» (1927) повествует именно о гибели футуризма, хотя о футуризме в романе нет ни слова. Если исходить из положений когда-то чтимого Зданевичем Маринетти, то роман, скорее, противопоставлен им, ибо пронизан замшелой дикостью прошлого, а вовсе не бесчувственным сверканием будущего. Впрочем, мы помним, что футуризм русский вообще был обращен к архаичной дикости «скифства». «Восхищение» – книга не только «пост-футутристическая», но и постсимволистская. Уже первые читатели почуяли эту символичность, полисемантическую многозначность и в то же время несомненную самоценность образов. В письме Ольги Лешковой (ей посвящена драма «Янко круль албанский», о которой – чуть ниже), полученным Ильяздом из Ленинграда, читаем:

«Федора Сологуба, к сожалению, нет в живых, вот к нему первому я пошла бы с Вашим «Восхищением», и он-то уж, конечно, обрадовался бы ему».

Публикуемая впервые, снабженная огромным количеством иллюстраций и подробным комментарием «Философия» написана тремя годами позже на основании ильздовских же «Писем к Моргану Филипсу Прайсу» и решена несколько в ином ключе, хотя, как и «Восхищение», в сильнейшей степени тяготеет к некоей всеохватности. Сначала вообще может показаться, что перед нами книга сугубо автобиографическая. Лишь со временем становится ясно, что каждый из слепых отростков рассказываемой истории метит в какое-то странное, нездешнее пространство. Порой, сталкиваясь со странным сумбуром, столкновением отдельных элементов, ловишь себя на мысли – а окончен ли роман? Посещала ли автора мысль о дальнейшей работе? Скорее всего, нет – ведь Ильязд был Ильяздом.

Мы вольны считать роман всёческим, футуристическим, мистическим, фантастическим, экспериментальным, колоритным «этнографическим», наконец, – все зависит от ограниченности нашего взгляда. При известном допущении можно считать его даже просто авантюрным – тому мешает совсем немногое. Главное – странная, опять-таки почти символическая текучесть, многозначность образов, «узаконенная» множеством имен, носимых иными из персонажей. Так, друг и недруг, покровитель и противник главного героя Ильязда (соотнесенность этого персонажа с Ильяздом реальным – тема для отдельного большого исследования) носит имена Алемдар, Белоусый, Белобрысый, Синейшина, Изедин-бей и Мумтаз-бей. Новое имя возникает в тексте всегда неожиданно, без каких-нибудь предупреждений; в отдельных случаях едва ли не в каждой новой фразе. Персонажей со многими именами в романе несколько, – как правило, всем им свойственна обескураживающая загадочность, кроме неистового и несчастного одержимца Яблочкова, мечтающего водрузить крест над Святой Софией. Этот Яблочков, имеющий своим прототипом реального поэта с трагической судьбой – Владимира Свешникова (Кемецкого) – кажется, виден насквозь. По крайней мере до тех пор, пока не получит новое имя… Что до Айя-Софии – роман именно о ней и о любви к ней, недаром он называется «Философия». Ильязд влюблен в нее как художник, Алемдар – как мусульманин, Яблочков влюблен в будущую православную святыню.

«Философия» – это еще и «разводить философию». Именно этим с упоением занимается каждый из героев, именно таким было черновое название одной из глав романа. У Ильязда это получается хуже других, он весь – вопрос и возражение, он только противоречит, он ничем не одержим, ему не на что опереться; Ильязд «пустоцвет», он беспечен и поверхностен, в чем видит особые свои добродетели. Наверное, именно они и позволяют приводить в движение весь сюжет: всё оживает, как только рядом оказывается Ильязд с неизменным своим любопытством. Временами он почти проклинает эту бесповоротную «оживленность», стремящуюся к чему-то непостижимому – то ли к разрушению храма, то ли к провозглашению его, Ильязда, мессией.

«Он мог прожить еще долгие месяцы на Пера и уехать прочь, даже не попрощавшись с Хаджи-Бабой и прочими, он знал отлично, что был способен на это. Но теперь, когда неожиданно обнаружилось, что сюда ему нет возврата, до чего необходимым, жизненно необходимым оказалось для него это общество…»

Одна из главных проблем книги – вопрос об условности, отвлеченности философствований и спекуляций, имеющих такое влияние на пресловутую «живую жизнь», превращающих их последователей в одержимцев – требует от автора решительных действий. И он дарует тёзке-герою одну из идей группировки «41°» – глобальную, но подчеркнуто ироническую, квази- и анти-философскую, идею «дома на говне». Домом этим является Россия, в чем виноват, конечно же, Тютчев. Его стихи в соединении с матушкой всех авангардов – «merdre!» Папаши Убю – дают возможность для уникальных обобщений.

«Мне наплевать на ваш Царьград со всеми бесплатными приложениями. Тютчев, может быть, и мой учитель, но только с другой стороны… В ваших изречениях вы только Софию нашли, а я слышу: как срусью Польше примириться» – изумительная строчка…»

Неслыханное оскорбление, брошенное Ильяздом Империи и культуре оборачивается ничем. Любви и философии не избежать, они всякий раз стремятся поглотить тебя. Русофил Яблочков с характерной для подобного сорта людей (или идей?) маниакальностью и страстью к самобичеваниям делает из откровений Ильязда неожиданные выводы:

«Здорово сыграно. Чего только не нагородили. Дом на говне. Срусь. Великолепно, правильно. Так и надо, Ильязд… Оплевать ее, Россию, охаять, облаять, втоптать в грязь, чтобы скрыть на самом деле, что вы ее обожаете…»

Но даже и после этого неумолимого противостояния, завершающегося головокружительным кунштюком, в книге, к удивлению Ильязда и читателя, все переменится еще не раз.

Как и в издании в целом. Сразу после «Философии» – романа, который Зданевич написал в тридцатипятилетнем возрасте, будучи, по слову французского исследователя Режиса Гейро «человеком еще молодым, но уже изгнанным из молодости» – нам предстоит столкнуться с еще большими издевательствами и оскорблениями, объектом которых стало самое дорогое из русских сокровищ – язык. Сам Ильязд считал эти тексты, написанные за десять лет до «Философии», своим «холодным и великим прозрением», но читатель нынешний, пожалуй, не усмотрит в них ничего, кроме талантливых проказ, так звонко отозвавшихся в будущем. Эти пять заумных драм из цикла «аслаабличья», созданные в период с 1918 по 1923 годы – первое, что сегодня приходит на ум тем, кто хоть что-то слышал об Ильязде. Все пять воспроизведены в новом издании репринтно. «Янко круль албанский» – первая и самая известная из них – «атпичятана» в количестве ста пяти «игзымпляраф» и посвящена, как известно, трагической судьбе Янко, который в итоге «умираит», после чего разбойники «скрываюца» и «ривут». Но «ни смучяйтись помнити шта вот изык албанскай». Для тех, кто всё же готов смутиться, – именно для них «Восхищение» и «Философия» – книги реорганизующие, а не деструктурирующие стихию языка – предваряют драмы, а не следуют за ними, как того требовала бы простая хронология.

Забавный парадокс, каких много – Ильязд жил и писал долго, много и разно, но в Империи прославился спустя тридцать лет после смерти своими «албанскими аслами», прочитанными по-новому. Должно быть, в этом и состоит философия истинного футуриста: быть больше любого из «-измов», идти дальше, пересилить и пережить их. Расцвести нежданно, но «пустоцветом» быть только для поспешного взгляда.

Нелепо корить книгу за то, что она не открыла для тебя что-то новое. В конце концов, книги пишутся не для этого, если, конечно, это не учебники или инструкции для садоводов. В нашем случае, однако, дело осложняется тем, что книга с названием "История группы "Звуки Му" заведомо обречена была на успех, по крайней мере, пока не распробуют. Такую книгу просто необходимо было придумать, а там уж хоть с чистыми листами тираж выпускать, что, по большому счету, и произошло.

Мамонов навсегда останется "отцом родным", не голосом, но почти инфернальным сквозняком вылизывающим каждую былинку "кошмара русской действительности"; то ли изгоняющим тень черта (красного?), то ли призывающим ее тенью своей руки. Так повелось, так было с самого начала, нам с этим жить, хоть ныне не все так, как в далекие годы: сквозняк стал теплее. Но внутри каждого сидит прекрасное чмо, которое норовит крикнуть: «Танцуй, Петя!» – чтоб стало смешно и страшно. Есть это, есть, не открещивайтесь.

Парадоксально, но при всех своих попаданиях Мамонов у нас сегодняшних один. Видимо, подобные архетипы являются в таком концентрированном виде раз в несколько поколений. Уж будьте уверены – в биографии "Звуков" на слова об уникальности Мамонова и его сологубовой "русскости" вы наткнетесь не раз. Знакомо? Вы думали об этом? Книга убедит в том, что вы не ошиблись.

Впрочем, на этих виражах встряхивает не без приятности. Есть кое-что другое: встречает нас предисловие Гребенщикова, из которого почти очевидным становится, что "Звуки Му" ухандокали пресловутый "совок". А то нам мало героев, что расковыряли левиафана своими гитарами, пробурчали что-то, похожее на "гласность" (или "стань травой") и неизбежно оборотившееся в "глянец". По счастью, до апофеоза подобного все-таки не дошло: сверкающая ижица – фигура Петра Николаевича на обложке – напоминает, что между глянцем и гласностью есть известный зазор.

Должно быть, именно поэтому книга вполне пригодна для чтения в метро и закусывания ее гамбургером. Она похожа на всякую другую нынешнюю книгу "о музыке". Книга из сорта "всех этих" – стремительный профессиональный речитатив, калейдоскоп огней, слишком быстро угасающих в сознании; тотальное говорение, равное безмолвию. Читается убийственно легко, даже там, где скучно, а наиболее скучна книга в той части, что посвящена позднейшей деятельности Мамонова. Единственное настоящее здесь – голос самого Петра Николаевича, рассуждающего об отравленности русского народа кока-колой и Ефреме Сирине. Он по-прежнему умудряется балансировать на грани между издевательским ерничаньем и щемящей пронзительностью, делая это настолько изящно, что высекает не искры уже, но слезы. Речь Мамонова нет-нет да и прерывается фрагментами из разнообразных печатных изданий – от простых заметок до "фирменных эссе". Такое впечатление, что нам вознамерились преподнести целый гербарий этих перлов, единственным оправданием чему может служить лишь то, что такова участь каждого из неравнодушных – судить о жизни беспробудного деревенщика по далеким отголоскам, всякий раз восторгаясь и неодоумевая по поводу очередного собственно мамоновского всплеска, подозревая за ним то ли виртуозное кривлянье, то ли все о нас. Может быть, стоило просто-напросто выпустить сборник этих самых интервью? Получилось бы проще, чище, намного более сердито и живо.

Впрочем, не слишком ли мы увлеклись? Все-таки, получилась вполне "форматная" книга о самом неформатном феномене русской сцены. Книга эта успешно встанет на полке где-то между переизданиями Троицкого и скрижалью о "Ленинграде". Взгляд скользит и скользит по строчкам, ничуть не запинаясь, ни на чем не задерживаясь . Очень занимательно, хоть строчки тотчас же истаивают в памяти. Мамонов пил, Мамонов орал, Мамонов поверил в бога. Что еще? Липницкий плохо играл на басу. В общем, мы знали об этом и раньше, но боже мой, какая легкость. И на том спасибо. Обсосано до косточек.

Тем, кто из этой книги желает почерпнуть какие-то особые сведения о биографии Лотреамона, следует разочароваться. Биографию его можно дать одной строкой: родился в Монтевидео - учился в Тарбе - написал «Песни Мальдорора» - умер - оказался бессмертен. Все прочее, почти все прочее – домыслы и фантазии. Ровно также, как Лотреамон повлиял на литературу века двадцатого, она, эта литература, прежде всего стараниями сюрреалистов, влияла на него, превращая несчастного Изидора в жертву наркотических видений, безумца и революционера. Кем был Дюкасс на самом деле? Он был автором «Песен» - вот в этом можно быть твердо уверенным.

Роман Джереми Рида – мнемоническая фантазия, книга о том, чего не было. Изидор, которого почти не было, обретает здесь, как может показаться, голос, плоть и кровь. Справедливость, казалось бы, восстановлена – человек, поглощенный собственной книгой почти без остатка, воскрешается в книге иной. Тот, чья биография равнялась небытию, мифу (а это часто одно и то же) находит жизнь, мир и трагедию. Но вслед за этим его ждет лишь очередное небытие.

Первое, что бросается в глаза – это книга без смеха. Божественная ирония божественного графа, ирония, пустившая кровь всем упованиям романтизма, ирония, равная по силе раблезианской, не проскальзывает здесь даже солнечным зайчиком. Странный, строгий и печальный юноша, каких нет и никогда не будет – таков новый Изидор. Кривая усмешка канувшего автора «Песен» перечеркивала его строгость и печаль.

Конечно, повторять этот оскал – заведомый проигрыш. И в этом смысле Рид поступает более чем умно. Он плетет жемчужные кружева, запутывает нити своих марионеток, нареченных Изидором, Арлекином, Дамой Червей – кем угодно. За причудливостью узоров – пустота, а марионетки – всего лишь марионетки. Если мы принимаем навязанные правила игры – нас ожидает сладостное растворение в трепете волн, извивах вихрей, томленьи жарких ночей. Беда в том лишь, что на место героя можно поставить кого угодно. Сотрите его лицо, нарисуйте лицо арлекина, саламандры, Арто из другого романа Рида – не все ли равно, в чьих личинах теряться, с кем идти в ничто и меньше, чем ничто?

Хаос, ужас, насилие – изведаны, излюблены Изидором и ведут его к триумфу гибели и бессмертия, на удивление скоротечному. Насколько долгими были вечера в Монтевидео, настолько быстра его французская партия. Это красочно, торжественно и очень предсказуемо. Почувствовать текст со всеми нехитрыми вариациями, всеми заложенными в нем возможностями можно с первых же тактов. И тут же, зевнув, отложить. Или увлечься. Возможно, монотонная предсказуемость играет здесь не последнюю роль. И, если вы не побоитесь «адреналина» и «результата полицейского вмешательства», мелькающих в речи героев; если вас не отпугнет «шпионская» начинка (в романе едва ли не все следят друг за другом) – вы насладитесь. Местами, кажется, недурно. Местами, кажется, ярко. И создано красивым человеком.

Но лучше перечтите «Мальдорора».

Есть талантливые, чья талантливость сильнее иной гениальности. Есть гении с кучей вздорной чепухи вместо творчества, никуда, казалось бы, не годной. Так, по крайней мере, видится человеку с «классическим образованием», или же человеку, «тяготеющему» к таковому. Сейчас, как и всегда, хватает людей, усиленно стремящихся к чему-то, что им представляется «традиционным» и «классическим», страстно отстаивающих тезисы, суть которых зачастую для них самих остается несколько туманной. Для подобных творчество Хармса – сплошное становление школяра, не за что зацепиться. Тем более обидно, что эта «мелюзга» (так именовал Хармса один мой знакомый из числа вузовских преподавателей) крепко-накрепко умудрилась впечататься в культуру, присосаться какими-то щупальцами, а у некоторых охоту считать ее гениальной не отбили даже шизофренически-многотомные издания. Будем справедливы: по существу, Хармс написал очень мало – в своей книге Александр Кобринский говорит о пяти его главных произведениях: «Комедии города Петербурга», «Елизавете Бам», «Гвидоне», «Старухе» и «Случаях». Этот список можно ужать до одной «Старухи». Не сохранись из творчества Хармса ничего более, только по одному этому тексту можно было бы диагностировать его несомненную гениальность.

Гениальность свою Хармс сознавал отчетливо и мучительно, она для него была в буквальном смысле крестом и мукой. Дневники его полны записей о жестоком бессилии (Хармс именует его просто-напросто «импотенцией»), о страхе перед бессилием еще большим, мольбами о благополучном исходе этих терзаний, награде за них. К этому стоит добавить, что Хармс никогда не уничтожал рукописи – даже те, которые считал неудачными – перечеркивал, и только. К концу его дней привычка эта приобрела уже несколько монструозные черты – он сохранял все, любую бумажку, даже список покупок, который выкинуть бы за ненадобностью, да рука отчего-то у Даниила Ивановича не поднималась. Друскин считал, что за этим стоит высочайшая ответственность Хармса за каждое написанное слово. Маруся Климова, предположим, назвала бы это полнейшим скудоумием, слюнявым идиотизмом. А мнение Маруси Климовой никогда не стоит скидывать со счетов, вы же понимаете.

Даня Ювачев уже с самого детства чудачил, обожал все странное, любые маргиналии, не имеющие, казалось бы, даже права на существование – «меня интересует только «чушь»…» и все в таком духе. Чего стоит, например, его (уже в зрелом возрасте) приятельство с одним человеком, практиковавшим… всасывание сливочного масла через нос. Хармс телом и делом своим являет некий монумент, запечатлевший в назидание потомкам ошеломляющее единение гениальности с недомыслием. Истории дружбы его с кружком «естественных философов», среди которых были явные безумцы, как и вообще всем «дружбам» Хармса в книге Кобринского уделено немало места. Примечательно, что Хармс никуда не теряется, а мы, в свою очередь, не теряемся в саду расходящихся тропок – и Введенский и Заболоцкий и Олейников показаны именно «в зеркале Хармса», как личности, вовлеченные в его орбиту.

В Хармсе мы обнаруживаем еще одно единение противоположностей (их вообще очень много в нем уживалось – простое перечисление этих антиномий способно занять как минимум страницу). Человек несомненно моцартианского типа, птица небесная, совершенно не приспособленная к жизни сей – он так и норовил кого-нибудь клюнуть. Маяковский эпатировал своей изрядно навязшей в зубах строчкой про детей – Хармс с удовольствием перехватил эстафету. Его нелюбовь к детям также приобретает гиперболизированные формы, а диссонанс, лишь усиливающий звучание, заключается в том, что, для Маяковского, положим, это была художественная поза, в то время как для Хармса – повседневность, житейская обыденность. Ему действительно хочется садануть назойливого ребятенка тростью, оборвать тощую шею – этому, черт возьми, веришь. О том же, что хотел сказать и сказал Маяковский, будут спорить и спорить еще многие – до полного обессмысливания.

Свежесть, оригинальность хармсовского творчества сегодня приелась, навязла в зубах не меньше, чем «Я люблю смотреть...» – Хармса слишком много. Это «много» поблекло и поистерлось еще и под воздействием многочисленных литературоведческих баталий. Те, кто говорят «мелюзга», по-прежнему вызывают негодование у поклонников – как правило, молодежи – восхищенных его неподражаемой эксцентричностью. Но эти столкновения теперь приобретают несколько запрограммированный, бутафорский характер: словно бы один персонаж хармсинга молотит по башке другого. «Дерутся хорошие люди», а из-за чего – не совсем понятно.

Видимо, именно по этой причине биография, выпущенная в серии «ЖЗЛ», свободна от какого-либо догматизма. Там, где Кобринский позволяет себе анализировать произведения, мы видим только исследование, обозначение влияний, симпатий, весьма осторожные попытки наметить путь авторской мысли. Хармс, многажды втискивавшийся в прокрустово ложе интерпретаций (большей частью текстологических, но из них проистекали «идеологические»), «издательских политик» (на сегодняшний день можно выделить две колонные линии «хармсиздата» – «мейлаховскую» и «сажинскую») оказывается все еще пригодным для простой, если угодно, «описательной» биографии. К слову, жизнеописание Хлебникова, вышедшее годом ранее, выдержано в том же ключе. Это наводит на определенные размышления, тем более что «ЖЗЛ» с некоторых пор ориентирована в большей степени именно на «концепции».

Совсем освободиться все-таки не так просто, опасности подстерегают тут и там. Есть у Хармса замечательное стихотворение «В гостях у Заболоцкого». В интерпретации Мейлаха последние строчки его читаются так:

А дом, который на реке,
который на лугах,
стоит (который вдалеке)
похожий на горах.

Эти «горы» – та еще кочка: и запнуться, и споткнуться, и все что угодно. У Мейлаха «на горах», а у Сажина – «на горох». И получается: то ли дом похож на горох, то ли он похож на тот дом, что на горах, или же это тот, что на горах, похож на этот дом (который из них, кстати?). Ах, нет, это же все один и тот же дом – полный уже горох на горах, а как ежи кричат эт цетера. В книгу Кобринского перекочевала именно сажинская транскрипция, а ведь можно и поспорить. К слову сказать, споры вокруг Хармса на девяносто девять процентов и есть такой «горох на горах». Откровенно говоря, это просто блистательно и очень смешно, очень по-хармсовски. Непонятно даже, кто кого препарирует. То ли «доценты» поэта, то ли он их. Второе, думается, ближе к истине.

А, вот еще, очень любопытно. Повернется ли ваш язык назвать Хармса «поэтом»? У меня как-то не поворачивается, и вовсе не по той причине, по которой не поворачивался он у Бродского. Хармс – это Хармс, совершенно особый литературный вид с единственным представителем. Впрочем, это так, общее место, подобное имяреку, который давно уж сам стал общим местом и при этом остался таинственной вещью в себе. Даже эта статья изобилует порядочным количеством «общего», тут уж ничего не поделаешь.

Книгой своей Кобринский вписывает деятельность Хармса и ОБЭРИУ в литературный процесс советского периода, с его дискуссиями о формализме и проч. Вписывает «еще раз», и «еще много-много раз», похоже, потребуется, но это ничего. Противники «мелюзги» усмотрят здесь некую тень догматизма, но позиция эта дана без малейшей навязчивости, она зиждется на фактах и только. Поклонников же в «литературности» обэриутов убеждать не нужно. Впрочем, с институтских кафедр во всеуслышание, долго и обстоятельно о Хармсе будут говорить еще (или уже) не скоро – обэриуты до сих пор проходят по ведомству детской литературы, каких-нибудь спецкурсов и иже с ними. Видимо, такова их судьба – быть и великим, и малым (см. выше о гениальности и недомыслии).

Два почти «бытовых» мифа все-таки развенчаны в книге – автор не удержался. Это «миф о чинарях» как некоей величественной эзотерической организации и «миф о столе», который Хармс суеверно боялся вытащить в коридор перед последним арестом. «Чинарь» – это же просто-напросто «окурок», а уж дальше придумывайте, что хотите. Тем не менее «окурок - взиральник» и «окурок - авто-ритет бессмыслицы» звучит, согласитесь, уже не столь высоко.

Со столом тоже очень просто. Сколько раз приходилось слышать, что Хармс боялся его передвигать, потому что не желал нарушить какие-то таинственные космические процессы. Кобринский не отрицает того, что Хармс предчувствовал арест, и потому…

…он не хотел вытаскивать в коридор письменный стол, как они с женой это делали ежедневно. Дело в том, что у него опять накопился долг перед Литфондом и существовала реальная угроза описи имущества. Но поскольку квартира была коммунальная, то описать имели право только то имущество, которое бесспорно принадлежало должнику, то есть находилось в его комнате. Коридор же был местом общего пользования и принадлежал всем жильцам квартиры на равных правах.

Хармс был чистейшим, беспримесно злым, величественно беспомощным и сильным человеком. Он не терпел детей и старушек, пагубно и пакостно любил минеты (к чести Кобринского отметим, что в его труде это слово упоминается всего один раз, да и то в цитации максимально отвлеченного толка) и запах женщин – чем менее чистый, тем лучше (об этом у Кобринского, слава богу, вообще ничего). Но злой – не значит плохой, как подметил один его современник. Здесь что-то иное. Шварц был убежден, что Хармс – «страшный», последний в роду (это оправдалось, хотя рассуждения Шварца, оговоримся, рассуждения постфактум), Харджиев считал его «инопланетянином»: он и верно был настолько не от мира сего, что осмеливался бороться со смыслами этого мира, и мир, конечно же, его слопал. Но каким-то чудом, может быть, трагическим чудом гибели, или же, если убавить чувствительность, чудом вполне осознанного «неврастенического» угасания, Хармс заслужил право бросать свои камни – швыряться булыжниками, как Пушкин швырялся. Во что угодно, даже в «проклятых мальчишек». Пожалуй, это «чудо» стоит назвать меткостью: Хармс до сих пор очень метко попадает, несмотря на свою растиражированность. Не только творчеством, но и жизнью – они, понятное дело, для него не разделялись. Наши дни – превосходная мишень. Еще недавно судьба его была судьбой мученика, излюбленным флажком либералов всех сортов. Сегодня времена пожестче, словно выросшие из строчек последнего доноса на Хармса, которого теперь модно изображать ярым антисоветчиком и действительным заговорщиком, распространителем пораженческой пропаганды. Самое замечательное в Данииле Ивановиче – таком злом и ненадежном, не желавшем идти на фронт – он никогда не подведет, из могилы пальчиком покажет, кто есть кто, всех пометит, выведет на чистую воду и тех, и других. Хочешь узнать человека – послушай, что он говорит о Хармсе. А после уж сам думай.

Публикация этой книги на русском языке будет для кого-то, уверен, полной неожиданностью. Про Хуго Балла знают только те, кто интересуется историей дадаизма (кстати, именно он придумал слово «дада»), но, в свою очередь, не все из них знают о его увлечении историей религии и, более того, далеко не все ждали выхода этой книги. А для стороннего и поверхностного взгляда издания такого рода и вовсе смехотворны. Мы что же, живем в эпоху, когда все равно всему? Уличный хулиган святоше, а заумь литургии? В эпоху приготовления человечества к лучшей жизни? Увы, мы давно уже не живем в такие времена. Но книга, тем не менее, важная и интересная.

Конечно, в первую очередь это книга поэта. Она полна того поэтического напряжения и чистоты, которые ее автор искал и находил во всех формах искусства, а вернее в том, что находится за этими формами и делает истинными жесты художника. В связи с этим более чем понятно увлечение Балла идеями Кандинского, провозглашавшего «внутреннее содержание», «внутреннюю необходимость», «гармонию», выражением которых может стать любая форма, основанная «только на принципе целесообразности прикосновения к человеческой душе».

Общий, философский, монументальный метод жизнетворчества Балла стал превосходной иллюстрацией истинности идей Кандинского и, одновременно, универсальным опытом, демонстрирующим проявления цельного духа художника таким парадоксальным образом, что они могут показаться даже противоречивыми, нисколько таковыми не являясь. Дада-деятельность и духовные поиски, работа в журнале Hochland, конечно же, нисколько не противоречат друг другу. Достаточно прочитать заметки Балла времен его выступлений в кабаре «Вольтер».

«…я заметил, что моему голосу не оставалось ничего другого, как принять форму древних духовных песнопений в стиле литургических речетативов… меня уносили со сцены как магического епископа…»

Очевидно, что и самому Баллу не оставалось ничего другого. Дадаизм и христианство он никак не соединяет, не «притягивает» друг к другу, его книга, просто и хорошо, аскетично написанная, действительно книга о «трех святых» (Иоанн Лествичник, Дионисий Ареопагит и Симеон Столпник). Никаких отсылок к легендарному «Каравану» или уравнивания истин мы здесь не найдем. Балл, например, пишет о гностицизме очень много, но «заигрываний» с гностицизмом ожидать не приходится. По Баллу Дионисий Ареопагит превращает магические тайны в тайны христианские и точка Это место не для спекуляций - Балл был слишком последователен в своем движении к чистоте и жизни. Тем не менее, хотя пресловутых «уравниваний» нет, ничто ничему не противоречит. Сам Балл лаконично выразил это фразой: «Без религии невозможна и буффонада». Тут бы провести параллель с юродством, но увольте. Балл слишком умен и хорош для прокрустов всех пород.

С тех пор как победили поверхностные, приукрашенные представления о душе, с тех пор как лицемерная простота изгнала подлинную, принято считать, что аскеза представляет собой нечто враждебное жизни. В ней усматривают насилие над природой, стремление нанести увечье человеческому естеству… Ее даже считают извращением свободы. Однако на самом деле аскеза далека от всего этого, более того, она являет всему сказанному полную противоположность…

Он и вправду похож на епископа в своем дада-костюме. Его короткую жизнь и «карьеру» навряд ли можно назвать успешными в «поверхностном» и «лицемерном», обывательском значении. Тем хуже для обывателей, как и было сказано.

Всем хороша эта книга: имена исследователей впечатляют, подбор иллюстраций впечатляет едва ли не больше, оформлена она как гримуар средневекового волшебника, обложка зовет к тактильным утехам, золотой свет над маленькой башенкой сулит обновление, ободрение души. Книга неприлично, порочно хороша, равно как неприлична и порочна цена ее. Но не поддавшийся пороку будет чувствовать себя отвергнутым: в этом и состоит главное искушение. Я, впрочем, чист. Книги я пока не читал, потому как тысяча рублей за том кажется мне непомерной ценой. Жалко денег Книжнику на книжку.

Смотрите, как ругала его критика:

Виктор Гофман достаточно определился как поэт, и кажется, сам себя определил как poeta minor... непритязательность и искренность еще не делают его книгу пленительною. Лирик он вялый, вязко-приторный и сероватый. Hас лично даже искренность автора не подкупает; как исповедь души очень обыяной, далеко не интересной, какой-то пропыленной, сказали бы мы...

Михаил Кузмин. 1910.

Но, конечно, после самоубийства Виктор Викторовича, В. Брюсов, например "призвал забыть все несовершенное в стихах Гофмана и любоваться "на все прекрасное, что щедро разбросано в них расточительной рукой юноши-поэта".

Первое русскоязычное (да-да! автор - доцент кафедры истории и теории искусства Царскосельского областного университета им. А.С.Пушкина и проч., и проч.) исследование, посвященное реликвии, открытой для науки еще полтора века назад. Книга Франциски Фуртай - своеобразный комментарий к альбому Виллара де Оннекура – одного из «новых людей» той эпохи, когда пересмотру, если и не решительному, то, по крайней мере, довольно ощутимому, подверглись фактически все основы средневековой жизни (XIII в.). Другие из таких «новых людей», это, к примеру, Альберт Великий, Франциск Ассизский и Аквинат.

От Оннекура осталось немногое, а если быть точным – только его «альбом образцов», который, в свою очередь, сохранился не полностью. Все, что мы знаем о Вилларе можно уместить на одной странице, или даже на половине страницы. Это «все» - сведения, почерпнутые из альбома. Они тесно сопрягаются с предположениями и комментариями, а комментарии эти оказалось возможным разместить уже на двух сотнях страниц.

«Наживка» (почему же «масон» - потому что каменщик, архитектор?) довольно бесхитростна. Без Грааля не обошлось. Конечно же, Оннекур был тамплиером, или, по крайней мере, встречался с представителями этого ордена. Заодно он был цистерианцем, что, судя по всему, не слишком-то мешало его масонскому опыту и вообще не было какой-то препоной в ту славную эпоху «плавающих идентичностей», эпоху символов, когда диаметрально противоположного, оскорбительного, разрушающего стройную иерархию ценностей смысла можно было добиться простым поворотом маленького значка. О Бафомете, например, Франциска Фуртай сообщает следующее:

…Оннекур… рисует пятиконечную звезду, которая для всякого образованного человека была понятна как символ человеческого естества. Число «5» означало пять ран на теле Христа, пять органов чувств… Однако в таких толкованиях звезда изображалась концом вверх, а у Оннекура она перевернута. В таком качестве она была одним из символов тамплиерской философии, где означала «великую жизненную силу» - ба, как ее когда-то называли египтяне… В мифологии тамплиеров она приобрела андрогинный облик и под именем Бафомета стала одним из персонажей в тапмплиерских воззрениях.

Ну, то что Бафомет всего лишь звездочка, хотя и превернутая, несколько успокаивает. Автор, к счастью, ни словом не напоминает о пресловутой энергии кундалини, что делает книгу очень приятной. Неприятной же ее делают взбесившиеся запятые и прочие досадные опечатки, а также вездесущий тамплиерский привкус, который с некоторых пор сопутствует едва ли не всякому изданию, хоть сколько-нибудь затрагивающему Средневековье. Впрочем, рисунки так хороши, что привкус остается всего только привкусом.

А давайте я про эту книжечку ничего не буду писать? Только вот что напишу:

Я делала прощальный тур Иосифа Кобзона, который длился 22 часа (в телеэфире он был 18 часов). Мы начали в 19.00 и закончили в 5 утра. Я сказала: «Стоп, мотор!» В конце телеверсии он опускался на колени, целовал сцену и говорил: «Прощай, моя сцена!» Это было окончание телевизионного концерта. Закончили запись, я ушла из-за режиссерского пульта, за которым снимала. Утро, иду по коридорам за кулисами, а он продолжает петь. В зале оставалось человек 50-70, но он все равно пел для них. Они были в потрясении, никто не уходил, концерт продолжался до семи утра… Я еле держалась на ногах, но я все это время просидела за пультом, а Кобзон на ногах отработал весь концерт без единого антракта. Кроме того, мало кто об этом знает, так что я раскрою секрет Иосифа Давыдовича: он терпеть не может мятой одежды. Если он надел концертный костюм, в котором выходит на сцену, он больше в этот вечер не присядет. И всю ночь своего прощального выступления он провел на ногах, ни разу не присев с семи вечера до семи утра.

PS Во избежание нападок, что, мол, я "воспроизвожу часть данной книги" и т.д. (всякое может быть) заявляю: это рецензия! Мне книжка, типа, не понравилась.

Герой отправляется в путешествие по Африке, причина которого не столь уж тривиальна – это чувство вины, вины белого человека. Спутниками для него становятся ноутбук, воспоминания детства, фантастические романы Уэллса (на самом деле они антиимпериалистические), книги Джозефа Конрада (финальная фраза «Сердца Тьмы» и дала название всему путешествию), а также призраки идей, оправдывавших колониализм, империализм, расовую селекцию и проч.

Для тех, у кого настроения, подобные чувству вины, раскаяния, да еще и «за всех белых», проходят по ведомству излишне сентиментальных, у Линдквиста припасены иные мотивы. «Уничтожьте всех дикарей», это еще и очередная книга о «корнях фашизма», и очень неплохая книга, кстати. Бедняга Гитлер, как водится, ни в чем не виноват, он просто вдохнул того воздуха, что витал над Европой его детства.

Отнюдь не нацисты изобрели теорию происхождения и развития видов, известную нам еще со школы. Линдквист предлагает нам взглянуть на нее под совершенно другим углом. Именно «после Дарвина… расизм был принят и стал центральным элементом британской имперской идеологии». «Отсталым» расам нужно было помочь освободить место для «развивающихся». Британцы справлялись с этой задачей более чем успешно. Отсталыми были, разумеется, все расы, кроме белой и, уже, англосаксонской.

Несколькими веками раньше подобную же чудовищную задачу решали испанцы, для которых оправданием были не научные теории, а католический крест. Впрочем, во все времена за всеми оправданиями скрывалось одно – право сильного. А Карл V хотя бы колебался…

«Оправданно ли было продолжение завоеваний при столь катастрофических последствиях? Этот вопрос стал предметом большой дискуссии среди испанских интеллектуалов… Дискуссия приняла такой размах, что 16 апреля 1550 г. Карл V наложил запрет на дальнейшие завоевания, в ожидании исхода дебатов… - «мера, не знающая аналогов в истории западноевропейской экспансии», пишет историк Магнус Мернер».

Труды Кандинского в столь полном объеме на русском языке уже выходили однажды — в том же издательстве, несколькими годами ранее. Издание это теперь библиографическая редкость, двухтомник 2001-го года раздобыть можно только у букинистов, а между тем роль "мирного ниспровергателя" трудно переоценить, и тексты его не только важны и интересны, но и очаровательны (чего стоит хотя бы автобиография-манифест "Ступени"). Аппендикс нового издания — "материалы по этнографии сысольских и вычегодских зырян", тех кого сегодня мы называем "коми".

Аппендикс этот невелик, включает в себя несколько критических статей еще молодого Кандинского на этнографические издания той поры, его статью, посвященную верованиям "зырян" и записную книжку, "журнал" его собственного этнографического путешествия, в котором, между прочим, находим занятный список: Купить свечи, спичек, колбасы, солонины, хлеба, сыру, вина кр[асного]… За исключением спичек и колбасы все вычеркнуто — вина Кандинский все-таки купил.

Естественно, это только приправа к основному материалу — работам "О Духовном в искусстве", "Точка и линия на плоскости" и текстам вокруг них. "Книжка" коротка, хотя и любопытна, а еще более любопытны мнения, которых придерживаются иные исследователи относительно путешествий художника.

…особое внимание этому периоду… уделила известная американская исследовательница П. Вейс. В книге "Кандинский и старая Россия. Художник как этнограф и шаман" (1995) она… пытается раскрыть тайны творчества Кандинского через его этнографический опыт, указывая на тесную связь живописных произведений и шаманских ритуальных обрядов…

Был ли Кандинский шаманом от живописи или не был — вопрос интересный и вполне пригодный к обсуждению. Для подавляющего большинства он, увы, по-прежнему остается кое-кем похуже — шарлатаном (Кандинский и при жизни жестоко страдал от навешенного на него "ярлыка шарлатана"), хотя и меньшим, чем Малевич. До "черного квадрата" Кандинский все-таки не додумался — по его мнению, квадрату в наибольшей степени соответствовал цвет красный. И хотя у Малевича есть и "красный квадрат", разговор об отличиях супрематизма от "Высшей Духовности" не входит в наши задачи.

Наибольшей оригинальностью, кстати, проникнуты именно "цветоведческие" изыскания Кандинского, в то время как наибольшим пафосом — его критика бездуховности мира. Кстати, некоторые из положений "Опросника" мастера, уверен, заинтересовали бы следователей и психиатров России более поздней.

…как Вам представляется, например, треугольник - не кажется ли Вам, что он движется, куда, не кажется ли он Вам более остроумным, чем квадрат; не похоже ли ощущение от треугольника на ощущение от лимона, на что больше похоже пение канарейки — на треугольник или круг, какая геометрическая форма похожа на мещанство, на талант, на хорошую погоду и т.д.

Главное, что определяет настроение текстов Кандинского - их вдохновенность, граничащая с бескомпромиссностью, но только граничащая. Основной их тон — двигаться вперед, за пределы, не разрушая, а попросту оставляя позади. "Голубой Всадник" все-таки продемонстрировал результаты такого "мирного и мягкого", "академического" подхода. Соратниками Кандинского по устремлению к "освобождению" и "преодолению" искусств стали Шенберг, Кульбин, Сабанеев… Даже Розанов и М. Кузмин! И хотя монументального прорыва в духовность, наверное, так и не произошло, как не произошло и монументальной синестезии, Кандинский, тем не менее, удивительным образом сумел соединить не только племена (Германию и Россию), но и времена, явившись наследником романтической традиции и, одновременно, провозвестником множественных "-измов", восторжествовавших уже при его жизни.

Книга современника сэра Джорджа Фрэзера — сэра Томаса Кендрика — не столь уж революционна, как может показаться тем, кто взглянул только лишь на обложку. Написано там буквально следующее: «Как демонстрирует автор, вряд ли можно доверять утверждениям некоторых особенно пылких приверженцев друидизма, приписывающих, например, друидам честь создания Стоунхенджа…» Внимание! — Кендрик не заявляет, что друидизм и Стоунхендж вовсе никак не связаны. Друиды именно что не создавали грандиозный комплекс — его создали уже позже, на месте простого круга из камней. Причем создали в память о канувшем в небытие друидизме. Кромлехи и мегалиты, круги из камней, по мнению Кендрика, кстати, не связаны с астролого-астрономическими расчетами. Друидизм был много проще, чем принято думать.

Одно из главных достоинств книги — ретроспективное обозрение генезиса знаний и представлений о друидах, от первых упоминаниях о них у греческих и латинских авторов (срединная часть может, при известном допущении, считаться небольшой хрестоматией этих упоминаний) до современных Кендрику археологических находок. Аналитический характер работы делает ее не совсем простой для чтения, однако по тексту то тут, то там рассыпано любопытное. Вот, например, маленький факт, касающийся «не-друидических религиозных организаций» у древних кельтов. Среди прочего, автор сообщает нам, «что в Галлии был класс жрецов, отличавшийся от друидов, по крайней мере, по своему названию, и что существовали определенные религиозные братства, не имевшие никакого отношения к друидической организации»

Год неуклонно движется к завершению, и ему нужно быть благодарным хотя бы за то, что он подарил нам, русскоязычным читателям, целых две "гуманитарные" книги, которые можно посчитать знаковыми, если презрение к стяжательству и муравьям-трудоголикам, вкалывающим на благо мегаконцернов, для нас по-прежнему хоть что-нибудь значaт. Речь идет о "Вечной эйфории" Паскаля Брюкнера и "Искусстве стильной бедности" Александра фон Шёнбурга. Поскольку два обозначенных вида презрения издавна занимали не последнее место в интерьере русской души, думается, что книжки придутся по вкусу многим, или уж, по крайней мере, точно не будут проходить по ведомству "макулатуры".

Разбор опуса Брюкнера оставим за скобками (или в скобках — это уж как кому будет угодно) по той простой причине, что опуса этого нет под рукой. С Шёнбургом все намного оптимистичнее — желтенькая обложка трактата-обличения светится прямо перед глазами. Между прочим, очень аккуратно и экономично изданная книжка. И очень милая.

Обличает Шёнбург то же, с чем боролся Гребенщиков, если верить "Музыкальному рингу" двадцатилетней давности. Потребительский образ жизни. Мишень беспроигрышная и, что называется, "вечная". А может статься, и не вечная. Кризис капитализма, по мнению автора "Искусства…", неизбежен, Шёнбург опирается на слова Вебера ("капитализм рухнет, когда откроют последнюю бочку нефти"), а уж какой класс станет приоритетным, не столь важно. Точно не успокоенные обретением нового пуфика буржуа. Ненасытные любители пожить на широкую ногу будут упорствовать до конца, но как раз их-то участь в безнефтяном будущем самая плачевная. Впрочем, мы и так знаем, что плачут только богатые. Бедным гораздо чаще приходится затягивать пояса и стискивать зубы. Что такое "человек будущего" и вообще человек по Шёнбергу мы сейчас выясним.

Нефть, кстати, дело десятое. Пресловутый нефтяной вопрос, поднятый нами в предыдущем абзаце — не более чем средство привлечь внимание. В качестве затравки не менее органично смотрелась бы старая добрая поговорка о любителях креститься под раскаты грома. По крайней мере, если верить Шёнбургу, он всерьез задумался о том, что есть мир сей, когда его уволили. Попал под сокращение. Условия жизни резко поменялись, изменился уровень дохода, самоощущение, пришлось, что называется, выкручиваться и не падать духом. Именно этому посвящена книга. Как оставаться человеком, а скорее, как наконец-то стать человеком в обществе потребления. Нечто, колеблющееся между памфлетом, руководством по выживанию и просто монологом трезвого человека. Отчасти — вызов многочисленным брошюркам психологов-самоучек, зовущих нас повторять глупые мантры ради утяжеления кошелька. "Кошелек или жизнь", — спрашивает Шёнбург у желающих стать богатыми без денег.

Я вынужден разочаровать тех читателей, которые в нижеследующих главах хотят найти конкретные рекомендации — шаг за шагом на пути к счастью, богатству и успеху. Речь пойдет, скорее, о переоценке тех ценностей, которые насаждаются нам массовым сознанием, хотя, по сути своей, они скучны и бесвкусны.

Итак, люди. Быть человеком проще, чем можно подумать — главное избавиться от всего лишнего. Довольствоваться немногим, но не крохоборствовать. Быть умеренным, но не прижимистым. Вкушать, в конце концов, а не набивать брюхо. Есть еще категории вкуса, но это уже несколько сложнее.

Некрасиво быть богатеньким, да еще и жадным. А уж выставлять свои мат.средства напоказ и попросту смешно. Но если с первым еще согласится большинство, то второго очень трудно избежать, как показывает практика. Кто из нас не любил "мотнуть" и "блеснуть", показав свою щедрость? Особенно, если мы, наконец, "дорвались"? Шёнбург тесно связывает придуманное им понятие "новые бедные" со спокойным умеренным подходом к жизни, когда на первом месте стоит именно человек, а не количество им потребленного; с тем уникальным гармоничным мироощущением, которое вообще не подпадает ни под какие количественные категории, а только под качественные. Помните Снусмумрика: "Эта шляпа слишком новая"? Человек Шёнбурга — человек, который страстно не хочет быть нелепым в нелепом мире, не хочет подражать другим. Именно поэтому он попросту сочтет смешной, бессмысленной покупку модных ботинок, в то время как старые, слегка потертые, еще вполне пригодны. Что-что, а смеяться Шёнбург умеет. Даже над скромностью, если она фальшива.

Еще не перевелись люди, которые с помощью одежды пытаются нам что-то сказать. Например: "Посмотрите на меня, я еще молодой!" — или: "Посмотрите на меня, я ношу самое дорогое!" — или даже: " А плевать я хотел на свою одежду!"

В другом месте — любопытный воспитательный момент. Не о тотальном "бессребреничестве" рассказывает Шёнбург, но об "овечьем" и "человечьем":

Желание иметь свое — не слабость, а нормальная человеческая потребность, которой надо учиться управлять, а не подавлять ее всеми силами… Если моя дочь захотела мороженого вслед за подругой, то у меня есть три возможных варианта действий. Первый вариант: купить ей мороженое и тем самым закрыть тему. Второй: наотрез отказаться покупать мороженое… И наконец третий вариант: попытаться разъяснить дочери, что люди отличаются от овец тем, что могут не блеять, когда остальные кричат "ме-е". В восьмидесяти процентах случаев это приводит к тому, что моя дочь по-настоящему начинает хотеть мороженое…

Скажем прямо, ничего неожиданного в книге нет. Рецепты Шёнбурга стары, да и не ему принадлежат вовсе. Но очень важно, что он заставляет нас припомнить их. Недаром, в начале, в первой части, нас ждут воспоминания о его предках — представителях старинного графского рода, бедневших из поколение в поколение (правильнее было бы "фон Шёнбург", конечно же), о его родственниках из России, переживших революцию. Он рассказывает о людях, которые потеряли все, но остались сами собой, пытается нащупать модели поведения для своих "стильных бедняков", тех, чье бытие "не зависит от их обладания", тех, кто видит под накипью пресловутого гламура именно вещь. Кто понимает, что не способные заменить прокуренную атмосферу клубов простым гостеприимством, вынужденные бесперебойно питаться в забегаловках и ресторациях ("У них что, дома нет?") достойны лишь жалости, снисхождения. Трудоголики, оголтелые туристы, автомобилисты-фанатики, модники, ярые поклонники контемпорари арт, просто потребители, наконец, непрерывно заслоняют от себя жизнь. Конечно, у кого-то книга вызовет непонимание, а то резкое отторжение. Что же он прибедняться учит, отказывать себе?! Можно подумать, он мечтает о Вселенной Клошаров! Да нет же, нет и нет, он просто напоминает, что обычный унитаз лучше золотого или обсыпанного сахаром. Мы же люди с "нормальными человеческими принципами", как говорил в другом "Музыкальном ринге" Мамонов. Как бы нас не выкручивал Дрогстор. А по одежке все-таки только лишь встречают.

В известном смысле «догоняя» вышедший в прошлом году опус Андрея Хааса, посвященный «корпорации счастья», в «Амфоре» вышел «Тимур» Екатерины Андреевой, в прошлом же году выпустившей в «Азбуке» блистательную монографию о визуальных практиках эпохи постмодернизма. «Догоняя», потому что книга примерно о той же «тусовке», а уж декорации, место / время действия и подавно едины. Так, по крайней мере, кажется непосвященным. Вот и моя знакомая пихает меня в бок, глядя на книжку: «Смотри-ка, опять этих питерских проталкивают».

Простим же ей этот доморощенный московский снобизм. Уж нам-то известно, что под красной обложкой скрывается совсем не тот «федот», что скрывался под ядовито-зеленой, несмотря на всяческие единства, времена и места. Мы-то знаем, что «проталкивать» мертвых занятие настолько же бессмысленное и небезопасное, как и "пинать" их. И потому-то книга несколько о другом — о беспощадном ускользании настоящего, которое здесь и сейчас, но уже через мгновение становится прошлым. Вот и этот миг ускользнул.

Тусовка действительно почти что одна (если такого рода приблизительность вообще уместна). В любом случае, именно Тимур Петрович Новиков — та фигура, которая объединяет разношерстный хаасовский хаосмос рейв-вечеринок, репрезентированный «Корпорацией» и богемный нарциссизм питерского монмартра, явленный в новой книге. Конечно же, фокус смещается с рейверов на художников, стремясь как можно пристальнее разглядеть одного из них — Тимура Новикова. Он же — отец российского рейва, что, в какой-то степени замыкает круг. Он же — идеолог нео-классицизма, что круг опять размыкает. Клички «отец рейва» и «идеолог классицизма» приклеились к Новикову, похоже, навсегда.

Само построение «Тимура» выгодно отличает книгу от вязко-эмбиентного, сбивчивого и по-дилетантски настойчивого текста-приключения Хааса. Состоит книга из энергичных диалогов (таков был посыл главного героя – «любопытно же, что они напридумывают»), в которых множественные друзья, спутники и соратники Новикова "врут правду", рассказывают Екатерине Андреевой о нем очень много и интересно, а также очень много и интересно — о себе. Особенно в этом отношении показательны интервью с Григорием Гурьяновым и Бугаевым-Африкой. Ближайшие сподвижники ушедшего в небытие мастера постоянно отталкиваются от его фигуры для того, чтобы неколебимо утвердить свое место. Екатерина Андреева пытается «настроить объектив», а ее собеседники трясут камеру, едва ли не вырывая ее из рук. Григорий Гурьянов, к примеру, сообщает о трагическом несовпадении гастрономических пристрастий.

«…я очень люблю дорогие рестораны, хорошее вино, поэтому туда, куда он ходил обедать (а обед и есть повод пообщаться), я никогда бы не пошел».

Если повезет, то в свежем номере одного очень известного московского журнала вы можете прочитать безапелляционное заявление: «особой биографии у Новикова не было». Конечно, Новиков не ездил в Африку охотиться на львов и даже пренебрегал евроремонтом, что и вовсе как-то непристойно. Он всего лишь был художником, всего лишь работал, всего лишь стоял у истоков двух очень заметных питерских художественных формаций. Должно быть, это не способно удовлетворить истинных ценителей «биографий». Однако сам факт, что в последние годы своей жизни Новиков был слеп и при этом активно выставлялся (он сам размещал экспозицию, причем буквально за полчаса до начала выставки), возглавлял «Новую Академию», постоянно был готов к безудержным творческим выходкам, продолжал свою жизнь в искусстве, а искусство его продолжалось в неподражаемой игре; сам факт существования мифа о «слепом художнике», зримой демонстрацией, плотью которого была деятельность питерского «аполлониста» так или иначе дает ему «право на биографию». В конце концов, тот художник, которого в нашей стране на протяжении 70 лет считали едва ли не единственным западным авангардистом (ну, еще Пикассо) был одноухим. Бесспорная трагедия, но уши все-таки не видят.

Книжуленция "История деревянного человечка", вышедшая в этом году, содержит два перевода-пересказа известной сказки про Пиноккио на русский язык, а также два варианта сказки Толстого про Буратино. Уже в самом начале, на первой же странице, удивительный игровой пассаж, очень веселый:

«В предисловии к "Золотому ключику" (1935), героем которого стал Буратино (по-итальянски Пиноккио)…»

Вот ведь прекрасно-то как: Буратино по-итальянски будет Пиноккио, а Пиноккио, в свою очередь, по-русски будет Буратино. Просто замечательно.

Подлинный бум "разрешенного волшебства" в нашей стране приходится на девяностые, особенно на первую их половину. Не счесть популярных переводных изданий, а также отечественных штудий, посвященных загробным чудесам, зеленым человечкам (подробнее о них - чуть ниже), "ликам судьбы", эху Чернобыля и прочим аномалиям. Выходят и дореволюционные труды, дарующие простор фантазиям, фобиям, провокациям и спекуляциям. Спекулировать ведь можно на чем угодно - cтрана занята выживанием, кто-то приобретает миллионы, кто-то не может свести концы с концами. И вполне естественно, что изо всех углов дышит Великое Делание.

Чуть позже, на пути к "сытым" временам, интерес к Парацельсу у граждан, осознавших проблемы глобализации и общества тотального потребления, грозит угаснуть. Но, в конце концов, Парацельса ведь тоже можно потреблять, не хуже чиз-кейков. И тогда, на заре нового тысячелетия, издательство "Азбука" перехватывает эстафетную палочку - выпускает в массы переводы текстов, которые во времена алхимиков если и были кому доступны, то, в лучшем случае, посвященным. Труды Джона Ди и Никола Фламеля, например.

Новая "Книга Тайн", продолжающая "алхимическую традицию" издательства, это, в известной степени смесь, то есть здесь всего понемногу, каждой тайны по паре. Четыре раздела, первый из которых посвящен рецептам, которые, надеемся, никто не отважится использовать.

"…курение, которое дает увидеть зеленых людей и людей во многих обличьях… Возьми киноварь, камень лазурит и горную мяту и разотри все в порошок. Смешай это с жиром дельфина, лошади или слона. Скатай шарики величиной с турецкий горох, высуши и зажигай. Когда пожелаешь. Все будет именно так, как сказано…"

Второй раздел посвящен бестиариям - легендарному "Физиологу" и списку Леонардо да Винчи, про который говаривали, что вот, дескать, Леонардо вознамерился переписать "Физиолог" на свой лад. Третий раздел - "Семь" - посвящен семи планетам и семи металлам. И, наконец, четвертый - прикосновение к тайне тайн - Ключ к Великому Деланию, книга Теофила о ремесле алхимии. Помимо этого присутствует краткая, но внушающая уважение библиография и множественные иллюстрации, в начале книги, скорее, беспорядочные, хотя и красивые, но уже начиная с "Физиолога" приобретающие некоторую осмысленность.

Один из главных вопросов человечества - "зачем?" - в новом времени решается, соответственно, по-новому. Применительно к алхимии и, конкретнее, к данному сборнику, мы обнаруживаем ответ уже в предисловии, причем ответ более чем трезвый.

"Кому сегодня нужны все эти рецепты, описания станков, советы по отливке колоколов… С одной стороны, не стоит забывать, что немало людей по всему миру увлечены исторической реконструкцией… Однако для того, чтобы применить книгу Теофила, вовсе не обязательно переодеваться в кольчугу по выходным. Русский перевод трактата окажется подспорьем тем, кто готов вступить в состязание с Умберто Эко или Дж. Р.Р. Толкином… Наконец, нельзя не отдать дань Дэну Брауну…"

В этом новом времени алхимик мутирует в дизайнера средневековой утвари или же в Дэна Брауна. Волшебство по-прежнему разрешено…

Спустя почти сто лет после всех свершений Хлебникова на русском языке выходит первая полноценная биография поэта. Несомненный парадокс, каковых с Хлебниковым связано немало. "Иог", "инопланетянин" от поэзии, не "мужчина-мальчик" даже, но сущий младенец, который, сутулясь, робко мямлил свои стихотворения, он, оказывается, нравился женщинам; футурист, ближайший соратник братьев Бурлюков и Маяковского, Хлебников почитал Вяч. Иванова и М. Кузмина своими учителями. Наконец, один из активных создателей "Пощечины общественному вкусу", Хлебников, похоже, и вправду не нуждался в "даче на реке". "Кроме свежевымытой сорочки" ничего не надобно было Маяковскому. Хлебников обошелся бы (и обходился) без нее. Дорогого стоит, поверьте.

Его считали гением друзья и полнейшим идиотом недоброжелатели. "Среднего", казалось, не будет даровано никогда. Еще одни парадокс - после множества сломанных копий тем более удивительно читать спокойный, вполне академичный текст о Хлебникове. Нарратив нарративом, простите за дерзость. Хлебников вполне примирен с друзьями-врагами по кубофутризму. Да, он гений, он "горящий", но и у него, в конце концов, был сложный характер - ларчик открывается куда как просто. Перекинуты мостки и к символистам высшего эшелона. Просто диву даешься, какие сладчайшие времена ушли от нас

"В середине 1910-х годов Николай Асеев спросил Иванова, почему тот ничего не делает для издания хлебниковских вещей, ведь хороший отзыв Иванова очень ценился. Иванов ответил: "Я не могу и не хочу нарушать законов судьбы. Судьба же всех избранников - быть осмеянными толпой".

Основной признак таких биографий "без огонька", биографий, написанных истовыми собирателями и хроникерами - они напоминают расширенный список основных дат жизни и творчества. Написано со знанием дела, но без особого пафоса, линейно, с нейтральностью, переходящей почти в медитативность. Воспринимается широкими массами, для общественного вкуса, так сказать. Никаких пощечин. Кажется, что принята эстафета у тех, кто в свое время безуспешно "приручал" и "причесывал" Хлебникова.

"Он покорно вверялся гребню, расплачиваясь послушанием за гостеприимство. Так же покорно сидел он за общим столом, иногда даже принимался что-то рассказывать или по общей просьбе читал стихи".

Все так, но то, за что можно поругать, можно и похвалить с не меньшим жаром. В конце концов, если вы хотите одержимости, диктата вкуса, концепций - вы можете читать Быкова или Лимонова. А вот сделать Хлебникова кушаньем "для всех", героем "простой биографии" - задача любопытная. Из тех, которыми занимались конструктивисты - слияние массовости и авангарда.

Задача эта удалась. Но не обошлось и без червоточинок. Хлебникова не утаишь, да и не причешешь толком - еще один парадокс, на сей раз последний. Его косматые стихи торчат из каждой "линейной" строчки биографии, из тихого быта его родственников, из друзей и недругов, даже из его собственных скитаний, воспринимающихся к середине повествования как нечто более чем естественное. Все поросло чем-то невиданным - отделять зерна от плевел в поэзии Хлебникова занятие неблагодарное. Спустя сто лет "окультуренному" читателю так и не ясно, кто написал эти строки - пророк или неумеха, на которого, по слову того же Ходасевича, "нашло". Не всякий разберет. Ясно только, что написал Хлебников. Такие поэты, должно быть, являются раз в 365 лет.

"Учителями" великих мира сего и человечества в целом можно населить вполне обширную местность. Даже если рассматривать только лишь многострадальный XX век. Распутин, Мережковский, Генон, Кастанеда, Рерих, Кроули, Хаббард… Поразмыслив, мы поймем, что кандидатов в жители этих фантастических угодий становится все больше чуть ли не с каждым днем и конца этому потоку переселенцев не видно. Есть пророки великие, есть малые. Но думается все-таки, что Георгий Гурджиев занял бы в этом "краю тайновидцев" вполне уважаемую должность. Некоего космического учителя танцев, скажем. В этом деле конкурентов у него нашлось бы, думаем, немного.

Учившийся в одной семинарии с Иосифом Джугашвили, странствовавший по всевозможным (и невозможным) Богом забытым местам, бывший в Тибете то ли шпионом, то ли учителем самого Далай-ламы и основавший собственную уникальную школу по превращению "заготовок" в настоящих людей… Таким был этот мастер, сочинявший причудливую музыку, управлявший своими танцорами как марионетками и, похоже, отождествлявший себя с "повелителем мух" Вельзевулом. Наконец, в Авонском Аббатстве, в Фонтенбло, где проходили занятия гурджиевских "групп", умирает Кэтрин Мэнсфилд - новозеландская писательница и ученица мастера. Она умирает от туберкулеза, который надеялась вылечить посредством уникальной "трудотерапии" и других практик, изобретенных учителем. Сам Гурджиев, между прочим, покупает роскошный автомобиль, попадает в автокатастрофу и становится совершенно "новым человеком". Впрочем, исканий по превращению вульгарных "машин" во что-то большее этот "новый человек" не оставил, как не оставили его самого многие и многие последователи.

Книга знаменитого исследователя "фантастической реальности" Луи Повеля не менее увлекательна, чем другой его, совместный с Жаком Бержье, труд "Утро магов". И столь же трудноопределима в жанровом отношении. Это и роман, и эссе, и собрание свидетельств и, если угодно, манифест. Но это и книга ученика Гурджиева, ибо одно время Повель посещал занятия в одной из "групп". Наконец, это книга критики учения об "истинном человеке", обладающем "истинной волей". Первоначальной идеей Повеля было создать книгу свидетельств всех пострадавших от гурджиевских "практик". Естественно, что свидетельства эти отобраны самым тщательным образом и с должной серьезностью. Несмотря на то, что изрядная их доля более или менее скептические (а есть и откровенно испуганные), нет ни одного, в котором Гурджиев объявлялся бы проходимцем и шарлатаном. Более того - приведены и "свидетельства защиты". Удивительное чувство меры не изменяет Повелю и книга его, если и наполнена критикой, то критикой, по крайней мере, близкой к объективности или попытке таковой, о чем ясно свидетельствуют финальные строки:

"Теперь мне стало ясно, что учение Гурджиева, точнее даже, эзотерика как таковая, необходима человеку, который в наше сложное время стремится обрести истинное бытие. Однако надо научиться избегать ловушек. Ими могут стать нынешние, с позволения сказать, "эзотерические" сообщества…"

А теперь - домашнее задание. Найдите, пожалуйста, десять отличий между Гурджиевым и Харджиевым. Всего доброго!

Пресловутый механизм, называемый "искусство в массы" работает, случается, с запозданием. Это не так плохо, как может показаться. Примерно в такой ситуации оказалось очередное издание "Амфоры", посвященное той уникальной форме жизни, которая всем нам сулила невиданные открытия и прозрения, и, как теперь выяснилось, сама была таким невиданным открытием. Имеется в виду питерское неофициальное искусство.

"Мартиролог" содержит четырнадцать (привет Роберту Грейвсу!) имен, среди которых есть, безусловно, известные всем, или почти всем. В первую очередь, это, конечно, музыканты. Сергей Курехин, Виктор Цой, Майк Науменко, Андрей Панов (Свин). Поэты - Олег Григорьев, Виктор Кривулин. Еще несколько имен - фотографы, художники - навряд ли известны широко. Но в том-то и состоит ценность издания - оно дает понять, что без этих, не слишком "засветившихся" людей Петербург был бы неполным. Он непредставим без них, равно как и они без него. Нельзя не отметить, что даже более или менее общеизвестные фигуры поданы свежо и подчас неожиданно. О Свине, Павел Крусанов, например, пишет:

"…лично я считаю, что в случае Свина нет никакой паталогии… он был вполне вменяем, начитан, внуренне светел… мог при необходимости блеснуть манерами…"

Одно из любопытнейших мест в книге занимают воспоминания о Сергее Курехине. Феномен Курехина интересен тем, что являл собой поистине удивительное слияние популярности, массовости и "андерграундной" элитарности, постмодернистского стеба и действительного открытия новых горизонтов. Сейчас, после ухода Капитана, когда о нем узнают даже максимально далекие от подобного рода исканий люди, когда воспоминания о нем выходят в серии "читать модно", можно подумать, что слава настигла его уже бесповоротно. И, конечно, особенной, пронзительной нотой звучат слова самого Курехина:

"Как говорил Цвейг, каждый человек точно знает свой звездный час. Одни ощущают, что он прошел, другие - что они в нем живут, а я ощущаю, что мой звездный час еще далек, может быть, после смерти…"

О другом уникальном "пассионарии" - лидере "Новых художников", основателе отечественного рейв-движения и движения неоакадемизма Тимуре Новикове рассказывает его друг и соратник Андрей Хлобыстин. Несколько отстраненный культурологический анализ сменяется размышлениями о загадочной миссии слепого аполлониста, живым словом о живом художнике.

"Можно сказать, что радость жизни, которой Новиков был наделен от природы, и была сутью его природы… Унывающих он убеждал, что мы живем в редкое для нашей страны счастливое время… На жалобы о безденежье Тимур отвечал, что на искусство можно только тратить…"

По большому счету, появление этой книги воспоминаний - именно такой, именно здесь и сейчас - явление даже не заметное. Оно просто естественное. Просто то, что не только было, но было при этом чем-то интересным и значительным встает на достойное место. А что до "эффекта запаздывания", иронично отмеченного Андреем Хлобыстиным как "пинок мертвым"… Книга может служить прекрасным эталоном измерения силы их пинка…

Про композитора Эдуарда Артемьева рассказывают настоящие легенды. Впрочем, как и про многих композиторов. Одна - якобы он сочинял музыку, прислушиваясь к шуму автомашин и лязгу строительной техники. Другая - будто бы однажды он нарисовал на нотном листе что-то похожее на кардиограмму и объяснил музыкантам: "это горы… просто смотрите, думайте о горах и играйте что угодно…" Красиво, не правда ли?

История Эдуарда Артемьева такая же странная и "двуликая", как история электронной музыки в Советском Союзе. С одной стороны - первый в мире фотоэлектронный синтезатор, фактически объединивший творчество композитора и художника, вдохновенные разговоры о том, что подобная музыка созвучна новой эре космических полетов как никакая другая, и даже способна вывести композиторское искусство из кризиса, от которого его не спасла и додекафония. С другой - частые сомнения и запреты. Точно так же и Артемьев - дерзкий искатель, буквально опьяненный невероятными возможностями и готовый пойти на все, ради их осуществления. Но вот Янус поворачивается - и мы видим, что вчерашний новатор готовит шлягер для Валерия Леонтьева, сочиняет музыку к "Сибирскому Цирюльнику". Монументальную, как и сам фильм, великолепно оркестрованную, прекрасно доказывающую профессионализм автора. И вместе с тем…

"Музыка "Сибирского Цирюльника" обладает рядом особенностей… Это одна из самых масштабных кинопартитур Эдуарда Артемьева, в которой вслед за "Одиссеем" воспроизведена специфическая голливудская модель построения музыкальной драматургии. На протяжении всего фильма композитор… выдерживает общепринятую в американском кинематографе установку на комментирование кадра музыкой…"

Отметим, что в далеких североамериканских штатах давно разрешен вопрос, мучивший Шнитке и Шостаковича - там существует два вида профессиональной композиторской подготовки. Один - для тех, кто хочет писать "настоящую" музыку. Другой же - исключительно для авторов многокилометровых звуковых дорожек.

В книге доктора искусствоведения Татьяны Егоровой - первой (даже не верится!) большой и "настоящей" книге об Эдуарде Артемьеве - есть весьма загадочные строки, посвященные одной фотографии совсем юного тогда еще композитора:

"Среди фотографий тех времен сохранился снимок, на котором лицо ребенка оказалось как бы разделенным на две половины. Одна из них получилась ярко освещенной, другая - погруженной в темноту, что придало изображению некий мистический эффект, поражавший загадочностью и странной раздвоенностью…"

Но это, конечно, не о той "раздвоенности" Эдуарда Николаевича, о которой мы говорили выше. Все гораздо невиннее. Дело, оказывается, в "детской чистоте" и "открытости", сопряженными с "погруженностью в сокровенные мысли".

Межу тем, сама книга тоже несколько озадачивает, поскольку это биография "пионера советской электроники", смелого экспериментатора, и, одновременно, биография "мэтра", с перечислением званий, наград, панегириками и прочими вытекающими последствиями. Хотя не все эти последствия пахнут бронзой и мрамором с одинаковой силой. Именно в биографии "мэтра" можно найти детальный (если не дотошный) разбор его произведений. В том числе и тех самых - новаторских опусов, полных экспериментов и поисков эстетики нового звучания, которые сам автор бескомпромиссно обозначил "герметически замкнутыми лабораторными опытами". Менее "лабораторными" оказались поздние "Семь врат в Сатори", "Ода доброму вестнику" и внушительный проект, "выраставший" на протяжении двадцати лет - опера "Преступление и наказание".

Поворотный момент в судьбе героя книги - обращение к киномузыке. Это уже просто тотальный синтез, поскольку само кино - искусство синтетическое. И Артемьевым были найдены уникальные возможности развития этого синтеза. Пример - блистательный союз с Андреем Тарковским, в кинофильмах которого музыка действительно "живет" и мало похожа только лишь на "сопровождение". Неудивительно, что западные журналисты нашли лишь один дуэт, который, по их мнению, можно сравнить с тандемом "Тарковский - Артемьев". Дуэт этот - "Гринуэй - Найман". В общем, лестно, но Тарковский и Артемьев - это все-таки Тарковский и Артемьев.

Как мы знаем, сотрудничеством с Андреем Арсеньевичем поле "киноэкспериментов" не исчерпывалось, ведь на счету у Артемьева музыка более чем к двумстам картинам! Естественно, что другим известным союзам - "Артемьев - Михалков" и "Артемьев - Кончаловский" в книге уделено самое пристальное внимание.

По зрелому размышлению, только лишь "двумя лицами" нам никак не обойтись. Все-таки книга эта - о человеке, работавшего в нашей стране и за Клауса Шульца, и за Вангелиса, и за львиную долю западного арт-рока и "ориенталистов" от музыки... Причем работавшего на протяжении десятилетий. Безусловный подвиг. А уж сохранил ли маэстро свое собственное лицо - об этом судите сами.

Начнем с того, что это не первая книга в серии "История для юных". Уже вышли "История Англии" в транскрипции Чарльза Диккенса, "Дедушкины рассказы" Вальтера Скотта" ("История Шотландии") и "Сказания русских летописей" Алексея Карпова. Издание книг подобного рода дело важное и нужное. Ну, не хвататься же юным историкам за Ключевского и Марка Блока, в самом деле. Поступок, достойный уважения, но несколько опрометчивый.

Подобно тому, как Ишимова в своей "Истории в рассказах для детей" опиралась на достижения Карамзина, Генриетта Гизо адаптировала для детского чтения изыскания собственного отца - маститого историка Франсуа Гизо. Адаптация эта увидела свет в далеком 1889 году, но на русский язык переводится впервые.

Структура издания предельно точно обозначена в его подзаголовке. Это действительно "хроники царствований" с подробным обозначением всех "наиболее значительных представителей" династий Меровингов, Каролингов, Капетингов, Валуа и Бурбонов. Эти списки "представителей" с краткими их характеристиками уступают, в свою очередь, место событиям, взятым "крупным планом", знакомясь с которыми, можно понять, что прежде всего история "прекрасной Франции" - это история ее военной славы. Открываясь зарождением и укреплением государства франков, повествование следует дальше, минуя подвиги Роланда в Ронсевале и отвагу участников Крестовых походов, через испытания Столетней войны и долгой тяжбы с испанцами, к зениту славы Короля-Солнца, не испытывающего ущерба даже от поражений, и отчаянным попыткам Людовика XV эту славу вернуть. Неудивительно, что видное место в книге занимают и военачальники - Роланд, коннетабль Бертран Дю Геклен, Баярд, маршал Мориц Саксонский. Историей самого знаменитого военачальника и, одновременно, самого известного властителя "прекрасной Франции" - Бонапарта - книга, собственно, и заканчивается. Заметим также, справедливости ради, что "хроники царствований" составлены специально для русского издания, а вот живописные "крупные планы" - Крестовые походы, гибель Баярда, Фронда - принадлежат перу самой Генриетты Гизо. Они написаны просто и умно, они динамичны, энергичны, а главное - увлекательны и доступны юным читателям.

При всех очевидных достоинствах книги, имеется и занятная оплошность (впрочем, если, подобные мелочи можно называть оплошностями). Дело в том, что портрет, изображающий Кутузова, подозрительно двуглаз, что несколько не соответствует действительному облику знаменитого военачальника на момент описываемых в книге событий. Гизо упоминает об участии Кутузова в битве при Аустерлице (1805) и, естественно, рассматривает его деятельность во время Отечественной войны 1812 года, а ведь глаз будущего фельдмаршала, напомним, был поврежден турецкой пулей еще в 1774 году. Кто-то усмотрит в этом досадную неосведомленность французского гравера, а кто-то - и желание польстить великому полководцу. Последнее вполне вероятно, тем более что строки, посвященные Михаилу Илларионовичу, кажутся написанными прямо-таки нашей соотечественницей:

"Царь передал армию старому генералу Кутузову, ярому патриоту, с давних пор мечтавшему сразиться с тем, кто разбил его при Аустерлице. Он воззвал к религиозному чувству и национальному духу своей армии. Повсюду впереди полков священники несли хоругви, а солдаты преклоняли колени, чтобы получить отпущение грехов и благословение, и готовы были отдать жизнь, защищая православную веру и матушку Россию".

Представлять Артема Варгафтика, скорее всего, не нужно, но мы все-таки представим. Все-таки, он пока "известный" журналист, а не "самый известный". "Эхо Москвы", "Культура" (и радиостанция, и телеканал), а точнее очень многое, связанное с классической музыкой, из того что эти радиостанции / телеканалы транслировали - все это Варгафтик. Классическая музыка - сфера его интересов. От Баха до Оффенбаха и шире. Однако внимательные слушатели и зрители могли заметить, что не только "заоблачные выси" Варгафтика интересуют. Теперь, с выходом книги, это стало еще более очевидным.

Еще Иоганн Штраус говорил когда-то, что если бы захотел - он и меню из ресторана переложил бы на ноты. Все это имеет к текстам Варгафтика самое прямое отношение. Только здесь процесс обратный - "алхимия искусства" перегоняется в цифры счетов и малоразборчивый почерк метрдотелей. А загадочный интерес Варгафтика - не более и не менее чем интерес к той самой "живой жизни", к тому "сору", из которого музыка, собственно, произрастает. "Перегонка", надо отметить, выполнена мастерски, на самом высоком уровне. Другой вопрос - из разряда вечных - зачем?

Все дело в том, что Варгафтик не только любитель, ценитель и исследователь музыки. Он еще, простите, следователь, хоть и отрицает это в обращении к читателю. И следователь дотошный. И дотошность эта позволяет не только "сдуть пыль" со многих, казавшихся незыблемыми глыб, но и возродить из пепла якобы сгоревших партитур пару-другую имен. Ну, в самом деле, так ли хорошо помнят иные, кто первым стал использовать дирижерскую палочку по назначению? Оказывается, Людвиг Шпор - современник Бетховена и небезынтересный композитор. Оказывается, жена Шумана стояла перед жестоким вопросом - а может ли женщина вообще сочинять музыку? За десять лет до блистательной "Кармен" Жорж Бизе написал оперу "Иван Грозный" - почти буффонаду для нас сегодняшних. А малоизвестного композитора Овсянико-Куликовского… вообще не было.

Даже извечная оппозиция "Моцарт-Сальери" вновь обретает свежесть, когда мы знакомимся с рядом деталей (некоторые из которых действительно кровавые), "версий, предположений и расхождений между ними", касающихся этого классического музыкального детектива.

Интонации Варгафтика узнаваемы, и если вы смотрели программы с его участием, то буквально "услышите" его голос. Ближайшая аналогия из мира литературы - смелая, но уместная - Петр Вайль с его всегда интригующими и порой неожиданными местами из гениев. Другое дело, что все эти "интриги" и "неожиданности" возникают не по капризу автора, исследователя, следователя… Это капризы той самой - такой интересной - жизни.

Бессмысленно отрицать, что искусство и жизнь сосуды сообщающиеся. Впрочем, собрание "расследований", думается, не ради научения нас этой очевидной максиме написано, а ради истины еще более простой и в силу своей простоты еще более колоритной. Она заключается в том, что великие жили не в некой сказочной "Музыкалии", а в том же самом мире, что и мы с вами. Величия от этого их творения не теряют нисколько, а может быть и приобретают. Особенно если вспомнить (а Варгафтик помнит!), что пресловутые шоу-бизнес и пиар, а также "шлягеры" - изобретения далеко не новые. И Гендель, и Гайдн, и Бетховен с ними имели дело. И не всегда, надо отметить, гнушались воспользоваться механизмами этих чудовищных изобретений. Но создавали они шедевры.

"Строгие меломаны… частенько воспринимают ее - естественную среду, откуда берется музыка - просто как досадный раздражитель, грязный фон, помеху… надо ли спорить с поклонниками "чистого", прокипяченного и отфильтрованного через белую марлю музыкального стиля?"

Варгафтик спорит.

-- Брюсов, говорят, выкуривал больше ста папирос в день, -- сказал я приятелю.

-- Брюсов? Это тот, что поэт? – спросил меня приятель.

Это может показаться забавным, но я впервые в жизни услышал, как Брюсова назвали «поэтом». До того при мне его называли только по имени. «Брюсов… Брюсов… Валерий Брюсов…» У современников Валерия Яковлевича тезаурус был пошире, однако и они зачастую как-то избегали присваивать ему поэтические «степени». Ну, «труженик»… даже «великий труженик». Еще «римлянин», «председатель», «мэтр», «маг», «демон» и даже «дьявол» (весьма «председательская» должность). Есть и совсем «от противного»:

-- Брюсов не поэт милостью Божией, но ремесленник!

Брюсова было принято не любить. И до сих пор принято. Занятно, тем не менее, что именно как поэта его ценили Блок (которого как раз принято любить) и Гумилев (ну, да тот вообще брюсовский ученик). Занятно также, что сам Брюсов со своими «двумя строчками в энциклопедии» вклинился в культуру так, что и шестисот страниц едва хватает.

Все потому, что он мудро избрал очень важную и «вечную» роль. Роль «председателя». Или, если угодно, «кочки», об которую все спотыкаются. Планомерно и упорно он издавал собственные сборники (дело дошло и до прижизненного собрания сочинений), давал «руководящие» советы молодым поэтам (вплоть до футуристов), бесконечно оценивал, отмеривал, взвешивал, критиковал… Издавал журнал, наконец. И какой! Уж это вернейший способ попасть в историю -- издавать «Весы». Брюсову «все напевы были милы», он объединял, разъединял, руководил, он так или иначе затронул каждого из певцов той поры, а в собственном творчестве охватил едва ли не всю историю человечества. От древнейшей (особенно Валерий Яковлевич любил Ассирию) -- через «ведовство» Реформации («Огненный ангел») -- к блестящей иронии над «новейшим декадентством» («Последние страницы из дневника женщины»). Да еще и с лекциями о мировой культуре выступал. Да еще защищал «теорию Атлантиды». И даже хотел (вероятно, в пику Гумилеву) отправиться в Сахару на поиски затерянной цивилизации. Его имя попадало в скандальные хроники, его произведения запрещали как порнографические, он доводил любовниц до самоубийства, в него стреляли, он был морфинистом и героинистом, наконец. Биография…

«Брюсов» вышел в «ЖЗЛ». Труд, проделанный, над этой книгой, огромен. Он охватывает период много более полувека. Первое жизнеописание Брюсова было издано Н.С. Ашукиным еще в 1929-м. Уже во время войны все материалы, предназначенные для второго (расширенного) издания были утрачены. Издание удалось осуществить только в 1960-м. В 1966-м вышло третье издание, также исправленное и дополненное, а работу над настоящим изданием завершил уже ученик Н.С. Ашукина – Р.Л. Щербаков.

Главное, что выделяет эту биографию из многих прочих – в ней нет ни слова «от авторов». Собственно, и авторов-то нет, есть составители, ибо не «биография» это в привычном нам смысле, а сборник материалов. Весь более чем 600-страничный том составлен из воспоминаний, свидетельств современников, статей, писем, критических рецензий и т.д. От комментариев, как говорится, увольте. Скажу только -- давно не читал «ЖЗЛ» с таким удовольствием…

Книга Тревора Равенскрофта посвящена "подлинной истории" Третьего рейха и уникальным образом объединяет в себе элементы научного труда, расследования-разоблачения и трактата визионера-духовидца. Несмотря на то, что перед нами вовсе не детектив и вообще не "чтиво", выделить "персонажей" вполне возможно. Это Парсифаль и Клингзор - герои поэмы Вольфрама фон Эшенбаха; потом, естественно, Гитлер, предающийся запретным утехам и потребляющий пейотль, мескалин и ЛСД; доктор Штайн - мистик, увлеченный оккультной составляющей фашизма и когда-то поддерживавший с будущим фюрером приятельские отношения; генералы, философы, маги, медиумы… Присутствует даже основатель антропософского течения Рудольф Штайнер. И вездесущий Алистер Кроули, конечно же. Еще одного героя можно назвать главным - копье сотника Лонгина. Артефакт, дарующий своему обладателю невероятное могущество.

"Тайная история" нацизма - тема настолько же занятная и беспроигрышаная, насколько и растиражированная. И весьма скользкая, надо добавить. При всей своей эффектности, подобной силе удачно взятого аккорда, она, тем не менее, дала повод для многочисленных а) фальсификаций; б) спекуляций; в) профанаций. Добавить, как говорится, по вкусу. Все они, в свою очередь, были настолько эффектны, что под их воздействием, подчас, нелегко было отличить Копье от Чаши, да еще и понять при чем здесь все-таки Тибет.

Назвать, однако же, книгу Равенскрофта откровенной "профанацией" - шаг слишком смелый. Рассчитанной на "массового читателя" - безусловно. Может быть, даже излишне "массового". В этом убеждают некоторые настораживающие детали.

Некоторые сноски, к примеру, лаконичны на грани ироничности и, признаемся, даже слегка обезоруживают. "Фома Аквинский - средневековый теолог, монах-доминиканец", или "Олдос Хаксли - английский писатель, злое перо Британии". Не более, но и не менее. Впрочем, сносок подобных все-таки меньшинство. Загадочный термин "Высшее Эго", несомненно, имеет какое-то отношение к "Сверх-Я" психоаналитиков. Луи Повель именуется "Пауэлсом", а его совместный с Жаком Бержье труд - не "Утром магов", а "Рассветом магии". Но, в конце концов, каждый новый перевод новой книги не обязан ориентироваться на все предшествующие издания, посвященные той же теме и на русский язык также благополучно переведенными. Наверное…

Впрочем, все эти придирки так и остались бы придирками, если бы не кое-что повиртуознее. Назвать Ницше учителем Шопенгауэра не всякий осмелится. Тем не менее, в книге нам посчастливилось встретить следующий фрагмент, посвященный Шопенгауэру: "…Этого философа-пессимиста еще в студенческие годы вдохновил Ницше своим энтузиазмом и фанатичной преданностью делу…"

Очевидный ляп. Остается только гадать, на чьей он совести - автора или переводчика, не справившегося с заковыристым пассажем. Скорее последнее, потому что в дальнейшем утверждается, что именно Шопенгауэр повлиял на Ницше, а вовсе не наоборот.

Самое главное, что мы хотели бы отметить, это то, что для серьезного отношения к данному труду вам нужно будет довольно твердо уверовать в "магический реализм" и "шаманизм" Гитлера, готовящего свой народ к духовной и физической мутации, во имя превращения его в народ Атлантиды. Шутить автор явно не намерен. Спиритические сеансы, например, их результаты, а также феномен реинкарнации он описывает как явления стопроцентно фактические и весьма действеные в историческом контексте. Впрочем, уверовать можно и после прочтения. В этом, собственно, автор и видит свою задачу.

Сомневающиеся же, в соответствии с силой их сомнения, получат либо просто занятную книжку, написанную вовсе не заумно, либо вариацию на тему вагнеровского "Парсифаля" и пресловутых "тамплиеров", ставших в очередной раз такими популярными. Да еще и густо замешанную на страстях Христовых. Вообще, слияние белокурых бестий пангерманизма с храмовниками - направление, хотя и опробованное, но все еще весьма перспективное.

К несчастью, эти творцы сумасшедшей литературы
суть люди психически здоровые… нормальные психически,
они болеют, так сказать, расстройством идейной системы…

В.Ф.Ходасевич. О горгуловщине.

Мы - дики! Мы - дики!
Без нот мы поем!

Павел Бред

Впервые следы "чудесного изобретения", имя которого "Горгулов", мы, как люди читающие, обнаруживаем в статье Ходасевича, отрывок из коей представлен здесь в качестве эпиграфа. Возможно, не будь этой статьи, затерялся бы Горгулов навсегда в морщинах истории. Хотя нет -- славу Герострата он, по крайней мере, себе обеспечил. Но был бы он всего лишь убийцей. Ходасевич оставил его поэтом.

От Ходасевича узнаем, что книжка Павла Бреда (он же Горгулов) издана была в 1932 году, обложка ее -- зеленого цвета. Ходасевич перелистал ее "за чаем", обнаружив очередную "экстатическую мешанину" "самовлюбленного человека", "слабого даже в простой орфографии". "Поступок, -- пишет Ходасевич, -- столь же бессмысленный, как его писания, решил его жалкую участь…"

Что это был за поступок?

Вкратце. Горгулов в том же 1932 году пятью выстрелами из браунинга убивает президента Французской республики Поля Думера. На самом деле, это все. Дальше начинаются вопросы, загадки и "варианты". Факт убийства налицо, убийца задержан, но и только. Выяснить почему он убил и даже кто он такой совсем непросто. По существу, так и не выясняют. Горгулов остается бывшим белогвардейским офицером, поэтом Павлом Бредом, советским шпионом, антисоветски настроенным лидером (и единственным членом) "русской фашистической партии", врачом-гинекологом, наконец, сумасшедшим, разговаривающим с птицами. Непонятно кем. Совершенное nihil.

Все эти варианты, впрочем, будут подробно представлены в "романе из газет", названном "Вариант Горгулова", который вышел спустя шестьдесят пять лет после описанных событий. Автор - Сергей Кудрявцев -- вообще не написал ни строчки. Вся книжка составлена из газетных статей, посвященных процессу Горгулова, завершившимся, естественно, гильотинированием. Некоторые полагали, что череп необходимо вскрыть, для исследования мозга -- дескать, это неопровержимо докажет душевную болезнь и разрешит все вопросы.

Проходит еще какое-то время и вот уже Сергей Кудрявцев сталкивается с "вариантом". Некто, предпочитающий называть себя "Павел Горгулов", присылает ему рукопись ("разумеется, рукопись") и говорит, между прочим (в прилагаемом к рукописи письме), что много читал -- "почти все подряд" и "сформулировал свою собственную теорию, целую ученую доктрину".

Все это может стать темой для любопытного расследования.

Во-первых, что это за "Павел Горгулов", объявившийся спустя семьдесят лет после своей кончины.
Ну, либо это самозванец, либо нам придется принять на веру версию, изложенную в письме. А именно: ученые таки позаимствовали голову Горгулова для исследований, а потом…

…мой живой и практически неповрежденный мозг подвергся систематическому и многолетнему изучению и испытанию…

Во-вторых, что это за "все подряд" и что это за "теория"?

На этот раз это не "русская фашистическая" теория, а доктрина "анархиста-амилитария".

Горгулов не мог не прочесть Вебера, Фуко, Делеза, и прочих. Прочел он и Прудона. И Маркузе. И подборку современной "левой литературы для интеллектуалов", издаваемой тем же Кудрявцевым. Все книжки в библиографии русскоязычные и это наводит на определенные размышления, о которых чуть позже…

Сама эта теория, впрочем, отличается завидной очевидностью. Очевидно, что мы живем в "обществе спектакля" и "обмана", где постоянно кому-то что-то должны. Очевидно, что так называемая "демократия" фальшива, очевидно, что общество пронизано "иерархиями", "подавлениями" и пр. Вы когда-нибудь пробовали нагрубить начальству? А вы попробуйте. А еще можно применить принцип "декоммуникации", который изобрел Горгулов.
"Декоммуникация" это такая "революция по-тихому". Она, в частности, предполагает следующие практики:

-- молчание;
-- напротив, "предельное количество" проговариваемого;
-- неоднозначность, постоянные колебания, множественность вариантов (ох уж эти "варианты") при невозможности выбрать какой-то конкретный;
-- взаимоисключающие фразы, тезисы, понятия;
-- вообще спутанность, стремление ошарашить, смутить собеседника (например, на вопрос -- "где бумаги", отвечать -- "сейчас без четверти три", при этом лучше всего, если на часах будет половина шестого);
-- имитация тупости;
-- непонятная, невразумительная жестикуляция;
-- общая ориентированность на поведение шизофреников и…
-- многое другое

Таким образом, по мнению Горгулова, посредством этой "изобретательной" "умной игры" происходит самореализация, которая по определению - протест.

Ну, мы-то знаем, что произойдет, если мы будем такими "изобретательными", если будем "петь без нот". "Подавляющие" просто всех поувольняют и все тут. И вот когда все-все-все окажутся уволенными… Вот тогда, похоже, и наступит время Горгулова и фальшивая "демократия", доставшая всех, будет скинута. А там и этот пресловутый "глобализм". Всего-то только надо -- собраться всем хорошим людям и "имитировать тупость".

Впрочем, вполне вероятно, что "время Горгулова" уже наступило. Этому-то и посвящено "в-третьих" нашего расследования. Точнее, вопрос уже не о времени, а о месте.

"Скиф" Горгулов, похоже, умышленно воспользовался именно русскоязычной литературой для создания своей "теории". Мы не хотим уличить его в незнании иностранных языков. Просто видим в этом определенный посыл. И совсем уж проникновенным кажется один пассаж из книги:

Ведь прекрасно знаю, что действительное потепление, таянье снега, запахи природы начинаются здесь не раньше апреля, но все равно, как и многие другие, упорно ожидаю весны уже с марта, весеннего месяца по календарю…

Где это "здесь"? Да ведь это же Россия! Горгулов среди нас! "Русское поле экспериментов" продолжается! Понятное, дело, что Горгулов может быть невидимым для всех, ездить в бронетранспортере, замаскированном под автомобиль, и быть даже-боюсь-подумать-кем! Но он здесь! Так что будьте осторожнее, если у вас есть знакомый, скрывающий свою шею под высоким воротником или платком…

Книжка Павла Горгулова вышла в "Гилее".

Она зеленого цвета.