ingolmo прочитал

У писателя Льюиса есть прекрасная книга «Письма Баламута». По форме она представляет собой сборник писем, написанных от имени беса-руководителя бесу-искусителю, в которых содержатся наставления и рекомендации по совращению человека и удержанию на пути по направлению в ад. По сути же это очень тонкий и точный разбор психологии человека, разговор о том, как люди думают и почему они в этом не правы. Книга написана более шестидесяти лет, но очень многое из того, что Льюис отмечал как примету своего времени, на удивление актуально и сегодня. И может быть для нас сегодняшних эти приметы более значимы, чем для современников Льюиса.

«Красный смех» — это потрясающая, переворачивающая, пробирающая, выворачивающая, до боли до пронзительности, метафора ужаса и яростного безумия, нечеловеческого страха и бесчувствия. Она всё соткана из страшного помешательства, кровавого хохота, зарева пожаров и стонов. И она вся — об этом.

Это лучшая книга о войне, я считаю.

Образ Иуды, каким он является в евангельских свидетельствах, — только непонятное страшилище. Но, если бы мы могли заглянуть в то, что действительно было в этом предательстве, то, может быть, мы увидели бы в нем проблему зла, поставленную так, как больше нигде и никогда в человечестве.

Мережковский, «Иисус Неизвестный»

Редко, редко даже в русской классике, я встречал красивые тексты. Такие что красивы не идеей, не мыслью, не композицией, а самим словом, каждым написанным словом. «Иуда Искариот» Леонида Андреева — именно такая редкая для меня книга, в ней создан удивительно прекрасный, волшебный узор, где каждая линия, каждый изгиб раскрываются совершенно необыкновенным образом. Каждый диалог, каждое описание каждый раз вплетается в этот узор, каждый раз удивляя, каждый раз приводя в волнение душу и ум. В этот текст можно буквально влюбиться, он опутывает притягательной, лёгкой, но прочной сетью, затягивает, не отпускает до самой последней строки.
Но особенна и красива книга не только тем языком, что написана. Она красива и необыкновенная на всех слоях, главный из которых, конечно, связан с образом Иуды Искариота.

Имя Иуды давно стало нарицательным. А раз нарицательным – значит простым. Из года в год, из века в век разносится по миру слово «иуда», из года в год, из века в век ему неотступно отзывается эхо «Предатель! будь проклят!». Привычный, однозначный ответ, а значит — простой. Но каждый кто им не удовлетворится, каждый кто попытается проникнуть в историю самого знаменитого предательства, кто попытается понять движения души предателя, тот неизменно обнаружит удивительную и страшную загадку.

Зачем, зачем он предал? 30 серебренников – ничтожная сумма. В чём смысл указывать поцелуем на Иисуса, которого знал весь Иерусалим? Зачем Иуда бросил деньги первосвященникам? Разве Иисус мог выбрать в число своих апостолов недостойного? Зачем казнил себя такой позорной смертью? Зачем, зачем?

Загадку эту люди наследуют из века в век, поколение за поколением вместе с неумолимым эхом.
Андреев далеко не первый, кто попытался разгадать тайну движений души Иуды Искариота. Уже в раннехристианскую эпоху были попытки увидеть его совсем по-другому, чем принято в ортодоксальной традиции, а в конце же 19ого века, начале 20ого был целый бум работ связанных с именем Иуды. Андреев не первый, но совершенно выдающийся в этом ряду человек: он создал потрясающий по силе экзистенциональной сложности и раздираемый внутренними противоречиями образ.
Эта сложность во всём: в двоящемся лице, в рассечённом мечами черепе, в страшных разных глазах. Он весь соткан из противоречий: он носится, как будто у него десяток ног, то застывает недвижимым камнем; он лжёт без конца, то делается молчалив. Для него десяток противоположных слов: «любопытный, лукавый и злой» «благородный, прекрасный Иуда», «Иуда сильный», «больной, бедный Иуда» — тогда как для других апостолов только по одному слову: умный Фома, Петр-камень, Иоанн-златоуст. Апостолы просты, просты, спокойны и даже безвольны. Иуда же весь кипит сложностью, его грудь разрывают сильнейшие полюса. Он спасает Иисуса от гибели, но он же его предаёт. Он сын дьявола, он бес. И он же — любит Христа, как никто другой, любит как женщина, любит как отец!
Он единственный из апостолов, кто до самого конца со Христом, во имя Его он принимает свой страшный грех, ради Него вершит над собой страшную казнь. Вместе с Иисусом он приносит себя в жертву, вместе с Ним он берёт грехи, вместе с Ним он рассчитывает вернутся… И он одержим идеей разрушения мира, он выносит ему жестокий приговор. За то что никто ничего не сделал чтобы спасти Его, за что что никто ничего не понял, за то что толпа кричала «Распни его! Распни его!».

Иуда Искариот — потрясающий по силе и сложности образ. И в этой сложности чувствуется какая-то сокровенная правда.

Можно на эту историю посмотреть и под другим углом: в Иуду вселился сатана — и этим объяснить все алогизмы в евангельской истории. Что до Иисуса, то про него можно сказать, что он хотел испытать Иуду, что предательство — часть плана. Но это простые ответы.
А я отчего-то не верю в такие ответы.

Прочёл некоторые фрагменты книги «Восстание масс», что есть в этом издании. Собственно «Восстание масс» не нуждается в особом представлении — впервые изданная в 1930 году эта работа и по сию пору удивительно актуальна. Феномен массового человека, его притязание вопреки своей природе управлять и нисводить всё до своего уровня, бескультурье и антинравственность — всё это ярчайшие черты и современного нам с вами общества. Длинными цитатами Ортеги-и-Гассета можно очень точно и широко описывать каждый аспект современной жизни: от литературы и музыки до политики и науки.

Эта удивительная актуальность пугает и обнадёживает одновременно. Пугает потому, что описывая истоки феномена массового человека, описывая его суть, философ с неизбежностью приходит к предсказанию гибели цивилизации и культуры. И если всё что он описал почти 80 лет назад справедливо и для нас, и может быть даже в большей степени, чем в начале 20ого века, то и очень возможно, что мы уже стоим на краю пропасти. С другой стороны раз не смотря на всю верность сделанных Ортега-и-Гассетом наблюдений цивилизация до сих пор не погибла, возможно культура прочнее, чем кажется на первый взгляд — и это внушает некоторую надежду.

Есть такой норвежский писатель Кнут Гамсун. Вернее был, потому что он уже умер. Но перед тем как умереть он успел написать несколько хороших книг, в которых создал красивые образы страдающих мужчин. Конечно, в книгах есть и другие образы, тоже интересные и хорошие, но именно от мужских образов его книги особенно притягательны.

Как ни парадоксально, страдание облагораживает человека. Даже если этот человек не очень умён, не очень талантлив и даже не очень хорош внешностью, но страдает красиво — то в его облике возникает печать благородства и аристократичности, он становится интересен. А бывает наоборот, бывает и умён, и симпатичен, и талантлив, но при этом такой счастливый идиот, что смотреть противно. И книги так же: интересны описывывающие страдания, а не счастье. Потому что счастье, как писал классик, у всех одинаковое, а страдает каждый по своему. Хотя часто может быть именно описания счастья, знания о том, что оно вообще возможно в этом мире, пусть не непрерывное и ненадёжное, неприрывное и надёжное невозможно, но пусть хоть мгновение — вот об этом может быть нужно прежде всего писать. Но пишут о страданиях. Может быть оттого, что когда есть счастье, никакой потребности писать нет, а для того, чтобы писать, всё-таки должна быть внутренняя потребность, внутряняя боль. Иначе зачем же писать? У Гамсуна эта потребность была, и реализовывал он её красиво. Иногда его сравнивают с Достоевским, который тоже по части страданий был прекрасен.

И вот у писателя Гамсуна есть книга «Пан». Главный герой — страдающий мужчина. И страдает он, конечно, из-за любви к юной девушке. В книге много рефлексии, много переживаний природы, но стержень, вокруг которого всё это вращается, вокруг которого построен весь текст — это борьба двух гордынь. Ничто не разделяет героев, между ними нет никаких препятствий. В начале повествования они даже счастливы друг другом. Но потом из девушки начинает выпирать гордыня, она делается то холодна, то отстранённа, вычудит то одну странность, то другую. И герой отвечает ей тем же: жестокой, убийственной гордыней. Причём жестокой и убийственной в прямом смысле: из-за этой гордыни страдают и погибают сторонние люди. И не только сторонние: для героя его гордыня оказывается самоубийственной.

Этот сюжет мне удивителен. Ведь ничего, ничего не мешает героям, никаких внешних непреодолимых препятствий: войны, обязательств перед другими людьми, даже денежных проблем — ничего подобного между ними нет. Между ними только они сами. Но и одного этого оказывается достаточно для трагической развязки.

Я бы назвал этот сюжет фантастичным, так мне он странен. К сожалению, он не фантастичен. Так действительно бывает в жизни и у каждого, вероятно, найдётся пример такого сюжета. Скажем, история про приятеля, который влюбляется в свою однокурсницу. И всё у них сначала хорошо: и цветы, и прогулки, и поцелуи. А потом они съезжаются начинают жить вместе и тут почему-то каждый решает показать свою значимость, начинаются ссоры из-за мелочей, из-за пустяков, они ссорятся, мирятся, потом разъезжаются, мучают друг друга звонками, смс-сообщениями, встречаются с другими, потом понимают, что так невозможно, съезжаются снова и так по кругу, пока наконец намучив друг друга не растаются окончательно. И ведь каждый из них любит другого и каждый это осозаёт и говорит об этом друзьям. Но со своей половинкой почему-то вот иглы гордыни чередуются редкими цветами настоящих чувств.
Пусть подобная история не по-книжному яркая, невычерченная и вероятнее всего не столь трагичная. Но накала, страстей и нервов в ней ничуть не меньше.

Надо сказать, что «Асфальт» это, без сомнения, шаг вперёд для Гришковца-литератора. Шаг маленький, но шаг вперёд. Предыдущие его работы вроде книжки «Реки» более всего напоминали черновики к его спектаклям-монологам. Моноспектакли Гришковца по-своему хороши, но однако же тексты этих спектаклей имеют малое отношение к литературе. Тем не менее Гришковец в своих интервью давно и настойчиво говорит о себе именно, как о писателе.

Первым шажком в направлении более близкого к литературе текста было создание романа «Рубашка», который, конечно, никакой не роман, а скорее повесть или даже большой рассказ. Потому что роман — это прежде всего многоголосие, симфония, в романе по крайней мере есть несколько голосов, несколько стилистик. В «Рубашке» же не только не было нескольких голосов, там собственно и героев было только два с половиной: собственно главный герой, его друг, и полуэфемерный образ возлюбленной героя. Более того стилистика этого текста недалеко продвинулась по сравнению с предыдущими работами: обилие многоточий, неотличимость авторского голоса от голоса героя — всё это создаёт тоже ощущение монологичности. Каждый кто видел спектакли Гришковца услышит в этой книге его интонации и его голос, тот кто не видел скорее всего не поймёт, что в ней находят другие. Т.е. книга в общем то не существует отдельно от спектаклей.

Другая особенность, которая, на мой взгляд, характерна для «Рубашки», — это отсутствие конфликта. Единственный намёк на конфликт заключался в необходимости поддержать друга и необходимости поехать к любимой женщине. Конфликт между дружбой и любовью, разумеется, может достигать драмматической и даже трагической глубины, но в «Рубашке» этого нет. По-большому перед героем и не ставится там этого выбора, в его ситуации легко совмещается и то и другое, хотя может быть и с некоторым дискомфортом. Тем дискомфортом, который доставляют волоски, оставшиеся на воротнике рубашки после стрижки. Т.е. конфликт, биение страстей заменены в тексте Гришковца на дискомфорт.

И первая и вторая особенности есть и в новой книге Гришковца, но всё же «Асфальт» выглядит книгой более сложной: героев, имеющих плоть, по крайней мере несколько, сделана попытка уйти от монологичности, выстроить текст, в котором голос из моноспектаклей не звучит. И Гришковцу эта попытка удалась: текст не выглядит монологом и голос, знакомый по спектаклям, в голове не звучит. Но у книги есть много других недостатков.

Прежде всего в глаза бросается стилистика. Иногда она удивляет, например, такими фразами: «Конечно! – спокойно ответил Миша. – Ты всё отлично знаешь! Все друг про друга всё знают и понимают. Все такие знатоки!». Я, конечно, не могу претендовать на какие-то особенные знания русского языка, но тем не менее во мне есть уверенность, что либо герой говорит спокойно и тогда не нужны восклицательные знаки, либо он говорит восклицательно, с эмоцией, и тогда лишнее слово «спокойно». Но чаще она не столько удивляет, сколько вызввает усталость. Все эти нагромождения Миш, Стёп, Серёг, в некоторых абзацах имена повторяются чуть не в каждой строчке, как будто бы местоимений нет в русском языке. Кроме того у героев так и не появилось своего языка: все они разговоривают одним и тем же слогом. И текст от автора написан всё тем же языком, с характерными для Гришковца конструкциями, например, со словом «сильно», которое употребляется к месту и не к месту.

Но главное, что мне не понравилось, это композиция книги. Стилистика в конечном счёте всё та же, узнаваемая, характерная для Гришковца, и, наверно, даже хорошо, когда она есть. Но структурно книга устроена неудачно. Начинается она почти с детективной завязки, но эта детективная линия будет довольно скоро оставлена, середина заполняется воспоминаниями героя о разных случаях из жизни, некоторые из которых хороши, но в массе своей мне показались лишними и ничего не привносящими в текст, из-за них возникает провисание сюжета. Конец же книги заполнен чем-то невнятным, про детективная же линия вообще более не поднимается. И опять же: фактически никакого конфликта. Герой переживает по поводу гибели своей подруги, переживает в воспоминаниях различные случаи, но в этом нет какого-то конфликта, а значит и нет развития. Правда в самом конце вдруг в центр выходит конфликт связанный с работой героя, эта проблема всё время возникала где-то на переферии, а потом вдруг оказалась чуть не центральной. Видимо, в этом состояла задумка, идея книги, но я эту идею плохо понял. Почему текст называется «Асфальт», почему кончается так как кончается — понять сложно.
В структурном отношении предыдушая «Рубашка» была гораздо лучше, она была проще, но и яснее, продуманней и даже сильнее, с моей точки зрения.

В общем-то Гришковец мне нравится. Нравится своими моноспектаклями, у него есть свой особенный стиль и свой особенный шарм — это привлекает. Но книги у него пока, к сожалению, слабее спектаклей. По крайней мере что касается крупных форм. Однако тут важно, что есть развитие, есть движение вперёд.

Был в совершеннейшем восторге после этого текста, очень проникновенная и красивая книга, в ней с какой-то необкновенной стороны поднимается тема мечты, тема любви. Казалось бы такой простой и избитый образ — воздушные змеи. И тем не менее и его можно выписать глубоко и сильно.
Действие происходит в предвоенные и собственное военные годы во Франции. Когда читал, был уверен, что это автобиографический текст, настолько убедительным мне показалось описываемое. На самом деле, как оказалось, практически никакого отношения к описываемым событиям сам Ромен не имел. Тем интереснее его читать.

Отличная книга. Рассел не просто последовательно излагает философские учения, но даёт их в контексте жизни самих философов, в контексте всей эпохи в целом, показывает связи между разными учениями и говорит и влиянии, которое эти учения оказали на историю, и о исторических событиях повлиявших на философию определённого периода. Картина очень целостная получается. Правда есть особенность, которая может не понравится, а именно тот факт, что вместе с изложением собственно филосовских воззрений того или иного мыслителя автор приводит и свою критику к ним, поэтому текст в большой мере пронизан личным взглядом самого Рассела на те идеи, о которых он пишет. Впрочем, по моему разумению, философию иначе сложно изложить.

Фрай очень здорово пишет, ярко, остроумно. Его «Теннисные мячики небес» — это не просто современная интерпретация старой истории про графа Монте-Кристо, это известный сюжет доведённый кажется уже до крайней степени своей отчётливости, Фрай рисует предельно жестокую картину, причём жестокую как к врагам главного героя, так и к нему самому. Меня тронуло даже больше, чем роман Дюма. Хотя это может быть потому, что Дюма я в детстве читал.

Это совершенно необыкновенная для меня книга. Я прочёл её в детстве и она на меня очень сильно тогда подействовала, то потрясающее ощущение времени, неотвратимо просыпающегося сквозь пальца, как песок пустыни, то бесконечное и безнадёжное ожидания чего-то значительно, томящее как линия смыкания песка и неба, осталось со мной наверно навсегда. Это ощущения были так сильны, что я совершенно не запомнил ни названия книги, ни его автора. И только недавно случайно выяснил вновь. Потрясающий текст.