extranjero прочитал

Ускользающе невозможная и изысканно музыкальная история человека, ожидающего смертной казни. Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шёпотом. Не чёрный и не белый, ужасно равнодушный, этот роман скорее просто напоен оттенками цветов, полунамёками.
Цинциннат, угодившее в паутинку чуждого мира насекомое, способен лишь на брезгливость. Весь этот мир с крепостью и садами напоминает сильно искажённое отражение в зрачке Цинцинатта, да вот только отражение ли это, или картинка рождена в голове Ц?

Можно ли рассказать время, какое оно есть?

В 1929 году, спустя пять лет после написания романа, Томас Манн получил Нобелевскую премию. Достаточно простой стиль романа, которому ближе XIX век, чем XX, тем не менее для многих читателей оказался не по силам. Виной ли тому неторопливое повествование, или герметичное пространство, в котором буквально ничего не происходит (появление музыкального автомата тут стало событием такого масштаба, что ему посвящена целая глава), или философские отступления на несколько десятков страниц – неизвестно. Впрочем, за эту неторопливость Манна и читают.

Ненасыщенность деталями и неторопливость повествования перекликается и с самим объектом рассказа: «Волшебная гора» – санаторий для чахоточных в горах Давоса, соединённый с миром тонкой линией железной дороги. Обитатели горы вынуждены находиться тут годами – такова уж специфика лечения. Все эти годы они общаются с миром редкими письмами и телеграммами, дышат разреженным и прохладным воздухом, знают друг друга в лицо и обедают в одном помещении.

Лишь редкие гости с равнины (т.е. из всего остального мира) напоминают им о том, что где-то возможна другая жизнь, полная незнакомцев, встреч, поездок, где надо и возможно чего-то добиваться. Обитатели горы смотрят на гостей как на чужаков из другой страны, которые лишь вносят ненужную сумятицу в привычный распорядок дня, постоянно зябнут и не понимают элементарных вещей. И вот проходит пара недель, чужаки садятся в поезд и уезжают куда-то, а время на горе продолжает свой ровный бег, от одной даты к другой, среди всё тех же стен и лиц.

Из санатория есть два выхода: обратно на равнину и на тот свет. Да, смерть в этом романе очень близка к героям: ещё недавно человек сидел за одним столом со всеми, и вот уже его палату окуривают H2CO перед заселением в неё нового пациента.

Герой книги – Ганс Касторп, на равнине бывший инженером. Впрочем, это не имеет никакого значения. Приехав в санаторий на пару недель, он задержится на годы (эпитет «долгие» тут неуместен). Касторп как чистый лист, без твердых взглядов, готовый слушать и воспринимать, становится идеальной призмой для наблюдения за санаторской жизнью. Впрочем, за его незадачливыми действиями наблюдать не менее интересно: Сеттембрини окрестил его «трудным дитём жизни», отказавшимся от даров просвещения и прогресса, отбросившим карьеру, близких и общественный статус ради тихого пребывания на горе.Можно было бы сказать, что это история о смерти, а санаторий – этакая последняя остановка на бренной земле. Но всё-таки это не так. Обитатели горы, утрачивая движение и прогресс, приобретают нечто иное. Отрываясь от внешнего мира, они наводят порядок в своём. И это, пожалуй, стоит того – прийти в мир с собой, чтобы уверенно сказать: «Мы не зябнем».

Дневники немецкого писателя и офицера. Ведущий тихую сельскую жизнь Юнгер отправляется на Западный фронт, где командуя ротой пехоты, проходит немало походов, но так и не вступает в бой.

От какой либо идеологии в книге есть едва заметный силуэт – без увеличительного стекла её не найдёшь. На фоне других авторов, пишуших о второй мировой, тон Юнгера на удивление спокойный и размеренный. Сдержанность и корректность автора не имеет никакого отношения к напускной политкорректности – у него она идёт изнутри.

Тут мы подбираемся к лучшему в книге – это особая авторская позиция, с которой он смотрит на мир. Даже не знаю, как описать это словами, но смотря на мир через призму его дневника, понимаешь, что отношения с этим миром могут быть другими, и тогда, что самое главное, мир будет другим.

Со страданием таких огромных людских масс на узком пространстве мне прежде ещё сталкиваться не приходилось: чувствуешь, что больше не в состоянии распознать отдельного человека. Замечаешь также механическое движение, присущее катастрофам. Мы стояли по эту сторону решетки школьного двора и протягивали наружу банки с мясными консервами и сухари или просто опускали их в гущу рук, сквозь железные прутья тянущиеся нам навстречу.

Пожалуй, даже на войне Юнгер не перестал вести тихую жизнь – это даже большее, чем теория малых дел. Характерная черта – приходя в новый город со своей ротой, он первым делом ищет место расквартирования, которое бы устраивало и местных, и солдат.

По стилю Уоррена хочется сравнить со Стейнбеком, а этот роман – с «Гроздьями гнева». Возможно потому, что в обоих романах действует лишь узкий круг героев, но через них передаётся масштабный снимок отдельно взятой эпохи в Америке. И тут, и там, в основе - реальный опыт, конкретная ситуация.

Нет, это не история успеха, не "33 способа захватить власть для начинающих", не тайны средневекового Макиавеллизма. Тут мне хочется разразиться тирадой о том, что нельзя в книгах искать советов или рецептов, ограничусь простой формулировкой: книга не про власть и не про пиар, что бы там не писали в аннотации.

Пенн Уоррен не скупиться на заглавные буквы, на громкие слова, на длинные описания.

Эта книга о деревенском простачке Вилли, прошедшем путь до губернатора Вилли Старка, или для своих - Хозяина. Он читал книжки, верил в разум, не пил алкоголя и женился на учительнице. Как оказалось, такими простыми и честными вещами избирателя не проймёшь. Избирателю нужна лужённая глотка, пустые обещания и шансон.

Повествователь - Джек Бёрден, журналист и безразличный ко многому человек (боюсь оскорбить вас очевидной рифмой). В молодости он был птичкой джекки, и главы про его молодость были круты, но всех птичек притягивает земля, и им не улететь. А стоит только приземлиться, земля уже не отпускает. Джек Бёрден вообще как персонаж неимоверно крут, как раз своей обычностью, обыденностью. Этакий Малаки Констант, но только пожиже. Его заурядный цинизм, заурядная импотенция, заурядная ирония, которая по сути - жалость к себе. Обычная юность с любовью до гроба на одно лето и с воспоминаниями надолго, обычный уход из дома в молодости. Тут как нигде видно, что лучше бы те силы, что он использовал на образование-на-свои-средства, пошли бы на любовь-всей-его-жизни. Но увы и ах, образование, карьера, и как по накатанной: бесконечные рефлексии, смех в пустой комнате, поиски смысла, и это чувство, когда хочется ехать и бежать куда-то, вот только направления нет.

Ну и пара вопросов, задаваемых по ходу повествования. Что лучше: хороший и слабый или сильный и дурной? Разрушающая правда или созидающая ложь? Спокойствие или бурный поток?

Завершить же рецензию хочется цитатой из интервью с Умберто Эко:

Представление об этичности или неэтичности того или иного поступка есть только у людей с воображением. Только они и могут сделать усилие и вообразить, что от их поступка кому-то может стать больно, плохо.

Северное побережье Франции, четыре друга остановившихся неподалёку от госпиталя в фургоне, песчаные дюны, морской прибой. Казалось бы, неплохая история про беззаботный уик энд на берегу океана. Если бы не одна деталь – война.

На берег их привело не желание купаться в солёной воде и греться на песке, а хаотичное отступление. Четырёх друзей объединила война, до неё они не были знакомы. Где-то там, внутри Франции они оставили свои дома, своё дело, свою семью. У них ничего нет кроме узкого клочка земли между бескрайним океаном и махиной немецкой армии. Остановились около госпиталя они потому, что в этом месте бомбёжка слабее. Их армия потерпела поражение, родина оккупирована, союзники англичане покидают страну, руководствуясь чётким приказом: французов не брать.

Два долгих дня на берегу океана, под непрекращающейся бомбёжкой. В поражение можно не верить, можно его отрицать, можно бороться с ним, одно остаётся неизменным – его не избежать. Каждый принимает его по своему, пулемётчик Пино стреляет в немецкие бомбардировщики просто потому, что не может терпеть, когда его бьют. Кто-то пытается выжить, заработать денег любой ценой. Пять героев повести – пять разных характеров, пять разных реакций на неизбежное.

ТЕСТ НА ЖИВОСТЬ УМА: В чём смысл жизни?
а) в совершенстве
б) в страстях
в) в пользе для окружающих
г) его нет
д) все ответы верны

Поначалу кажется, что в книге есть что-то гениальное, и даже какая-то ВЕЛИКАЯ МЫСЛЬ. Но чем больше автор даёт углов зрения, тем лучше понимаешь, что никакой ВЕЛИКОЙ МЫСЛИ нету. Её нет не только в книге, её в принципе не существует.

Помнится, где-то я читал о творческом методе Воннегута: он пишет страницу, редактирует текст начисто, и лишь после этого переходит к следующей странице. О хорошем редакторе говорят, что в его тексте нет лишних слов. В тексте Воннегута нет не только лишних слов, в нём нет лишних предложений, абзацев, глав.

Воннегут холоден, спокоен, это тебе не Ремарк. Он пишет сухой, чёткий текст, не утруждая себя оправданиями или обоснованиями. Поэтому это чтение напоминает не спокойное сидение под теплым клетчатым пледом, а скорее наблюдение за операцией в стерильной комнате.

На операционном столе - Малаки, плывущий по течению и верящий в свою счастливую звезду. Впрочем, не совсем по течению: автор в лице своего героя, успешно дирижирующего окружающими, кидает Малаки в самые нетривиальные ситуации. И вот, оказывается, что даже самый безбашенный кутила при определённых условиях может стать хоть борцом с системой, хоть диким отшельником, ходящим по пещерам в поисках смысла.

В принципе, из книги можно сделать выводы. Например, вывод о том, что жизнь - это всего лишь способ приспосабливаться к окружающему и внутреннему миру. И если вы до сих пор не покорили Джомолунгму, не совершили переворот в квантовой теории или не спасли котика с дерева, значит вас это не интересует. Если вы убиваете свой мозг перед монитором, значит вас всё устраивает.

Вот только выводов делать не хочется, меня и без них всё устраивает.

Роман хорошо идет к осенней меланхолии – помогает усугубить. Повествование ведется от лица главного героя, ведущего какую-то вялую писательскую деятельность. От этого возникает чувство, будто читаешь автобиографию, или точнее сказать – исповедь. Насколько правдиво это чувство, судить не мне.

Всё начинается с похорон матери героя – и читатель уходит вслед за его воспоминаниями в прошлое, чтобы разобраться, как всё дошло до этого, рассчитаться по всем метафизическим долгам и скинуть с себя все несуществующие обязательства. А в прошлом у них скелеты в шкафу, в кровати, за обеденным столом, одним словом – повсюду.

Тема страдания тут раскрыта настолько, что хочется вписать сюда теглайн «Достоевщина», но дело в том, что страдание тут не просто «надрыв» - а очень долгая и старая история. Всё началось очень давно, история эта растянулась на долгие года, вошла в дом и уже стала привычной и ежедневной.

Что заставило актрису запереться в доме на долгие годы и получать письма от своей дочери, написанные сыном? Что заставляет людей идти до конца, даже если дорога неверна? Почему нельзя забыть то, что следует забыть навсегда? Почему прошлое становится для человека тяжким бременем, глубоко выжженным где-то во внутренностях клеймом? Бартиш не ответит на эти вопросы, на них невозможно ответить, потому что на такие вопросы нельзя отвечать.

Книга, выуженная наугад с полки книжного. Она глубока как болото. Погружая пальцы в липкую трясину, ты беззаботно роешься в ней, ощущая сладость тёмных норвежских историй.

Начиналось всё самым обыкновенным образом: мир рационально делился на две половины: взрослые и дети, добропорядочные и преступники, богатые и бедные, прошлое и будущее. В прошлом всё оставалось по прежнему: дети были милы, бедные не мешали жить богатым и мир вокруг был уютным. Но время шло, дети взрослели, война приближалась, и трещина между этими мирами ширилась. Но расхождение было обманчивым: всё в итоге рухнуло и смешалось.

Герой книги, молодой Вилфред, которого в шутку называют маленьким лордом, старательно создаёт мир домашнего уюта, построенный на обмане. Мелкие недомолвки, детские проказы – это то, что вводит его в мир взрослых. Создавая для себя маленькую тайну, он ограждается от окружающего мира, создавая вокруг мир недомолвок, понятный только ему. Юный гений, безупречно играющий Моцарта, учится «видеть»: замечать отношения людей, слышать невысказанные слова, чувствовать чужие мысли.

Он болезненно стремится к совершенству: в учебе, музыке, спорте. Его преследует его детский позор, когда друзья насмехались над трусливым Вилфредом, не умевшим плавать. Окружающим и невдомек, они рукоплещут его успехам, не задумываясь о мотивах.

Рано познав двойную жизнь, где за фасадом примерного ученика кроется циничный и замкнутый ребенок, Вилфред проникается ненавистью к миру, где у монеты всегда две стороны. Это позволяет в будущем ему ещё сильнее замкнуться в своём одиночестве. Одиночестве маленького Лорда, выстроившего свой песочный замок на недоступных людям скалах.

Вилфреду предстоит повзрослеть припасть к темным и светлым источникам. Юношеские поиски себя сменятся проживанием жизни, игрой роли, и беспрестанным бегством.

О, как сладки темные источники! Опасность, бегство, презрение. Только бы не презирать самого себя. Самопрезрение, как и любые эмоции, направленные на себя - слабость. Потакая себе во всем, Вилфред не дает себе послабления. Все это ведет к ещё сильнейшему ожесточению и одиночеству.

О-ди-но-чест-во. То, чего так боятся все вокруг, о чем стараются не думать. Вилфред же бежит к нему. Он убегает от сетей условностей, от общества людей, предает друзей.

Куда он стремится? В маленькое стеклянное яйцо, в котором всегда идет снег. Там стоит маленький домик, в котором можно поселиться. Внутри шара звенящая тишина, холод и одиночество. Идеальная утопия для человека, не желающего жить.

Роман «Фундаментальные вещи» Тициано Скарпы был опубликован в восьмом номере журнала «ИЛ» за 2011 год. Путеводитель «Венеция – это рыба» этого же автора, переведённый в прошлом году, заставил меня выписать журнал. Этот же роман едва заставил меня дочитать его до конца. По большей части из-за того, что порой важнее и интереснее писать о всякой безделице, вроде улочек Венеции, чем о фундаментальных вещах.
Скарпа пишет о семье, но всё по большей части либо общеизвестно, либо очень лично. Ведь многие проблемы семейных отношений не решить в искусстве, их надо решать где-нибудь на кухне или в спальне.
Но главная проблема – это тон. Альтер-эго автора пишет записки своему новорожденному сыну с расчетом вручить их через 14 лет. Главы с описанием жизнедеятельности сына ( в духе: уси-пуси, ты сегодня искупался, а вот когда тебе будет 14 лет…) перемежаются с рефлексией автора-отца (зачем я пишу, что мой сын скажет об этом..?). К счастью, иногда он отвлекается и начинает повествовать о своём прошлом или пересказывать диалоги со своим другом – это лучшие части, в которых отдыхает уставший читатель. В одной главе текст взбунтовывается и сам становится автором – ну то есть слова в голове автора берут верх и начинают повествовать сами. По большей части это выглядит ужасно – я всё-таки считаю что текст для меня, а не я для текста.
И пожалуй, рецензия была бы неполна без упоминания одной хорошей главы о человеке, который много работал, и в конце своей жизни понявшим, что после него останется семья, которую он создал из небытия – и это самое главное.
В целом же номер порадовал, спасибо составителю, он получился действительно тематическим – маленькая Италия в бумаге.

Поначалу с этой книгой трудно найти общий язык. Непривычные детали идут плотным строем и перехлестывают читательское воображение. В нашем мире твердых поверхностей и привычных причинно-следственных связей трудно воспринимать мир Виана, где всего этого нет. Утрированная реальность романа не более чем отражение нашего мира в кривом зеркале. Причем мир отражается с той точки, в которой находился Виан. Отсюда властитель дум Партр, мирное время от войны до войны, и богема, увлекающаяся книгами, музыкой, и просто красивой жизнью.

«Пена дней» отдалённо похожа на сказки, чему способствуют герои книги. Колен бездумно проживает жизнь под аккомпанемент звона солнечных лучей. Его друг Шик, тратящий всю зарплату на тома Партра, с типичной зашоренностью коллекционера не понимающий, что всё это ерунда. Они завтракают, пьют коктейли, встречаются с друзьями. Однажды Колен решает влюбиться, и ему это удаётся. Хлоя позволяет ему любить себя, и в итоге они решают сыграть свадьбу.

Надстоятель набрал в грудь воздуха и под аккомпанемент одиннадцати засурдиненных труб затянул первые фразы молитвы. Архиписк мирно дремал в кресле, опершись о посох. Он знал, что его разбудят, когда подойдет его черед.
И увертюра, и песнопения были выдержаны в манере традиционных блюзов. Колен попросил, чтобы во время обручения был исполнен старый, всем известный мотив «Хлои» в аранжировке Дюка Эллингтона.
Перед Коленом на стене висело распятие. Иисус, пригвожденный к большому черному кресту, казалось, был счастлив, что его пригласили сюда, и с интересом наблюдал за происходящим. Колен держал Хлою за руку и со смутной улыбкой глядел на Христа.

Далее идут сплошные спойлеры, так что бросайте читать эту рецензию прямо сейчас!

Лёгкая жизнь заканчивается быстро – и рушится идиллический мирок, созданный возлюбленными. Реальность приходит с ходным ветром, от которого можно заболеть и умереть, она вырывается из стремительно пустующего сейфа и вгрызается в горло. Именно в этот момент люди превращают жизнь в будни.

— По-твоему, рабочие не предпочли бы сидеть дома, и целовать своих жен, и ходить в бассейн, и на танцы?
— Нет, — сказал Колен, — потому что они об этом не думают.
— Даже если они считают, что работать хорошо, разве они в этом виноваты?
— Нет, не виноваты, ведь им все твердят: «Труд священен, работать хорошо, это благородно, труд превыше всего, и только трудящиеся имеют право на все». Но при этом общество организовано так, что они работают все время и просто не успевают воспользоваться своими правами.
— Выходит, они глупые?
— Да, глупые, — сказал Колен, — поэтому и согласны с теми, кто им внушает, что нет ничего выше труда. Таким образом, они ни о чем не думают и не стараются освободиться от бремени такой работы…

Колену и Хлое некогда работать, ведь они так любят друг друга, да и к чему эти глупости?

Но в жизни всё всегда заканчивается плохо. Сравнивая сцену свадьбы и сцену похорон, понимаешь, что без денег К. и Х. никому не нужны. Dolce vita – это очередная сказка для дураков, потому что её не существует. Выживет тот, кто выживает.

Спокойная и респектабельная жизнь семейства Опперман проявляется в деталях: внуки гордятся портретом деда и грамотой, врученной их компании за оказанную армии поддержку. Мебельные промышленники, евреи, вовремя смекнувшие о том, что небогатому Немцу нужна простая, фабричная мебель, и сколотившие состояние на недорогих и стандартизированных предметах быта. Их окружают немецкие друзья, немецкая литература, они живут в Германии и они граждане этой страны – Опперманы чувствуют себя частичкой Берлина.

мир лишь тогда хорош, когда еврею всадишь в горло нож

Книга написана за полгода, в начале тридцатых. Немецкому народу долгие годы обещали, что скоро придет время расправы с Евреями, развалившими страну, и вот в правительство приходит Гитлер. Он как братьев приветствует осужденных за убийство Евреев. И совсем скоро за это никого не будут судить. Если раньше Евреев выбрасывали из вагонов метро, то теперь их выбрасывают из страны и жизни. Улицы заполонили «Ландкснехты» в коричневой форме, на каждом углу распевается новый гимн «Хорст Вессель», лишнее слово карается концлагерем.
Роман стоит читать ради персонажей, созданных Фейхтвангером: молодой, но твёрдый в своих принципах Бертольд: ему ещё предстоит узнать, сколь дорога иногда бывает правда. Густав, за рефлексией не видящий здравого смысла, и другие Опперманы – всем придется испытать на себе огонь тридцатых, и не всем удастся их прожить.

Ах, эта книга изменила мой взгляд на жизнь! Шутка. В рецензии есть мат.

Для начала определимся с терминологией.

Легионер – это дьявол. Причём дьяволы у автора не метафизическая категория, а всякие интересные личности. Этих личностей отличает стремление к власти, интеллигентность, гомосексуализм, извращения, стремление к кровосмешению, дегенеративность, и далее по списку, пока не кончится авторская фантазия. Легионерство у человека в крови и передается по наследству. Поэтому всё население планеты строго делится на легионеров и прочих людей. Да, кстати, эту чудесную теорию автор назвал «высшей социологией».

То, что власть притягивает пороки и их же вызывает, известно давно, и примерно эту же точку зрения насаждает автор. Но его ебанутая категоричность всё убивает. Вместо того, чтобы спокойно выразить свои взгляды в книге, он начинает писать о каких-то красных кардиналах НКВД, массовых зачистках легионеров, тайных сообществах. При этом он ссылается на то, что средневековая инквизиция занималась тем же. Ну то есть, в средние века люди разгадали то, что в некоторых сидит дьявол, и придумали инквизицию для массового сжигания этих дьяволов. А спустя века, НКВД благодаря научным изысканиям и пыткам пришло к тем же открытиям - и тут начались сталинские репрессии. Автор даже не рассматривает возможность того, что вся эта теория - чушь собачья. А жаль. Я до последней страницы надеялся, что автор опомнится, и повернёт сюжетец так, что с героев спадёт корона, а их деятельность предастся анафеме. Но нет, автор только доразвил свою человеконенавистническую теорию.

Герои активно читают «Цветы зла» Бодлера, Кьеркегора и Фрейда. После этого они, опираясь на эти пруфлинки, начинают выдавать перлы о зачистках и дьяволах. Пожалуй то, как автор использует эти пруфлинки, лучше всего расскажет он сам. Внимание, цитата из книги:

Кстати, запишите, что экзистенциализм – это философия и литература легионеров, или, выражаясь более культурно, декадентщина. И то же самое с так называемой модерной живописью – это просто мазня легионеров. Видите, как все это просто. Если иметь библейские ключи познания. Мы из вас здесь таких философов сделаем, таких академиков, что и сами себя не узнаете.

Спасибо, записал, однако «философа и академика» из меня делать не надо, я уж лучше со средним образованием проживу.

Навязчивые идеи автора, к сожалению, распространяются и на молодые неокрепшие умы – судя по отзывам, существуют люди, верящие, что ВСЁПРАВДАСПАСАЙСЯКТОМОЖЕТБЕЙЖИДОВСПАСАЙРОИССЮ и прочее – у автора этих идей больше, чем у дурака стекляшек.

Вторую часть читать не буду. Бумага всё стерпит, да вот я не железный. Придётся в спешном порядке лечиться Триером и Томасом Манном.

Поначалу думаешь, что сюжет затянут. Кажется, что автору более по душе филология и эрудиция, чем голый сюжет, но при чтении оказывается все как раз наоборот: эта наукообразная оболочка нужна единственно для того, чтобы прикрыть сказанное и не сказанное в романе, завуалировать его внутреннее дыхание – которое, того и гляди, развеется, соприкоснувшись с внешним миром, – приглушить эхо исчезнувшего знания, отзывающееся в потемках намеков и недомолвок.

Один из самых тайных и неуловимых союзов – это союз автора и читателя. Невидимый взгляду, никогда не провозглашаемый, он появляется всякий раз, как кто-то открывает книгу, и живая мысль, сквозь километры и века протягивается между двумя сообщниками – автором и читателем.

Во время чтения создается иллюзия, что Кальвино пришла в голову мысль написать роман, состоящий из одних первых глав. Героем выступает Читатель, которого постоянно прерывают. Читатель покупает новый роман А писателя Б. Экземпляр книги оказывается бракованным, и Читатель спотыкается на первой главе. Он идет в книжную лавку поменять книгу. Весь роман написан от второго лица: ты, Читатель.
Но помимо этих первых глав развивается основной сюжет: По ходу повествования автор вводит в роман Читательницу, плутоватого переводчика, пожилого писателя, ведущего дневник...

- а существуют ли второстепенные истории? Ведь возможно, что все истории – лишь части некой мозаики, которую читатель складывает из разных историй, и чем их больше, тем аккуратнее и четче получается картина?
- не забывай о том, что среди этих кусочков много паршивых или просто пустышек. Да и картина, сложенная без всякого порядка из разноцветных и несовпадающих частей не будет привлекательна.

предмет чтения – материя точечная, распыленная. На вольных просторах написанного читательское внимание различает крошечные отрезки: словосочетания, метафоры, сцепки фраз, логические переклички, изумительные языковые перлы, необычайно плотно насыщенные смыслом. Сквозь эти просветы вспыхивают едва уловимые сполохи истины, отраженной в книге: проступает ее глубинная суть. Мифы и тайны собраны по крупицам, неощутимым, как цветочная пыльца, оседающая на лапках бабочек.
В книге Итало Кальвино попытался собрать десять историй. Перескакивая от одной истории к другой, он в действительности ходит вокруг да около той самой истории про Читателя или читательницу, держащих в руках роман «Если однажды зимней ночью путник», и одновременно выступающих в роли главных героев этого романа.

Каждая почти жизнь может быть резюмирована в нескольких словах: человеку показали небо - и бросили его в грязь.
Лев Шестов.

Долгое, тягучее погружение в сознание Йозефа К. Выступающий рассказчиком К. – главное действующее лицо. Проснувшись утром, он обнаруживает у себя в комнате слуг закона – с этого момента он арестован, процесс заведен. Процесс тут – аллегория человеческого существования. Обвиняемый виноват априорно, и конец предопределён. Но обвиняемый не обращает на него внимания. Когда перед тобой рычащий зверь, то никому не приходит в голову закрыть глаза и трижды повторить: «опасности нет». Тем не менее, многие закрывают глаза и не верят в смерть. Так же и Йозеф, он не верит что процесс приведет его к чему-то. Он верит в неправдоподобные легенды о том, что когда-то находились люди, избегавшие обвинения, он цепляется за любую возможность. Йозеф заигрывает с соседкой, называет судей шарлатанами, ходит на работу, и всё это до поры до времени. Придя однажды в суд, он вникает в тонкости дела. Судьи, носящие одежду с золотой пуговицей, строгая иерархия власти, отделенность от прочих органов. Если ты обвиняемый, и твой процесс начат, то суд становится твоим другом и врагом, богом и дьяволом, твоей властью и палачом, твоим проклятием.

Суду ничего от тебя не нужно. Суд принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда ты уходишь.

Одна из особенностей творчества Кафки в том, что он показывает читателю лишь часть происходящего. Основное действо происходит где-то на периферии. Постоянные намеки на верховный суд, действия экзекутора, открывшиеся Йозефу лишь случайно, рассказы о каких-то связях, всё это при достаточном воображении открывает объемы, во много раз превышающие объем всего произведения. Неудивительно, что этот роман – просто кладезь для СПГС. Смыслы из текста можно выуживать также, как кроликов из шляпы волшебника.

В 2009 году, на склоне лет, писатель Жозе Сарамаго выпустил в свет свой роман «Каин», в котором попытался переосмыслить библейский сюжет. История первого убийцы, загубившего однажды брата, и отправленного после этого скитаться по свету, начинается с самого что ни на есть начала, то есть сотворения первых людей, Адама и Евы.

После изгнания Адама и Евы из райского сада с ними происходят обыденные, в общем-то, вещи: они пытаются выжить, приспособляются к земному быту, устраиваются на работу. Бог у Сарамаго выступает скорее как экспериментатор, порой жестокий.

Если многие, в стремлении подтвердить свою веру и преданность господу, готовы убить собственного сына, то Каин бунтует против несправедливости: Бог не принимает дары Каина, несмотря на то, что тот верит и любит его искренне. В то же время Авель, чьи жертвоприношения Бог принимает от всей души, насмехается над непризнанным братом. И в минуту слабости и униженности, когда нет сил и желания терпеть несправедливость, Каин камнем разбивает голову брата. Он виновен в его смерти, и признает это, однако признание вины не ведёт Каина к смирению. И это становится главным его мотивом – признавая свои недостатки, он требует того же от других, кем бы они ни были. Он разделяет свою вину за смерть брата с Богом – обвинив того в том, что он поставил на братьях чересчур жестокий эксперимент. После убийства Авеля Каин отправляется скитаться, совершая переходы во времени, и становясь свидетелем многих библейских событий. Бунтарь Каин не соглашается с Богом, повсюду находя нелогичность и жестокость его поступков, отметая привычную поговорку о неисповедимости путей господних.

Сарамаго великий мастер, его стиль письма захватывает внимание, своим творчеством он задает много вопросов, причем поиск ответов на эти вопросы приводит читателя к осмыслению фундаментальных вещей. Ко многому я ещё не готов подступиться, однако по прочтении всерьёз задумался о том, что надо бы познакомиться с Библией. Только для начала познакомлюсь с другими произведениями Сарамаго.