eraserhead прочитал(а)

Приятно, когда книги нет под рукой. Тем более этой книги. А такие книги всегда должны быть под рукой. Чтобы сверять по ним часы.

Брюно и Мишель - они, осмелюсь сказать, похожи на альтерэго автора, но и не только его. Эта связка есть в каждом человеке, который попал ногой в уже застывающий бетон современного ада, который холоден и бессчувственен, как утро (спасение только в пачке сигарет на расстоянии вытянутой руки, которую держит на тумбочке Мишель Джерзински), как непрекращающееся хмурое утро, человеке, который смотрит себе под ноги и напряженно протоколирует, как нога коченеет. Превращается в омертвевшую хуиту.

Человечество на грани пошлой гибели от окончания строка годности, от импотенции и равнодушия. Конец религиям, конец общественным движениям. Всякие фарсовые попытки, типа коммун хиппи, или нью-эйджеров, объединиться перед лицом хаоса оборачиваются комедийным сатано-фаршем, в гуще которого стоит лишний человек байроновский красавец и онлайн и обреченно дрочит в вырезанную глазницу внучки на глазах у истекающей кровью бабушки.

На этом фоне страдает пухловатый простак Брюно, которому досталась неприглядно обычная жизнь без этой вот лимоновской революции в мандариновой роще, когда трассирующие пули рассекают спелые плоды, и ты еще успеваешь опухшим языком поймать предсмертную каплю свежевыжатого. Брюно пытался найти ласку, по-животному ткнуть свой нос в пузо какой-нибудь самки, вытолкать издевательства однокашников и собственное обрюзгшее брюхо, освежевать свою трогательную душу, сняв с него волосатое несчастье.

Нихуя не получилось. Финал книги хирургически строг и снисходителен, как доктор, который называет рак в финальной стадии "опухолькой". И нет ничего страшнее, чем слова "Эта книга посвящается людям", или "человечеству", не помню точно, потому что нет оснований полагать, будто человечество сдасться. Оно будет еще уродливее и алчнее.

По правде говоря, ничто не сможет избавить вас от тех все чаще повторяющихся минут, когда ваше абсолютное одиночество, ощущение вселенской пустоты и предчувствие в грядущем какой-то ужасной, разрушительной личной катастрофы сливаются воедино, причиняя вам жестокие страдания.

Я так мало прожил, что склонен воображать, будто смерть придет не скоро; трудно представить себе, что человеческая жизнь сведется к такой малости; и почему-то хочется думать, будто рано или поздно что-нибудь произойдет. Это большая ошибка. Жизнь вполне может быть пустой и вместе с тем короткой. Дни уныло текут один за другим, не оставляя ни следа, ни воспоминания; а потом вдруг останавливаются.
Раньше у меня иногда возникала идея, что я смог бы долгое время вести призрачную жизнь. Что скука, состояние относительно безболезненное, позволила бы мне выполнять каждодневный житейский ритуал. Еще одна ошибка. Скуку нельзя терпеть долго; рано или поздно она перерождается в череду болезненных ощущений, в настоящую боль.

У меня было такое впечатление, что совсем скоро я подохну – прямо в ближайшие часы, не дождавшись рассвета. Столь внезапная смерть казалась мне вопиющей несправедливостью; ведь нельзя было сказать, что я попусту растратил свою жизнь. Правда, в последние несколько лет дела у меня шли неважно, но это же не причина, чтобы прерывать эксперимент.

Смотришь на свои ноги как на посторонние предметы, далекие от мыслящего разума, с которым они связаны чисто случайно и довольно слабо. Как-то не верится, что эта шевелящаяся куча – туловище, руки-ноги – есть ты сам. А руки-ноги тебе нужны, они тебе жизненно необходимы. И все равно они кажутся какими-то чудными, порой даже нелепыми. Особенно ноги.

И снова Париж, все такой же унылый и мрачный. Облезлые многоэтажки у моста Кардине: так и видишь за стенами, внутри, стариков, медленно угасающих в компании любимого кота, тратящих половину жалкой пенсии на «вискас» для прожорливого питомца . Металлические конструкции, непристойно карабкающиеся друг на друга, чтобы образовать контактную сеть. И опять – реклама, неистребимая, омерзительная, аляповатая. «Бодрящие, постоянно обновляемые картинки на стенах». Бред. Пакостный бред.

Мне нечего добавить. Это лучшая книга, пожалуй, лучшего современного писателя из всех, что я читал.

Любопытная книга об одиночестве, которая под конец превращается в какую-то тряску дряхлыми мудями. Рассказывают, Гессе ее написал за одну тяжелую для себя зиму 1926-27 годов. Якобы его посещали мысли о самоубийстве и он мучительно пытался их пережевать.

Чего там он только не пожамкал своими престарелыми челюстями, видать. Впрочем, я манкировал предисловием, возможно, там мне объяснили бы, что это книга на самом деле неоценимо прекрасна и сложна.

Первый признак плохой книги – когда тебе начинает быть стыдно за автора. К концу "Степного волка" мне раз в 88-ой захотелось повалиться сквозь землю. Завершил надругательство над моим терпением последний абзац, в котором было написано буквально вот что:

Когда-нибудь я сыграю в эту игру получше. Когда-нибудь я научусь смеяться. Пабло ждал меня. Моцарт ждал меня.

Ну что это, если не дешевые слова для припева в lollipop диско херне? КОГДА-НИБУДЬ Я НАУЧУСЬ СМЕЯТЬСЯ? "Чувак, я тебя умоляю", как говорил Виктор Вард, герой излюбленной мною "Гламорамы".

Впрочем, надо отдать должное Гессе. Не даром его имя в связи с романом "Степной волк" поминал в каком-то из своих рассказов Лимонов. "Я, как Гарри Галлер, суровый степной волк, живу отшельником" и всякая такая хуйня. В этом есть что-то маршевое.

Особенно хорош абзац про самоубийц в интегрированном в книгу эссе.

"Самоубийца" – а Гарри был им -- не обязательно должен жить в особенно тесном общенье со смертью, так можно жить и самоубийцей не будучи. Но самоубийце свойственно то, что он смотрит на свое "я" -- не важно, по праву или не по праву, -- как на какое-то опасное, ненадежное и незащищенное порожденье природы, что он кажется себе чрезвычайно незащищенным, словно стоит на узкой вершине скалы, где достаточно маленького внешнего толчка или крошечной внутренней слабости, чтобы упасть в пустоту. Судьба людей этого типа отмечена тем, что самоубийство для них -- наиболее вероятный вид смерти, по крайней мере в их представлении. Причиной этого настроения, заметного уже в ранней юности и сопровождающего этих людей всю жизнь, не является какая-то особенная нехватка жизненной силы, напротив, среди "самоубийц" встречаются необыкновенно упорные, жадные, да и отважные натуры. Но подобно тому, как есть люди, склонные при малейшем заболевании к жару, люди, которых мы называем "самоубийцами" и которые всегда очень впечатлительны и чувствительны, склонны при малейшем потрясении вовсю предаваться мыслям о самоубийстве.

Может, я просто не то настроение подобрал во время чтения? Дело в том, что слушал я исключительно только Cansei De Ser Sexy и The Ting Tings. А следовало, пожалуй, Моцарта, да? Или хотя бы поймать какого-нибудь бомжа, поугражать ему расправой, покрошить бутылочного стекла на пол и заставить несчастного ходить по нему кругами. Самому же углубиться в чтение. Вот был бы достойный способ понять старика. Но уже поздно, книга прочитана.

Впрочем, не откажу себе в удовольствии процитировать еще один обезоруживающе "стильный" кусочек этой прозы.

Если он и потерял свои красивые шахматные фигурки, то зато у него в кармане был славный нож. Вперед, старый Гарри, старый, усталый воробей! Тьфу, пропасть, как горька была на вкус жизнь!