dimidem прочитал

Грэм Джойс. У него янтарная литература. Ну как попадает в кусочек янтаря мамонт там или комар, и мы через десять тысяч лет любуемся.

Были времена, помню, когда сердца были отважными, а ставки высокими, мужчины были настоящими мужчинами, женщины – настоящими женщинами, а маленькие мохнатые существа с Альфы Центавра – маленькими мохнатыми существами с Альфы Центавра. И тогда мне нравилось многое и взахлеб. И поэтому, и еще из уважения к труду как таковому, к потраченному времени, которого у обезьяненов так мало, к полету фантазии, пусть не ливингстоновскому но все же, к сотням тысяч, а может и действительно миллионов, пар глаз читавших, наверное, с некоторым удовольствием те же скопления букв, я не буду критиковать этого грешного Роберта Асприна. Тем более что действительно написано забавно и легко. В жанровых рамках.
Разумеется, последний настоящий, классический, злобный, огнедышащий дракон, похоже, погиб на странице 274 от крепости рук, меткости глаз, надежности лука, остроты стрелы Барда и немного из-за наблюдательности Бильбо. Дальше куда ни глянь драконы все сплошь потешные, милые, розовые и пушистые. Конечно, я уже встречал в книжных измерениях и инопланетян, которые на самом деле были мистическими существами, и мистических существ на поверку оказывающихся банальными инопланетянами, и скопище параллельно-перпендикулярных миров с гильдиями убийц, воров, торговцев и магов. Что ж с того. Колесо тоже можно изобрести только один раз. Что ж нам теперь фэнтези не писать? Конечно, ни в коем случае ни нет! Немного жалко конечно леса Амазонии, но прогресс, как это не странно на первый взгляд, не стоит на месте и на выручку деревьям пришли различные девайсы. Так что это не проблема. Единственно чего хотелось бы пожелать у Роберта Асприна это чуть побольше в этих экзорци́зм его героев смысла и чуть поменьше диалогов. Ибо все хорошо, когда в меру и миру нужно чуточку гармонии, а когда свыше 500-т страниц со сплошными тире, то это перебор. А перебор, как известно не только Бруно, сгорает.
Но все это естественно мелочи и сколько людей столько и мифов. И можно только сделать один вывод – Роберт Асприн не сэр и не британец. А можно ведь вероятно быть и тем, и другим. И вероятно нафантазировать не множество миров, а один и пусть даже не круглый, но невероятно интересный. Но что мы, в конце концов, знаем о вероятностях?..

Вот что интересно. Согласно скандинавской легенде, во время зимних бурь бог Один со своей свитой носится по земле, собирая души людей. Если кто-либо встретится с ними, то попадет в другую страну, а если заговорит, то погибнет. Это называется Дикая Охота. При этом Один отдал один свой глаз за право испить из источника мудрости, и сам себя принес в жертву чтобы постичь тайну рун.
А в Средние века население всей Европы было меньше чем в одной современной Франции. И вот ещё что. Государства крестоносцев образованные в Малой Азии и Палестине в ходе крестовых походов просуществовали более 100-150 лет. Больше чем скажем СССР. То есть были целые поколения рождавшиеся в этих королевствах-княжествах и умиравшие там же. Интересно, знали ли они о том, что нужно в делах повседневных помнить о смерти и хранить это слово в сердце? И что истинная храбрость заключается в том, чтобы жить, когда правомерно жить, и умереть, когда правомерно умереть. А ещё есть марш лангустов. Представьте себе, каждый год лангусты собираются на прибрежном дне, организуются в настоящие колонны и начинают движение. Все попытки проследить, куда они движутся, ни к чему не приводят. Начинают они свой марш ночами, их собираются десятки, если не сотни тысяч. Попытки любопытствующих аквалангистов разъединить эти колонны, внести панику и сумятицу в их ряды, наконец, изменить движение ни к чему не приводят. Лангусты сцепляются вновь и продолжают свой таинственный бег. Каким образом формируется подобное шествие, что заставляет этих морских обитателей каждый год совершать столь непонятные и необъяснимые передвижения, зачем? Этого не знает ни кто, а уж учёные тем более. И самое главное – солнечный зайчик. "Солнечный зайчик" по-шведски будет "solkatt", то есть "солнечный кот". Вот. И это совсем уже невероятно.
Кстати, знание языков, а так же просто знания это совсем не лишняя вещь на любой дороге. И дело не в гениальности или таланте. Это всё равно, что побеждать всех на свете. Рано или поздно возникнет вопрос “зачем?”. А быть его не должно. Как по большому счёту и цели. И уж тем более цены. Потому что творчество это не результат, а процесс. А жизнь не смысл, а путь и предназначение. Нужно просто понять куда и быть готовым. Желательно на всём протяжении, а главное в конце. А самое главное все-таки ещё защищать на этом пути тех кто в этом нуждается.
И эта книга. “Последний самурай”. Как объяснить?.. Если вы читали например “Сто лет одиночества” или нет, лучше – “Путь Мури” Илья Бояшов. Так вот это продолжение. И там всё настолько изыскано и искусно, вдумчиво и честно, и про творчество, и про смысл, и про достоинство, и про путь, и про настоящие сердца, что эта книга действительно имеет право называться “Последний самурай”. Хотя я и считаю до сих пор, что последний самурай это Лэнс Хенриксен.

Дочитал из уважения. К диссидентам, к автору. Но вообще было малоинтересно. Скучно было как-то. Еле-еле было. Не Ильф, не Петров и не Стругацкие было.

Роман “Милые кости”. Или как я мысленно переназвал после прочтения – Божественный роман. Ну это так как Боккаччо переназвал поэму Данте. А когда читал я ещё подумал гоголевским: “но что страннее всего, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты, признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю”. Разумеется, не в отрицательном смысле подумал, а в восхитительном. Да, мы в восхищении! Такие изумруды безумий стоят дорого. Практически бесценны. В особенности потому что одним ремеслом такое чёрта с два сделаешь. Такое нужно выжить, выстрадать, вырастить из сердца, сотворить. Целый мир, в существовании которого безоговорочно не сомневаешься. С такими живыми людьми. Мир неидеальный, но с такими живыми людьми, с так глубоко показанными характерами и судьбами, такими красками и кистями написанными, что не часто в литературе встретишь. Его не втиснуть ни в какие рамки. С настоящими живыми душами, за которыми наблюдают небеса. За всех там, за Линдси и родителей Сюзи, за брата, за Рут Коннорс и Рэя Сингха, и за всех других, так пронзительно переживаешь, что получается абсолютное погружение. Как будто это ты Сюзи Сэлмон и смотришь с небес. И всё так просто, такими чистыми, кристальными словами, что не видишь никаких фальшивых фокусов, уловок, которыми бы теребили твою читательскую душу. Ты просто доверяешь.

Просто даже же в реальности, в жизни, мы не видим по-настоящему других людей и даже близких, и даже самих себя собой, таким как нам хотелось бы, можем обманывать. Наше душевное зрение и так слабо, а мы ещё и заволакиваем себя туманом, прикрываем латами и масками. А “Милые кости” как прозрачнейшая капля утренней росы, в которой отражается и наш мир.

А ещё читая роман, я подумал чьим-то: “когда же уже все хорошие люди соберутся и убьют всех плохих людей?!”. Это конечно так, не самая главная была мысль. Но все-таки то, что хорошим людям приходится в жизни что-то преодолевать, страдать, с этой вселенской несправедливостью невозможно смириться. И ещё я вот то подумал, и там можно было бы в сердцах впереди прибавить: господи! Но я не прибавил. Что-то гораздо безграничное в романе у Элис Сиболд, чем выдумываемые человеком божества. Какая-то лишь чувствующаяся и принимаемая на уровне чувств конструкция мир. Целиком – с вселенной и людьми, жизнью и судьбой, круговоротом и нитями, безразличностью и теплом.

Я ещё что-то подумал, читая роман. Может, что не совсем случайно фамилия Сюзи означает “лосось”, что это что-то значит. Что-то связанное с порогами и стремлением, круговоротом и “против течения”, с жертвенностью и фатальностью, с перерождением и становлением. Может и ещё много чего я передумал, читая, но размышления и идеи это совершенно неважное. Важно – то щемящее шестое чувство небезразличия к этой истории, к этим людям там в книге. Поразительно в самое сердце. И ещё этот роман, совсем уж особенное скажу, это благая весть и молитва для всех и по всем. И ещё руки домиком оберегающие наши сердца.

Да, может это конечно и не божественный роман, может я погорячился. Но знаете вот что точно, мир задремал бы без таких романов, обмелела бы жизнь, плесенью и тиной покрылись бы души.

У этого романа единственный недостаток. Единственный и несущественный – в сравнении с мировой эволюцией. Но он есть. Вот он. Как только ты понимаешь, что к чему, то есть с самого начала, сразу знаешь финал. Не в таком конечно смысле как будто знаешь, что последним словом будет: “шрам” или, как некоторые считают единственно возможное – “доброй ночи подлунный мир”. Еще, наверное, можешь догадываться, а возможно не удержишься, проверишь и перелистаешь, и убедишься, что на последних страницах у Чарли Гордона будет такая же котовасия с орфографией и пунктуацией, как в начале. Нет, дело не в том, что предполагаешь о неудаче этого научного эксперимента как такового. Но вот что. Даже, наверное, читая хоть и в самом наивном возрасте, всё равно почувствуешь, что там никто не будет жить счастливо. А долго – это понятие растяжимое и без того второго слова – даже бессмысленное.

Всё это ты понимаешь с самого начала, как только читаешь, зачем Чарли хочет стать умнее, таким же как все. Не чтобы просто научиться читать и правильно писать, нет. А чтобы у него появились новые настоящие друзья и чтобы его любили. И не только в настоящем, и будущем чтобы полюбили. Вот тут-то холодное лезвие понимания, что ничего хорошего не жди и полоснет тебя по сердцу. Формулы любви нет. Ум, красота, талант, богатство и множество других качеств с количествами ей не равняются. А вот одиночество с непониманием жесткой константой поджидают нас за каждым углом жизни-лабиринта, в каждом жизненном уравнении.

Дэниел Киз конечно гуманист. Он понимал, что Чарли Гордону и так хватит, поэтому немного смягчил стены его “лабиринта”. Не сделал учёных фашистами, не натравил на Чарли толпу религиозных фанатиков или трусливо-жестоких обывателей, ввел, как обезболивающее, в жизнь Чарли Алису Кинниан и не свёл с ума настоящими воспоминаниями детства. Писатель оставил Чарли Гордону интеллектуальному Чарли-ребёнка. Так вывел из тупиков ненависти и высокомерия. А ведь туда можно было попасть. Но хорошо, что у Чарли изначально были другие цели. Так просто. Стремление к счастью и людям. Получать и главное – отдавать. И самое главное что он и до эксперимента был человеком.

Да. И все-таки это конечно очень болезненный для чтения роман. Вернее не оптимистический. О человеке. О скитаниях вечных и о Земле. Я бы так сказал.

Когда лошадь загоняют, ее рот покрывается пеной. Упав, она молотит воздух копытами, но подняться уже не в силах. Тогда кто-нибудь пристреливает её. И лошадь перерабатывают в клей. Автоматы разливают клей по бутылкам, и… Детишки выдавливают клей из бутылок, и обильно размазывают им свои будущие аппликации и прочие поделки. Клей пристаёт к детским рукам и дети с удовольствием едят его. И дети превращаются в лошадей. (с) Кусочки Трейси

Сначала заумь. Но. Вообще всё ведь называется и придумывается, открывается и изобретается когда-то в самый первый раз. У костра там за горячий кусок мяса кто-то развлёк племя побасёнкой про то, как жили-были две враждующие семьи и у одних сын, у других дочь, и так уж приключилось, что полюбили они друг друга, и, разумеется, ничего хорошего из этого не вышло. Сказочник был, кстати, не дурак, понимал, что кусок ему дадут родители и басню придумал с моралью о том, что нужно слушаться родителей. Потом уверен и Гомер или кто-то другой из этих дряхлых греков писал что-то подобное, а затем и Шекспир сделал свой ремейк этой истории рассказанной у костра. Уверен, что если покопаться и поковыряться, то и про бятые пуськи тоже где-нибудь, когда-нибудь давным-давно, кто-нибудь у костра да рассказывал задолго до. Быть или не быть, отцы и дети, прощай жестокий мир… Понимаете о чём я?

Я не о том, почему кошку назвали кошкой. Это-то всем известно почему. А просто было время, когда если достаточно долго писать, что Земля круглая, да ещё и вертится, то рано или поздно к автору приходили различные неприятности. И инквизиция вместе с ними. Да, рукописи может и не горят (хотя 451 градус по Фаренгейту никто не отменял ведь), а вот авторы вполне себе. Такие поминки по Джордано Бруно. А теперь смотришь и вроде всё нормально, вроде и можно писать о том, что мир не плоский. А может Земля округлела после того как об этом написал кто-то? Ну ладно с Землёй, пусть себе катится. Крутится, вертится и живёт. Хотя возможно, что и это кому-нибудь не нравится, и хотелось бы запретить. Задушить.

Вот я о чём. Когда кого-то ловишь, хорошо бы его при этом не задушить.

Сэлинджер издал “Над пропастью во ржи” в 1951-м. А две мировые войны и ещё много других гадостей человечество совершило задолго до этого. Так что вряд ли Холден Колфилд, с его словами и мыслями, в чём-то виноват. Да с тех пор мир стал, наверное, хуже и людей ещё больше испортили разные “квартирные вопросы”. Но никак не книги. Вот это уж точно.

Желание сжечь книгу, разбить зеркало или высечь море точно не может вызывать ничего кроме недоумения. Море мокрое, в книгах просто слова, слова, слова, а в зеркалах всего лишь отражения. Это я к тому, что “нечего пенять” и если уж рассказываешь, то невозможно чтобы – короли отдельно, а капуста отдельно. Если пишешь о дворцовых интригах, то и яд с кровью там будут, а если о подростках – от нигилизма с бранными выражениями никуда не денешься. Понимаете? Иначе липа будет сплошная.

Сейчас-то вообще после посещения Саут-Парка, криминального чтива и поклонения другим разным всяким королям контркультуры, читая “Над пропастью…”, не понимаешь с чего защитники нравственности и морали так напрягались, и поднимали свои факелы. Но и так этих задушевных крысоловов чёрт разберёт. Даже если опять же вспомнить незлым тихим словом Шекспира, которого я так понимаю вполне можно читать в шестнадцать лет. С оккультизмом-мистикой, натурализмом, прелюбодеяниями, предательствами, убийствами, подлостью? С полцарства за коня? О времена, о нравы! Хотя может, и он запрещен в каких-нибудь штатах? Да, логику этих криворожих подданных королевства кривых зеркал не понять. Хотя нет, всё с ним понятно на самом-то деле. Им всё неймется, если кто-то, скажем, целуется с кем-то вечером в поле за калиткой. Просто завидно и обидно, что их-то целовать никто не хочет. Они бы вообще были не прочь письменность отменить, сочинителей переловить-передушить и зеркала разбить. Чтобы никто не мешал им дудеть своё.

А спасать детей, их души, разумеется, надо, пропасть есть, падать есть куда, кто бы спорил. Вот только
Джером Сэлинджер со своим ловцом разрешают детям, признают такое их право, бегать по полю. В отличии от всех этих “гамельнский” защитников. Улавливаете в чём разница?

Ну и действительно о вечной истории… Как-то так получается, но кто бы, о чём бы, как бы не писал, а всё равно, если читать потом внимательно, то получается, что про любовь. О ней, размышления про неё, поиск её, о том что её мало или нет, или она жестока, или она спасение, или смысл. В чём тогда вообще смысл? Много чего в книге может быть нагромождено, лабиринты мыслей, а когда дочитаешь и закроешь книгу… Холден Колфилд, конечно, яркий персонаж кто бы спорил, но куда он без Фиби? В том то и дело, что никуда. И незачем.

Да, как-то так. А если без зауми, одним словом об этом романе Сэлинджера, то вот. Пронзительно.

Иногда думаешь, скорее всё время, думаешь и думаешь, и тогда, вернее здесь вот иногда, ловишь себя на мысли, что интересно было бы иметь такое чудесное устройство, превращающее твои мысли сразу же в текст. А ещё лучше чтобы запись была стерео, чтобы и мысли, и как бы так уже совсем чудесным способом, и одновременные чувства (или вневременные, это уж как отсчитывать, откуда). Потому что мысли и чувства это не совсем же одно и то же. А назовём мы это – агрегат им. Билли Миллигана. Хороший был бы агрегат, убийственно хороший. Очень нужный. О каждом человеке должна быть написана книга. Вот моё мнение.

Не из жалости или восхищения, и не из дидактических побуждений. Не потому что только бедному Йорику повезло с Гамлетом, а Гамлету с Шекспиром. И уж точно, не потому что человек – это звучит гордо. А просто так не хочется человеческую жизнь сравнивать со свинцовыми кругами, с затухающими свинцовыми волнами ударов часового механизма. И с цветами, такими недолговечными, ненадежными, бессмысленными цветами тоже не хочется сравнивать человека. Часы вообще должны просто показывать время до пятичасового чаепития. Никак не до последнего, нет никак не до последнего, господа. А цветы просто должны дариться. Иначе в чём вообще смыслы наших жизней?

Хотелось бы наполнить людей смыслом, знать их, знать их мысли, помнить. Чтобы их помнить. Чтобы смотреть потом на небо, чтобы находясь потом на планете людей, смотреть потом в ночное, звёздное небо и смеяться. Если люди думают, значит это должно быть кому-нибудь нужно? Куда впадают все эти потоки сознания, в какие моря, в чей океан?

Но я собственно не об этом всём и ни о чём другом не менее важном. Я собственно о “Миссис Дэллоуэй”. Но сначала подумалось о записях мыслей и чувств.

Так вот. “Миссис Дэллоуэй” читать трудно. Вот представьте. Вы турист, с рюкзаком, с фотоаппаратом, приезжаете в город, в исторический такой город (в какой же ещё туристу то?) и гуляете, гуляете по улочкам, и в замок зашли, и в парках погуляли, церкви посетили и музеи, посидели в кофейнях, и пять тысяч снимков у вас уже на флеш-карте. И всё это здорово, но полночь близится, а поезда всё нет. И главное впечатлений, увиденного, встреч – столько, что всё это запечатлелось разве что в вашем фотоаппарате. А чувства ваши, вмести с ногами вашими и глазами просто устали. В книгах вместо домов, улиц и мостов – слова, слова, слова. И у Вирджинии Вулф слишком много слов и главное к каждому слову прилагается ещё вереница, поток, прилагательных и смыслов, сравнений, сознаний, аллегорий, олицетворений, эпитетов, метафор. От каждого слова волнами разбегаются, колеблются другие, такие же самые, похожие, означающие то же. Но вместе создающие запутанную поверхность. И всё вместе такое ускользающее, непрочное, непонятное. Трудно оцениваемое. Даже название. Почему такое название? Разве только её мы читаем, разве каждого, каждое имя в книге мы не раскрываем, разве каждому не посвящены мысли-прилагательные, разве не все они герои этого времени? Нет, все люди здесь, все образы, каждый раскрываются, одаряются прошлым, мелочами и мыслями. Миссис Дэллоуэй только начинается эта книга и даже не заканчивается. Потому что, какое же это окончание? Потому что это многоточное окончание. Просто когда от брошенного камня по воде расходятся круги и затухают, и уже на самом крае колебаний совсем не видно, это не значит, что волн уже нет. Просто у нас нет такого аппарата, которым можно было бы понять, что они ещё есть.

И получается вот что, слушайте. Один день миссис Клариссы Дэллоуэй и Британии. Но никого в “Миссис Дэллоуэй” не любишь и даже никого не жалко. Не сочувствуешь ни тем, кто перестаёт жить, ни тем, кто зачем-то продолжает. Никто не интересен, потерянное поколение персонажей. И без надрыва, и без последствий. Даже война где-то там прогрохотала, проползла мерзкой жабой и от неё если, и пострадали, то или армяне, или славяне. И чем закончится день, и будут ли ещё дни не интересно. Но вот что. При этом каждая фигура в книге, каждый персонаж не скульптурный, не восковой, не – как живой, а кажется с кого-то вполне конкретного списанный, чьими-то глазами виденный. И весь день, и весь год, и всё десятилетие, и поколение, и круг, и весь Лондон, и вся Британия с колониями также. Вот что, слушайте. Всё это так читается и чувствуется. С ощущением, что всё это кто-то видел, думал, страдал, перебирал, переживал и чувствовал. Ровно точно также как и ты. Персонажи не интересны, как и сюжет с композицией, миссис Дэллоуэй тоже, но притягивает автор. Она проявляется, поднимается на поверхность сквозь туманность слов. Вирджиния Вулф – как магнит и заклинание, и зеркало из тех зеркал, в которые нет сил не посмотреться. Это какая-то магия, мистика это понятно и иногда счастливо сталкиваешься с этим, и анализировать не нужно и бессмысленно. Всё равно любые объяснения будут обманом и подгонкой. Но существует эта такая притягательность личностей, через века и мили, культуры и другие признаки. Личностей, сущностей, душ. То ли родных, то ли родственных, то ли странных, зеркальных, объёмных. Узнаваемых, а значит понимаемых. Странно. Я читаю “Миссис Дэллоуэй” – если бы я писал, я бы вот так писал. Мы бы были соавторами. Я ловлю эти потоки другого похожего сознания, чужие воспоминания – я бы точно так думал, сравнивал, сочетал, чувствовал, запоминал. Я смотрю - Вирджиния Вулф, 1902 год. Не как на незнакомого человека. Я мало что знаю, люди вообще не знают друг друга, не понимают, даже самых близких, но кажется почему-то что её не не знаю. Я так мог бы смотреться в зеркало.

Опять неладно что-то в королевстве датчан, но принц Гамлет уже давно во всём похож на Йорика. Так что разбираться со всем нужно фрекен Смилле…

«Смилла и её чувство снега» это книга… вернее не так… В этой книге пока идешь, пока идешь по следу, пока идешь за Смиллой (и это тоже интересно, это детектив называется, вот что), так вот пока идешь тебе сплошь и рядом, и естественно неожиданно, встречаются простые истины. Не потому естественно, что неожиданно, а потому неожиданно, что это естественно. Или наоборот? Ну да ладно. Так вот, простые истины… Почему они простые? Или я бы так сформулировал вопрос, - какие это истины простые? Возможно, конечно, что истины другими быть и не могут, но всё же. Вообще-то есть такая теория, я не буду делать вид, что знаю чья, а возможно, что и ничья, а как с некоторыми песнями – музыка народная, слова народные, так вот есть такая теория, что возможно всё. Хотя вот насчёт предпоследнего… Как это может быть «музыка народная, слова народные»? Обязательно должен был быть автор.

Про истины. Это как следы на снегу для настоящего охотника. Не для такого охотника, который как-то так решил – я буду охотником, или вдруг ружье получил в руки. А для такого охотника, который родился охотником. И родился, и жил, и учился, и работал охотником. Как завещал великий охотник. То есть, для такого человека не надо глядя на следы вспоминать правила распознавания следов, классификации животных и книги Бианки с Пришвиным. Чтобы видеть следы охотнику не нужно думать о следах (не знаю, что делать при этом следам, но всё же). Так и с простыми истинами. Их все знают где-то на краю сознания. Философы их загромождают своими истинами для всех и ни для кого. И тогда, когда мы вдруг задумываемся или где-то неожиданно прочитаем, то, что абсолютно очевидно, то мы несказанно удивляемся. И восхищаемся. Или как коты жмуримся от удовольствия. Хотя на самом-то деле мы всегда знали, что вода мокрая, соль солёная, если порезать палец будет идти кровь, а е равно м, помноженному на ц в квадрате.

Кстати о котах. Почему то «Смилла и её чувство снега» Питера Хёга у меня равняется скорости чувства в квадрате, помноженной на «Путь Мури» Ильи Бояшова. Что-то роднит в моей голове эти две книги, какие-то следы. Какие-то мысли от той и другой склеивают их вместе. Вы ведь знаете, что на некоторых мыслях есть клей? Это кстати простая истина. Об этом все знают, но не думают. Вернее не думают так, как Хёг.

Художественные произведения, даже с совершенно фантастическим сюжетом, на самом деле такие дневники авторов, только как картины художников в авангардном стиле. Или как там называются стили, в которых всё мешанина красок, а на самом деле это женщина, скачущая на гнедом коне по цветущим аллеям Булонского леса? И ещё такие дневники, которые в большинстве случаев, если только это не дзен-буддист какой-нибудь пишущий иероглифы водой на раскаленном камне, автор надеется, что будут прочитаны. И желательно чтобы читателей было не ноль целых хрен десятых.

Механизмы, приводящие в движение такую писательскую машину, для меня тайна есть. Есть, конечно, внешние факторы типа карточных долгов, потерянного наследства, желания производить впечатление на женщин или нравоучениями искупить грехи собственной молодости. А есть и священное безумие. Но в любом случае ремесло это или поток вдохновенной энергии с небес, если ты не прожил хоть что-то, хоть как-то, написать книгу у тебя не получиться. Или будет 300 страниц с одной фразой типа: All work and no play makes Jack a dull boy.

Откуда-то я решил, толи читал где-то, толи слыхал, что, есть правила написания текстов и даже стихи писать, можно научиться. В романе «Чума» у Камю есть такой… напишу персонаж, хотя сначала хотел – герой. Хотя в мою честь ведь не назовут ледокол, так что кто я такой, чтобы решать? Ну, в общем, есть у Камю персонаж, простой клерк в мэрии, обыденный человек, которого даже хроника чумного города, если честно как-то не превращает в необычного. И он пишет роман, пишет уже много лет, роман, который поразит всех и затмит всё написанное всеми людьми до этого. Такая цель. Но уже много лет он пытается довести до совершенства, оттачивает первую фразу: "Прекрасным утром мая элегантная амазонка на великолепном гнедом коне скакала по цветущим аллеям Булонского леса…". Странно всё это…

А завёл всё это я к тому, что есть ещё такое мнение, что книги нужно объяснять. Не буду сомневаться, если это книга по теории сапромата. С художественной литературой – несколько иначе. Интересно, как бы было, если бы все книги издавались без введений, аннотаций и даже имён авторов?
Хотя с другой стороны есть такой парадокс, как интерес к личной жизни актёров. Парадокс – потому что главная и даже вообще единственная цель актёра это сыграть роль, то есть другого человека, и сыграть именно так, чтобы все верили в существование именно персонажа, а в результате получается, что публику больше интересует актёр, а не его роли. С писателями тоже немного так. Мы читаем их творение, но хотели бы ещё и присутствовать, соучаствовать во время акта. В этом на самом деле глубинный смысл интереса к биографии, к истории написания книги.

И всё бы было хорошо. А всякие учащиеся, которым нужно сдавать сочинения, вообще считают, что всё замечательно, когда в книгах есть введения и комментарии. И есть ещё такие книги, как про Алису побывавшую в некоторых необычных местах. Как бы не печалился по этому поводу Честертон и иже, но все-таки Алису нужно было аннотировать. Да, иначе со всеми этими поросятами, котами, шорьками и зелюками не разобраться, и они будут преследовать бедного, маленького читателя во сне и наяву. Возможно, кое-кто был бы и не прочь, но вообще каждый человек и так справляется с генерированием собственных демонов. Разве нет? А вот нормальное издание Алисы это, несомненно, такое в котором большую половину книги занимают пояснения переводчика, дополнения, примечания, комментарии и так далее.

Вообще да нужно признать, что есть такие книги, для объяснения которых нужно написать ещё две. И то это когда все сходятся во мнениях. Это такие книги-конструкции. Конструкциям нужны инструкции. Как пирамиды или да, как соборы в готическом стиле, где налеплено на стенах всего-всего, или как дома Гауди. В общем, книги это как и многое вообще в жизни это лабиринты. И все известен лозунг: Каждому лабиринту по нити Ариадны! Он актуален всегда. И действительно писателей можно сравнить с Минотавром. Они также только наполовину люди, а наполовину свои персонажи, своих книг. И рождаются писатели на свет тоже не совсем нормальным способом.

А вдруг читая такой собор, какие-то детали декора просмотришь? Обязательно. Ибо нельзя охватить всё, не все могут чувствовать хотя бы одним нервом, не говоря уже о сердце, это грешное Абсолютное Пространство. Не у всех есть чувство снега. И тут помогаю нам авторы вступительных статей. Образ Лермонтова это его стихи. Разве нет? Но разве может быть собрание сочинений Лермонтова без вступительной статьи «Образ Лермонтова»? Но с другой стороны, когда мы знаем, что автор Дон Кихота потерял в бою руку, был в плену, сидел в тюрьме, разве от этого Дон Кихот не становиться ещё на голову выше других героев?

Но как же быть с истиной о том, что объяснить явление – значит отдалиться от него? И когда удается понять чужое, исчезает потребность объяснять его. То есть если тебе после прочтения книги нужны объяснения, а прочитал ли ты эту книгу? Зачем открывал хазарский словарь, если не запомнил ни слова?

И все-таки мне кажется, что существуют книги, которые не нужно объяснять. Во всех смыслах. И не нужно, и невозможно. Книги не конструкции, а Монолиты, капли воды, вмещающие весь мир. Алмазы, которым противопоказана огранка. Такие книги, попытки пристроит к которым искусственные конструкции аннотаций, вступительных статей и комментариев, заканчиваются провалом. Как провалилась Вавилонская башня пытавшаяся дотянуться до небес. Скорее всего, такие книги у каждого свои. Такие, которые понимаешь и принимаешь без объяснений, и размышлений. Возможно, что несколько таких книг знают все.
Для меня же такая книга это «Смилла и её чувство снега».

Есть у этой книги и ещё одна особенность. Характерная для если не всех, то многих в современности. Раньше истории были такие – неприятности, приключения, жизнь долгая и счастливая, и смерть в один день. Такая концовка туманна, но всё же. Потом появились истории, в которых могла быть абсолютно разная завязка, в середине могло происходить всё что угодно, и даже энд мог быть не хэппи. Но общий настрой был оптимистический и впереди нас ждали только открытия, справедливость и торжество цивилизации. Затем маятник качнулся в другую сторону, и горизонт окрасился в кровь и пессимистические цвета. Но продолжение хоть и ужасное, тем не менее, было. А сейчас и с некоторых пор большинство историй заканчиваются многоточием. Все книги стали как отрицательный ответ на вопрос о смысле существования.

Вот какая книга мне не понравилась и которую я считаю жульничеством так это “Зверьки и зверюшки” Дмитрия Быкова и Ирины Лукьяновой. Белая такая приятная на вид книжка, а внутри ещё и мыши нарисованы всякие. Разумеется, мяу-рефлексируя я купил. Там ещё было написано, что это весёлое и остроумное чтение. Но, как известно на сарае тоже было кое-чего написано, девки обрадовались, а в сарае то на самом деле дрова. Такая вот не быль, но и не сказка. Так вот видал я такое весёлое и остроумное по сравнению с которым эти зверюшки Быкова чума во время пира и скука болотная. А мораль отсюда такова: не всё то долото, что блестит. Или если хотите я это сформулирую так: не всё то добро, что бросили в воду. Потому что Катоблепас, птица Додо, мышь Соня, Котобус, Медведь Топотун, Снусмумрик, Рататоск и кот Шрёдингера вот это настоящие зверьки и зверюшки, а в этой книге по мне так вымучено-придуманные, высосанные из пальца. Они как та розовая коза с желтою полосой, ногой вместо хвоста и рогами на ноге. Нет, такой зоопарк нам не нужен! Шайбу, шайбу! И Prix Lyssenko авторам…

На острове Зверя не было, остров о существовании Зверя вообще не подозревал, пока не появились маленькие люди. Или всё-таки? Вопрос вопросов. Там где появляется хотя бы два человека, обязательно произойдет смертный грех или смертоубийство?
Ещё есть такой момент, что мы идеализируем мир животных. Волки и львы у нас благородные, лебеди и пингвины верные, и у всех эталонный материнский инстинкт. Но на самом деле это не совсем или не всегда так. Самки бывает, отказываются от детёнышей и те же львы, например, убивают, бывает собственных львят. У животных тоже убийства не только с целью пропитания бывают. Это их животный дьявол виноват? Или сами звери? У животных просто не хватает воображения, чтобы придумать лицемерие. И ещё разума, чтобы потерять его. Это их звериная индульгенция от всех грехов. Человеку в этом плане повезло меньше – он получил дар сознания. Интересно как определяется вменяемость убийц? Чем вменяемее тот, кто убил ради получения наследства, по сравнению с тем, кто убивал блондинок, потому что думал, что блондинки это пришельцы с Альфа Центавра, которые хотят съесть его мозг? Разве любой, кто смог допустить для себя идею убийства может считаться нормальным? В нормальном мире.
И ещё наши религии не только признают существование бога, но и несчастный случай – существование Зверя, дьявола. Можно даже догадаться что он козлиной породы. А о том, что остров даже не подозревал о существовании Зверя, пока не появились маленькие люди лучше молча договориться и не вспоминать. Пусть действует формула Лас-Вегаса. Хотя этим конечно Зверя не остановишь. И цивилизацией не остановишь. Цивилизация просто заменяет примитивные маски, под которыми легче убивать более изощренными. Только и всего. И ненадолго. Людям был дан бесценный дар – человеческое лицо, но они упорно стремятся заменить его звериной маской.

Петушки были всегда, а вот Москва не сразу строилась. Именно также далеко не сразу я прочитал Венедикта Ерофеева. Но я не виноват. Клянусь Кастанедой и Павичем, и отцом их Саксоном Грамматиком. Прочитал и поэтический путеводитель в прозе “Москва – Петушки” и “Вальпургиева ночь, или шаги командора”, “Записки психопата” (если в 17 лет были написаны, то это конечно сильно) и ещё там что-то разное всякое. Вообще пьяниц я не люблю. Как и много ещё чего в людях. Хорошо, что творчество людей это не сами люди, не совсем сами эти люди, а, в случае, например, Ерофеева, возможно, результат душевной дистилляции. И мне с гением, и его безумством не жить под одной крышей. Конечно, я как человек подсказавший Галилею последнюю фразу, оценил всё, что Ерофеев написал. Смешно написал так. Только вот что-то не было мне весело. Диалектика. Сейчас многие конечно так пишут, особенно в интернете. Кажется. Особенно если смотреть на то, что вот в моих томиках Ерофеева под пунктом “Из записных книжек”. Но сейчас и тогда это не одно и тоже. Остаётся только сомнение, нужно ли пить, чтобы писать, отрезать уши, чтобы рисовать и колоться, чтобы играть на электрогитаре? А был ещё не только Венечка, но и Павка Корчагин, тоже был человек. В Москве есть улица Павла Корчагина (есть ли ещё?). А вот есть ли Венечки? И в какое никуда она ведет? Может там конечно и не так плохо.

Нелегко читалось и не понравилось читать. Не то чтобы не понравилось, может и не должно нравиться, а вот незачиталось, когда читалось. И не понялось. Не принялось, не пронялось. Слишком скрупулёзно.

У всех в голове есть макет такой здания собственной жизни. Домик, особняк или милый шалаш. Или собор. Или башня. Или Вавилонская. Или хмарочос. Или дом в тысячу этажей. Или дом на колёсах. Или дом на скале. Или пентхаус. Или мастерская на чердаке. Или воздушные замки. Макет есть у всех, но не все каменщики. И ещё главное фундамент. Причем для воздушных замков не менее прочный, чем для осмиевых. А откуда берутся фундаменты? Несомненно, закладываются в детстве. Маугли доказывает, что кирпичики генетики не в счёт. Даже макет мы, как правило, придумываем не сами, а кто-то стоящий у нас за спиной. Корнуоллец никогда не сочинит пагоду.
Есть ещё вопрос об опиуме для народа. Но хотя это абсолютно справедливо для религий, “Шпиль” именно о более фундаментальных вещах. Как у Достоевского. Такой же заблудившийся в собственной голове герой, как все у Фёдора Михайловича. Но нет борьбы добра и зла за эту голову (душу). И нет богоискательства и богоборчества (которые всегда ходят под ручку). Нет, дело здесь не в этом. Хотя как всегда хочется свалить вину на кого-то другого, а не на человека. Но то, что множество соборов построены, стоят и строятся, говорит о том, что строят их сами люди. И ровно такая же история могла произойти не с Джослином, а с Али, и не со шпилем собора, а с минаретом. Человеческая одержимость, идиотизм, честолюбие, амбиции, человеческие иллюзии, заблуждения – универсальны. И может быть даже ладно бы. Но этот универсальный бог всегда требует человеческих жертвоприношений.