countymayo прочитала

Внеклассное чтение, как вам это понравится? Оруэлл, Хаксли... Да что эти британские интеллектуалы знали о тоталитаризме! Елена Ильина, сестра С.Я. Маршака и автор той самой "Четвёртой высоты", расскажет нам, как всё это было. Как без комнаты 101 и без голодных крыс оказывалось такое социальное давление, такое принуждение... Вы, нынешние - ну-тка!
Начало пятидесятых, женская школа, четвёртый класс. Девочки - в основном симпатичные, славные - учатся, устраивают пионерские сборы, мастерят, издают свою газету, веселятся. Ничто, как говорится, не предвещает. Характеры прописаны так, что практически и не прописаны. Кати, Тани, Лиды, Ани... Ну, допустим, одна - неряха, другая - рассеянная, третья любит поозорничать... Оля, Настя, Нина... Стелла Кузьминская. Сердце ёкает. Наверное, она будет дрянь. В определённый период было принято, чтобы отрицательный персонаж носил не очень русское имя. Как в душном романе Леонова "Русский лес" Грацианский, помните? Вихров - и Грацианский, кто прав, кто виноват? И точно...
Стелла Кузьминская раскладывала по всей парте свои книжки и тетради.
— Это Анино место, — строго сказала ей Катя. — Ты тут не одна сидишь.
— Когда Аня придет, я переложу, — спокойно ответила Стелла.
— Нет, сейчас переложи! — рассердилась Катя. — Это не твоя половина!
Стелла тихо проговорила: «Собственница!» — и передвинула книжки на свою половину.
— Ты сама собственница! — сказала Катя. — Я же не о себе беспокоюсь.

К чести Елены Яковлевны, она не стала делать из десятилеточки врага народа. Стелла - способная, неглупая девица с некоторой склонностью употреблять "воображальные словечки" типа само собой разумеется. Она - редкое положительное качество в детях - хорошо знает свой потолок. Зато её мамаша - эталонная гадина советской школьной прозы.
— Завидуют, вероятно, — сказала Антонина Степановна.
— Чему? — удивилась старшая вожатая.
— Ну как это «чему»? Ведь не можете же вы не замечать, что Стелла выделяется на общем фоне?
— Выделяется? Я бы этого не сказала. То есть, к сожалению, она несколько выделяется — своими манерами, своей привычкой держаться особняком. Девочки говорят, что она «воображает». Знаете это детское выражение? И посмеиваются над ней.
— Посмеиваются? Но как же вы, воспитатели, допускаете это?
— А почему и не допустить? Такая добродушная, дружеская шутка иной раз исправляет лучше выговора.
— Ах, вы полагаете, что моя Стелла заслуживает выговора? Это за круглые пятерки и хорошее поведение?

Чтой-то расписалась я на ночь глядя, но дальше будет умнее

Главное - ни от кого ничего не ждите. Ни на что не рассчитывайте. Даже на себя. Особенно на себя. Как вы сказали - не верь, не бойся, не проси? Нет, бояться-то как раз очень важно.

Вот неохота произносить безликое "понравилось". Какое понравилось, я восхищена и смята, я не знаю, куда себя деть от "Маленького незнакомца". Если верно, что задача писателя - это создать свой личный мир (или воссоздать, кому как нравится), то Саре Уотерс с каждой новой работой это удаётся всё лучше и лучше. Всесильный Бог деталей в помощь! Он искушён в отделке дубового листа - и вот писательница разводит райский сад с развесистыми карагачами и таинственным нотофагусом, заполоняет его крапивой и бурьяном, заливает стоячей водой, возводит прекраснейший особняк и тут же его сокрушает до степени "без пяти минут развалины", печёт пирог из консервированной ежевики (подкисшей), подаёт к неизменному чаю порошковые сливки... Там, где раньше за стол садилась сотня - сядут четверо.
А вы думали, в сказку попали?
Именно. В сказку. В страшную.

Ведь дом построили и содержали те самые люди, над которыми сейчас они потешаются, думал я. Через двести лет слуги лишили особняк своего труда и своей веры в него, и тогда он стал рушиться, словно карточный домик. Семейство же самозабвенно играет в дворян, оставшись среди щербатой лепнины, до дыр протертых турецких ковров и подклеенного фарфора…

"Маленького незнакомца" я никому не посоветую. Вернее, посоветую, но только тем, кто клятвенно пообещает не стенать: "Обманули меня, бедненького, с жанром, это вообще реализм или готическая фантастика, триллер или детектив??" По большому счёту, разгадка не имеет значения. Какая разница, было оно естественное или сверхъестественное, коль скоро оно было? Реалистичнее некуда проделки пресловутого дворецкого (дворецкой?) или случай семейной шизофрении? Козни неупокоенного духа или цепь нелепых случайностей?

Я бы их [соседей] понял, если б они надумали отсечь нам головы! Ведь для собственного спасения мы палец о палец не ударили. Взгляни на Каролину и меня: призовые телка и бычок. Но ни черта не делаем, чтобы умножить поголовье. Всякий решит, что мы изо всех сил стараемся себя извести.

А критики пишут об атмосфере, о безукоризненно переданной эпохе упадка и поругания - пара открыток военной поры с короткими ласковыми посланиями, изобилующими орфографическими ошибками, счастливая монетка на шнурке, букетик бумажных фиалок, - которая почему-то называлась эпохой восстановления и реформ... Атмосфера важна, не спорю, но мне отчего-то кажется, что история, подобная истории семейства Айрес и д-ра Фарадея могла произойти (происходила!) где угодно, когда угодно. Вот римские патриции периода упадка и суетящийся вокруг них перепуганный вольноотпущенник. Вот Североамериканские Штаты и Дом о семи фронтонах, который рано или поздно повалится кому-нибудь на голову. Вот бунинский захудалый род в заплесневелой усадьбе и верный Личарда, в сотый раз подклеивающий и подшивающий то, что всё равно отсохнет и оторвётся... Есть такой жанр - тление? Жанр - разложение? Жанр - угасание? И так ли неправа little stranger, желая забрать родных туда, где им будет уже не больно, не тошно и не унизительно? Даже если принести в жертву собаку... Вообще пора завязывать с кровавыми жертвами, вот что. Собой жертвовать тоже не надо.

— Моя девочка так хочет, чтобы я была с ней... К сожалению, она… не всегда ласкова.

По большому счёту всё логично: смена общественно-экономических формаций, лес рубят - щепки летят, ослабевшая медленная старая кровь не держится в жилах. Но я хочу остановиться на другом - почему так называемые цивилизованные столь беспомощны там, где любой так называемый дикарь знает, грубо говоря, кто виноват, что делать и где искать поддержки? Почему они так хорошо знакомы с нашими незнакомцами, маленькими и не очень? А у нас нет промежутка между легкомысленным "под кем-нибудь скамейка заскрыпела" и оглушающим, ослепляющим, позорным страхом? Незнакомец-незнакомец, как с тобой познакомиться? Кто ты, неласковая?

"Фигня редкостная", гордо сказала Victory81 , "и главное, совершенно не понятно, почему так называется". Мне фигню! - взревела я дурным голосом. Что-то мне напомнило это длинное несуразное заглавие. Открываю где попало, и что же? Тот самый кот, серо-белое чудовище, толстый, как куль, по вине которого и провоняла вся квартира, лениво потягивался на стуле. А теперь плавно переведите взгляд на мой юзерпик...

Как детектив, второй роман испанского (Ох!) преподавателя (Ох, ох!) философии (трижды Ох!) воистину никуда не годится. Вопроса, кто убивец, для меня даже не вставало, это было ежику понятно с первой же страницы, на которой убивец возник. Назревал второй вопрос: "Как это сделано?", но и тут окаянный преподаватель философии невнятно отмазался, как наверняка отмазывается на консультациях от экзальтированных студенток, желающих знать, что думал Фейербах о Гегеле и почему. Само расследование - это полуприличная смесь Дэна, похоже, Брауна с Пересом-Реверте, или, скорее, с "Девятыми вратами" в постановке Полански. Я уж лучше "Смерть под парусом" в пятьдесят девятый раз...
Зато там Севилья. Не туристическая Севилья утончённых мавританских дворцов, фламенко и чёрных мантилий. А совершенно иная какая-то, закрытая от посторонних очей, Севилья.
Чтобы понять город, решила она, как и для того, чтобы испытать дружбу, нужно молчание, нужна тишина; ведь порой мы чувствуем, что не можем по-настоящему понять друга, пока он рядом...
Чтобы понять город, подумала она, надо прежде выпотрошить его...
...как и для того, чтобы испытать дружбу...

В этаких-то декорациях что и ставить, как не "Дон Жуана"? Временно исполняет обязанности севильского соблазнителя некий Эстебан, стеснительный очкарик и мученик высшего гуманитарного образования. Он любит и всегда любил, но как тут признаешься? вдову своего брата, дону Анну... то есть тьфу, донью Алисию. Донья Алисия... то есть всё равно дона Анна ходит к психоаналитику, регулярно навещает драконовскую свекровь, безропотно ест органические семечки, привезённые подругой, и ракушки с пивом от подруги №2, выращивает капризные цветы конибры (кто знает, что такое конибры?) и разговаривает с ними, потому что больше разговаривать не с кем. В коридоре слышны шаги Командора...

Командор, дон Пабло, несколько лет назад разбился в машине вместе с маленькой дочкой. И если смерть Командора ещё можно как-то пережить, то девочка... Росита сказала Алисии «До свидания» и встала на цыпочки, чтобы чмокнуть в щеку; этот быстрый поцелуй ничем не отличался от прочих, от тех поцелуев, которыми Росита одаряла мать на протяжении восьми коротких лет своей жизни... Обычный поцелуй — влажная белочка-егоза. И еще Алисии запомнился запах лаванды и свежевыстиранных толстых детских колготок. Разве могла она вообразить, что поцелуй этот больше никогда не повторится, что таким он и сохранится в памяти и что лицу Роситы уже не суждено будет повзрослеть.

В последнее время книги настырно возвращают меня к теме потери и терапевтической помощи при потере. Оглушённая, жалкая зверюшка, в которую превращается любой, чей мир так внезапно и безжалостно переменился, требует поддержки, вопиет о ней. И что же мы можем предложить? Трепотню? Транквилизаторы? Старый, как горы, девиз "Время лечит"? Время не лечит, вот в чём штука. Только свыкаешься. Левой рукой, допустим, наловчишься буквы выцарапывать, и вполне каллиграфически, а правая-то не отрастёт. И чем больше вытесняем, выдавливаем память о прежнем счастье, тем вернее Командор придёт в сны, в страхи, в горячечный бред, и приведёт за собой малышку Роситу, у которой косички торчат из-под вязаной шапки.

Ларчик с заглавием открывался просто. Эпиграф взят из Борхеса, и чему же нас учит великий аргентинец? Чего единственного не найти в целом свете?

Забвения.

Так и ну его, не буду его искать, буду помнить.

О достопочтенный и благородный жанр академической прозы! О высокочтимые campus novels Старой Доброй Англии! О замкнутый мирок высшего учебного заведения, о нерушимость иерархии преподавателей и буйная студенческая вольница! Что ж так мало переводят-то вас?!
Вот и Кингсли Эмиса в России знают по каким угодно произведениям кроме того, которое за год выдержало десять переизданий, которое называли самой смешной комедией за полвека, с которым первым познакомились наши дедушки и бабушки, благо Эмис ещё не вышел из Компартии.
Lucky Jim. Счастливчик Джим. В новом переводе: «Везунчик Джим», ну да ладно, издержки поточного производства. Почему-то сразу приходит на память бородатый анекдот: «Пропал пёс, дворняга, одноглазый, одноухий, без хвоста, хромает на три лапы, кличка Счастливчик». И точно, молодого преподавателя истории Джима Диксона в продолжение некороткого романа ожидают, как Пьеро, не только удары судьбы, но и пощёчины, и 33 подзатыльника. А на что ещё может рассчитывать бунтарь, взявший на себя роль соглашателя? Хороший соглашатель из него не получается, а бунт «постольку-поскольку» – уже не очень-то и бунт. Любителям русской классики представится кислая картина: постаревший, приунывший Чацкий бросает пирожок собаке дворника, чтоб ласкова была.
Проблема мистера Диксона в том, что чем дальше он пытается сделать карьеру, тем чётче понимает, что на всех не угодишь. Пирожков не хватит. Его научный руководитель, например, помешан на средневековой музыке, эрго, придётся концертировать, не зная нотной грамоты, петь без голосу и пр. У мэтра профессора целый полк чад и домочадцев разной степени гнусности - хошь не хошь, а очаровывай и оказывай мелкие услуги. Сотрудница, поднаторевшая в эмоциональном шантаже, то и дело грозит суицидом. Пляши под её дудку, а то напишет «В моей безвременной смерти прошу винить»... Но всё равно, то камушком влепишь коллеге в подколенное сухожилие, то стул выдернешь из-под доктора наук… в общем, все всё поняли. Кроме того, Диксона беспокоит интеллектуальная дисфункция. Заодно сравните переводы.
Старый перевод Озёрской.
Он не был ошеломлен тем, что ему довелось услышать из уст профессора за последнюю минуту, – все, кому приходилось беседовать с профессором Уэлчем, привыкли к неожиданностям такого рода. Диксона мучило другое – необходимость произнести вслух название статьи, которую он написал. Это было превосходное название. В нем, как в зеркале, отразилась пустота и бессодержательность самой статьи, вся эта похоронная процессия смертельно скучных фактов, однообразно нанизанных друг на друга, и тот псевдонаучный свет, который они проливали на псевдонаучные проблемы. Диксону приходилось читать и перелистывать десятки подобных статей, но его собственная казалась ему хуже всех – столько в ней было педантичного самодовольства. «Подходя к рассмотрению этого столь незаслуженно оставляемого в пренебрежении вопроса…» – так начиналась статья. Какого это оставляемого в пренебрежении вопроса? О каком незаслуженном пренебрежении идет речь? Что находится в незаслуженном пренебрежении? Так он думал, но, однако, не уничтожил своей рукописи, не разорвал, не сжег ее и от этого еще острее чувствовал себя дураком и лицемером.
Новый перевод Фокиной.
Ошеломил его не эффект двойного разоблачения, ибо диалог получился совершенно в стиле Уэлча – нет, Диксона пугала перспектива озвучить название статьи. Название было идеальное – вся бессмысленность, вся пустячность темы, вся похоронная процессия нагоняющих сон фактов, весь псевдосвет, проливаемый на псевдопроблемы, кристаллизировались в этом наборе слов. Диксон прочёл – или начал читать – десятки подобных статей, однако своя казалась ему хуже большинства чужих по причине тона, взятого с первых строк, тона, в теории не оставляющего у читателя сомнений в значимости подобного текста для исторической науки. «С учётом необъяснимого факта замалчивания этой животрепещущей темы» - вот как она начиналась. Какого-какого факта? Какой-какой темы? Чего-чего животрепещущего? Мысли, не сопровождаемые осквернением и сожжением энного количества машинописных листов, только добавляли Диксону в собственных глазах ханжества и глупости.
Комментарии касательно перевода излишни. А теперь, господа аспиранты, докторанты и сотрудники кафедр: признайтесь, посещало ли вас подобное чувство?
Но вот сам ректор предлагает Джиму блеснуть эрудицией и красноречием, прочитав лекцию в день открытых дверей. Тема: «Милая Англия». Беда лишь в том, что Джим Милую Англию и все её атрибуты, как-то: соломенные крыши, эльфиков и феечек, воскресный ростбиф, вечерний чай, крикет и тэдэ, и тэпэ – видел в гробу в белых тапочках.
А знаете, какая самая главная, финальная подлянка в цепи всех невероятных кошмаров, позоров и стыдобушек Джима Диксона? Финальная подлянка состоит в том, что в финале подлянки не будет. Счастливчику посчастливится. Ну, или везунчику повезёт. Я три раза перечитывала, думала, что-то упустила. Нет. «Lucky Jim» - комедия в средневековом смысле, ибо заканчивается распрекрасно. И – несмотря на всё вышесказанное – непредсказуемо.

Счастливчик Джим, счастливчик Джим, как я ему завидую!
(Старая песенка)
Удаляюсь, приплясывая.

Открыла сумку, и оттуда выскочил Ардальон. Большими прыжками стал бегать по комнате. Шерсть на нём волочилась до полу, глаза горели, как фонари, а над ушами вроде стояли кисточки. Будто Ардальон — рысь. Он вдруг прыгнул - повис на занавеске. Занавеска пискнула и разорвалась. Ардальон упал громко, на когти, и что-то крикнул.
«Это кто?» — удивился дедушка. «Котик, — засмеялась бабушка. — С дачи».

А у вас бывало так, что попалась под руку книжка-малышка из давно забытого дошкольного возраста, и оказывается, что это - взрослое, и горькое, и гордое, и созданное взрослым для взрослых? У меня случилось дважды - со сказками Андерсена и с "Ожиданием" Журавлёвой.

Замечу не без яда, что в пресловутом дошкольном возрасте я Саше завидовала белой завистью. Завидовала именно тому, в чём ей предлагалось посочувствовать: её одиночеству. одиночество-приволье, раздолье, простор. Хочешь - бегай, хочешь - спи, хочешь - в лес, хочешь - к морю, и никаких церберов, никакого надзора. Одёргиваний никаких. Если замечание делают, то его делают с глазу на глаз и в тактичной форме.
Да, вот что очаровывало и очаровывает посейчас - тактичная форма. Деликатность присуща не только потрясающим бабушке и дедушке, но и самой Зое Евгеньевне. Деликатность сугубо ленинградская, не обижайтесь, представители других земель и городов, я сейчас поясню, что имею в виду. Одновременно заботливость, бережность и внимание к охране частного пространства. К privacy - да-с, у пятилетнего ребёнка есть privacy. К тому, что за занавесочками. Любовь к острому словцу и нелюбовь к сплетне, вообще к заглазному осуждению. Сейчас я понимаю, что они очень европейская пара, эти бабушка с дедушкой. И Зоя Журавлёва - очень европейский писатель.
Сейчас масса попыток говорить с малышами о серьёзных темах: болезнях, старости, смерти. Зачастую доходит до карикатуры, до вражеского шаржа, как в небезызвестных комиксах Перниллы Стальфельдт: - Как ты там, Вилли? - а покойничек из-под земли отвечает: - Спасибо, неплохо, только немного однообразно. Так вот, из загнувшегося кролика (никогда, никогда не купайте кроликов!) Журавлёва сделала сцену эпической силы и выразительности, сцену о значении ритуала, об ответственности, о смысле того, что жизнь кончается. Она ничего не засмеивает и не зашучивает, хотя юмора в книге немало. Она бодрая, какая-то тонизирующая. Даже сама тревога, перманентное ожидание мамы, уехавшей в экспедицию на Крайний Север, - не унылая тревога, а деятельная. Ожидание с внутренним чувством того, что обязательно дождёшься.

Для того, чтобы воспитать своих детей, не нужно, оказывается, их пасти беспрестанно. Воспитание - это пример, это атмосфера, созданная внутри семьи. Воспитание - это надеяться друг на друга. Воспитание - это не предавать.

Нечаевы небось все глаза проплакали. А их дорогой Ардальон жив, вот он!.. «Ну, тогда звони», — сказал дедушка.
Бабушка Нечаевых, Вера Семёновна, сначала не поняла, о чём речь. Какой такой кот? Ах, Адик? Ну конечно.
Потом поняла: «Боже мой, Анна Михайловна! И вы его на руках тащили? Вы просто героиня! Спасибо, конечно. Большое спасибо!»
«Чего там, — сказала моя бабушка. — Живая душа».
Тут бабушка Нечаевых, Вера Семёновна, как-то замялась. «Даже не знаю, как теперь быть, — сказала она. — Мы ведь его, Анна Михайловна, честно говоря, нарочно на даче оставили…»
Вовсе они своего кота не теряли! Наоборот — занесли его в лес, подальше, чтобы спокойно уехать. Их, конечно, обстоятельства вынудили!.. Он линяет! Да, Никите, конечно, было жалко кота. Он плакал! Но родители ему обещали купить хомячка. Он уже успокоился. Дети быстро всё забывают.
«Всё, да не всё», — сказала моя бабушка.

Всё забываем, да не всё, вот такой парадокс. Хорошие книжки детства, например, помним. Скачиваем, как всегда, с Виртуальной полки.

Спойлеры! Но главная спойлерщица не я! Такого демарша не ожидала даже от "Эксмо". Легендарный библиотечный террорист, который на двадцатой с конца странице каждого детектива написал, кто убийца, померк в сравнении с издательским магнатом. Это до какой же степени надо обалдеть, офонареть и с дуба на кактус рухнуть, чтобы на обложке остросюжетного романа поместить иллюстрацию с изображением развязки? А? А? Я им что?!

Завязка зато многообещающая: трое юношей и три девушки нашли работу по краткому объявлению: "Требуются молодые и способные для крупного проекта". Очухались с похмельным синдромом на необитаемом острове. И быть бы книге помесью "Повелителя мух" с "Робинзоном Крузо", если бы не...
Если бы не тот прискорбный факт, что создательнице нечем их занять.
Взрослые и - да-да - небездарные граждане ведут себя как пионеры на даче -скучно пьют, скучно курят травку, скучно откровенничают, робко возятся на кухне, обсуждают компьютерные игрушки (!) и сериалы (!), играют в салонные игры имени Фердыщенко, разбиваются на пары (ну хоть бы один гомосексуал, но нет, но нет...), рассказывают страшилки и вздрагивают при каждом шорохе ТМ с чердака ТМ.

Энн: Я-идеальное автора. Нынче это, кажется, зовётся Мэри-Сью. Великолепный математический интеллект + полное отсутствие инстинкта самосохранения (ничего не боится), что по совокупности наводит на мысли о расстройстве шизоидного круга. Патентованная девственница. Шутки о пресловутой невинности осточертевают уже к десятой итерации. а она не последняя.
Джейми: тоже математик и тоже шизоид. Сбежал на "крупный проект" от любовницы, дюжинной и противной девки, которая вот-вот захочет замуж и тогда уж точно всё пропало.
Тиа: на приключениях этой юной искусствоведши вроде как должен держаться сюжет. Она закончила университет с отличием и венерической болезнью, каково? Здесь и вечная педофильская тема, и, соответственно, роль Павлика Морозова, и семьдесят любовников (галочки в молескине она ставила?)... Но всё, касающееся Тии, как-то зачаточно, непроработано. Один пример: она много лет работает сиделкой, на первой же странице бестрепетно вправляет голыми руками прямую кишку - и не может перевязать себе подвёрнутый голеностоп, ибо - фанфары! - бинта нет!!
Брин: вот так выглядит прол в представлении молодых партийцев. Все приметы рабочего класса: аморальность, беспринципность, жизнестойкость, приспособленчество, грубое обаяние наркоторговца. Ох, и не люблю я эти британские классовые предрассудки.
Эмили: ну, должна же в компании быть хоть одна проститутка? Больше о ней и сказать-то нечего.
Пол: интернет-зависимый компьютерный злодей... или добродей? С самого начала был моим фаворитом, потому как единственный старался не для себя и не напоказ. Творить добро, пусть даже по приколу - неплохое кредо. Тут блистательная г-жа Томас тоже решила, что Пол - хороший, и ниспослала ему унизительное задание очередного пети-жё - снять штаны и бегать. Я не шучу. Бегал. Энн, лорнируя: Это что, считается большой? Эмили, закрываясь веером: Да, да, дурочка, не то слово. Тут мне перестало быть даже смешно.

Вопрос: насколько досадили автору сверстники, чтобы изображать их настолько претенциозными, жалкими, пошлыми клиническими кретинами? И насколько сверстники являются таковыми, превознося и премируя откровенно сырую, недоработанную вещь? В последующих романах Томас, отказавшись от нравоописательности, сосредоточилась на антураже и, похоже, выяснила для себя, что идеи удаются ей лучше, чем характеры. А "Молодые, способные" стали ещё одним подтверждением того, что лицом к лицу лица не увидать. И есть ещё хорошая русская пословица: Ладил мужичок челночок, да свёл на уховёртку. Со спасательным плотом та же проблема.

Мне очень грустно, что еврейского писателя Исроэла-Иешуа Зингера не стало в 1944 году. Во-первых, он не дожил до разгрома фашистской Германии, а во-вторых - не увидел в году 1978 вручение Нобелевки своему младшему брату Исааку Башевису Зингеру. А то, чего доброго, впервые в истории премию вышли бы получать они оба. И это таки была бы сцена, господа. Это была бы сцена в духе обоих писателей.
Впрочем, братьев Зингеров в том смысле, в каком существуют братья Стругацкие или братья Вайнеры, нипочём не получилось бы. Манеры диаметрально противоположные. У Исроэла-Иешуа Зингера ни следа той философской открытости бессознательному и прочим диббукам, которая, собственно, и сделала имя Башевису Зингеру. К философии Зингер-старший относится немного а-ля доктор Ландау, его же собственный персонаж: «…вся философия, от Платона до Аристотеля, от Канта до Шопенгауэра. За тысячи лет всё то же самое, топчутся на месте. А вот, видите, книги по медицине. Каждая новая книга – шаг вперёд». Старший брат! Бесконечно земной, практически ориентированный, душевно здоровый и цельный…
Но диббуков это не отменяет.
«Семью Карновских» имеет смысл читать почемучкам. Не обязательно интересоваться историей ХХ века, или Германией, или Третьим Рейхом, важно иметь вкус к логике, к последовательности событий, к взаимозависимостям. У нас ведь как – заучили в школах: «Фашизм – это плохо!» А почему фашизм, зачем фашизм, кому и для чего фашизм? Что бывает, если захотеть на улице принадлежать к одной нации, а дома – к другой? Когда на улицах Берлина впервые закричали "Смерть русским"? Как правильно выбрать профессию? В чём вообще смысл профессии врача, чем врач отличается от простого смертного? Что именно произошло в 1933 году? Отчего одни молчали, другие маршировали, а третьи не уехали? И наконец, как еврею вырастить из сына убеждённую нацистскую свинью?
Сперва-то показалось, что И.-И. Зингер не любит описывать личные отношения. Увлечён другим – яркими характерами вроде Карновского-старшего, семьи Ландау, незабываемого Соломона Бурака [Ша, Бог пропасть не даст! Если не пошлёт денег, то пошлёт холеру…]. Три женщины, фактически создавшие доктора Георга Карновского таким, какой он есть, - это три архетипа, три сестры, чёрная, красная и белая. И неважно, что Чёрная станет вульгарной мамашкой, Красная – засушенной бездетной воблой из компартии, а Белая… Право, затрудняюсь охарактеризовать это придаточное безличное: «позвольте мне родить от Вас, и я уйду…» А ведь она ещё из лучших. Лишь с сыном у Георга сложится дуэт, а не соло с вялым подголоском. Мощный, темпераментный и азартный отец и его хрупенький, высокочувствительный отпрыск-мимоза – друг друга стоят. Обоим хочется быть сильными. Пусть даже через унижение, через позор, но причислиться к сильным. Обоим предстоит...

Сочная, смелая, неполиткорректная, затягивающая сага. Привет из сорок третьего, сейчас так уже не пишут. Сейчас в моде сопливые-беззубые сантименты и довольно пошлое примиренчество: типа, переименуем Эриний-Мстительниц в Эвменид-Благоволительниц, и будет... что будет? Егор Карновский забудет, как на примере его голой дрожащей тушки демонстрировали в гимназии недостатки семитической расы против арийской? Ну-ну. Снова процитирую своего любимца, Соломона Бурака: "Лучше хорошо стоять, чем плохо сидеть".

Сначала был «Азарел».
Потом – вот эта провокационная штучка.
Ну, думаю, венгры дают стране угля. Детская литература в жанре «роман напряжения и необъяснимого ужаса». Novel of suspense, для понятности. Я не раз слышала, что финно-угорские народы вообще и мадьяры в частности предрасположены к суициду, но чтобы так!.. Остро захотелось познакомиться с чем-нибудь классическим.
Жигмонда Морица величают венгерским Львом Толстым. Как и у великого предшественника, проза Морица о детстве в основном автобиографична. Отец будущего писателя был из крестьян и не то, чтобы отличался фанаберией, но козырнуть деньгами и широтой мышления любил. Способного сына он, не колеблясь, отправил учиться в город, в гимназию. А там и учителя, и одноклассники, и все, кому не лень, дали понять маленькому выскочке в стоптанных сапогах, что его пребывание в святых стенах Коллегии – чудовищное недоразумение.
Через много лет Мориц отправляет своего маленького героя Мишику в тот же тернистый путь, по которому прошёл сам…
Что в первую очередь поглощает внимание – само внутреннее устройство Дебреценской гимназии, внешне похожей на Хогвартс. Огромный замок со своими законами – писаными и неписаными, с самоуправлением, с судом и следствием. Небольшое, но гордое государство, которое с трудом терпит внутри себя всяких там поселян, воняющих дёгтем.
Нет, бедность, конечно, не порок, но большое свинство. Когда на книгу надо выгадывать за счёт завтрака, когда потеря шляпы равняется финансовому коллапсу, когда соседи сожрали посылку из дома, а там оказалось… не скажу. И нигде у Морица нет ложного умиления над «посиневшим и дрожащим малюткой» и его страданиями, благодаря которым его душенька спасётся. Малютка очень боевой, и в поисках подработки не боится лезть в высшее общество.

Отвратительная была у Орци манера разговаривать: «будь добр» и тому подобное…

Итак, Миши удалось попасть в дворянскую семью в качестве репетитора. Тут-то и расцвести атрибутам сентиментального жанра: благородные родители, наследник-надежда семьи, дочери – воплощённая краса и добродетель. Увы, аристократия оказалась довольно-таки гнилая. И заметьте, опять не шарж, не социальная карикатура, а милые, славные люди, только у каждого своя червоточина. Глава семейства – алкоголик и бездельник, добродетельная Виола – засушенная и вечно недовольная старая дева «я вам пожертвовала, а вы», пресловутый наследник глуп беспросветно. А Белла, самое красивое яблочко? Какой червяк таится в ней?
Классная вещь. Без сюсюканья, без «слезинки ребёнка», с сизым налётом сюрреализма, аж вспоминается, что лучшим другом Морица был поэт Эндре Ади («Добрейший князь, князь тишины…») На очереди у меня Молнар, «Мальчишки с улицы Пала». Ждите вестей с театра военных действий.

Что характерно - отзывы на "Голодную дорогу" написали только те лайвлибовцы, кто воспринял её нейтрально. Ведь нелегко что-то анализировать с высоты седьмого неба, на которое возвела меня автобиография дитяти -призрака.
Бен Окри происходит из народности уробо [Urhobo], обитателей дельты реки Нигер. Его матушку зовут Милосердие, его батюшку зовут Серебро. Исконная религия уробо предполагает существование наряду с телом физическим тела духовного, способного к путешествиям вплоть до полёта на Луну, общению с другими такими же духами и восприятию невидимого мира. Уробо верят не только в посмертие, но и в досмертие, вполне платоновское.

Есть много причин тому, что новорожденные плачут при рождении, и одна из них — внезапное отъединение от мира чистых форм, где все вещи созданы из волшебства, где нет страданий.

Иногда случается, что дух клянётся возвращаться в досмертное блаженство, не задерживаясь в подлунной юдоли. Появившись на свет человеческим детёнышем, он или она рано умирает. Юдоль, что греха таить, у нас не сахар, духов понять можно. Такую клятву принёс и Азаро, когда ещё не был Азаро. Но, родившись и заплакав от нестерпимой боли и отвращения, он увидел измученное лицо своей мамы, полюбил её и решил не бросать.

Собственно, весь роман и состоит из взаимоотношений мальчика-духа с могущественными собратьями, которые призывают его к исполнению обета, домогаются, строят козни, соблазняют, искушают, и наконец, просто прикалываются в меру способностей. Азаро их видит и слышит, никто же иной - ни мама, ни папа, ни соседи - не воспринимают. В более "цивилизованном" обществе куковать бы ему в психбольнице, до гробовой доски кушать бы рисполепт. Но это Нигерия, дети. Здесь мир иной - не только кара, но и дар. При том, что Азаро отроду существует среди самых замысловатых многоглавых, многоочитых, чешуйчатых, пернатых, летучих, ползучих горящих, текущих и вовсе не описуемых, он полностью вменяемый малец с пытливым умом и незлобной душой. По большому счёту он не различает реальность и... и другую реальность, человеков и... прочих Имеющих Быть. Для него, допустим, Иеремия-фотограф, собирающий демонстрантов в свой мистериальный ящик, дабы потом оживить, и Король Духов, существо облика прекрасного и котообразного - одного порядка. Они есть, этим всё сказано.

А вот Король Дороги сожрал все жертвы, всех жертвователей, всех жрецов, а под конец - сам себя. Его нет. Но сожрать он способен по-прежнему. Зачем, вы думаете, перед каждым выходом в путь приносить жертвы на перекрёстке?

Дорога пришла к человеку домой,
Дорога сказала: Ты - мой.

Я плыла по "Голодной дороге", как по течению долгой, медленной, но коварной реки. Никакой завязки - кульминации - развязки, никакой схемы Окри не признаёт, не в его это традициях. Последовательно проходят перед читателем чудные, красочные картины, и Азаро не утруждается даже намекнуть, где "по-настоящему", а где "не по-настоящему". Он играет всерьёз, этот пацан. Для него всё по-настоящему.

И мыслящий кабак мадам Кото, обретающий всё большее сходство с избушкой на курьих ножках (а сама мадам - Баба Яга, я узнала её!).
И буйный, наивный, дурашливый Папа, грузчик и боксёр, чьи отношения с Мамой - энциклопедия мужественности, увы, не всегда синонимичной мужеству.
И предвыборная раздача сухого молока под лозунгом: "Богатые - за бедных!"
И зловещий ночной ритуал оборотней в погонах.
И два фута бриллиантовой дороги, которую построили волшебные существа.
И пьяницы, и воины, и нищие, и богатеи, и громилы, и проститутки, и знахари, и убийцы, и убитые.
И бесчисленные души умерших людей, зверей, птиц, деревьев.
И сапфировый взгляд кота-монарха, которому любые, самые плотно сомкнутые веки - как распахнутые двери.
И Мама.

Откуда это: "...отнят будет дар пророческий у пророков и передан детям и безумцам"? Восхитительный, великолепный Окри, путешественник по Голодной дороге, собиратель сбывшихся и несбывшихся пророчеств. Клуб "Белый кролик" снова проявляет безукоризненный вкус.

Что до перевода...

Вы ещё ахаете над печально известным сериалом В. Дудинской? С трепетом ищете на YouTube ролики «Избивают учительницу»? Верите, что дети и подростки более жестоки, чем взрослые? Время знакомиться с первоисточником. Школа 90-х без прикрас, с уголовными понятиями и собачьими стаями, докажет вам, что жестокость – всегда жестокость, в любом возрастном срезе.
Арина Васильева (Васька, Кувалда)… Гм, кликухи как у лагерного кобла. Неспроста. Симонова, идеализирует эту бой-девицу, всё при ней: и могучая сила, и отвага, и крепкие нервы, и представления о чести, и очень даже неглупая голова… да дуре досталась. Свободомыслящая Арина, видимо, от гордыни своей, возомнила, что вправе делать других счастливыми, как Бармалей, под страхом крокодилов. Сама довольна, выпивая по тусовкам и имея нескольких любовников - и подругу потащу в подвал к мужикам и ещё водки плесну. Связался черт с младенцем. При всём своём интеллекте Васька повторила типичную ошибку русских революционеров: «В подвалах-то тоже есть настоящие люди. Гордые, смелые и за своих корешей в огонь и воду»… Вот гордые -смелые кореша и отплатили за доверие.
Боря Катырёв (Боб) – вся его вина только в том, что не умеет махать кулаками. Стоит ли из-за такого пустяка осуждать единственного из героев, кто видит немножко дальше, чем школьные разборки? Ну, посудите – что ему эта школа, когда впереди вуз, научная работа. Только у Боба в «Лабиринте» есть будущее, дай Бог ему пережить настоящее.
Кирилл Кокарев (Дикарь) – для меня он загадка. Не жертва режима, неполной семьи, безотцовщины, не Чайлд-Гарольд, хотя угрюм и томен, не уголовник – даже до уголовника ему расти и расти. Психопат? Несомненно. Вменяемый? Тоже сомневаться не приходится. Занятная ЭЭГ у этого Дикаря должна быть.
Валик Лынников (Лында) – а знаете, из всего паноптикума наиболее симпатичное чудовище. Практичен, активен, деловит, умеет заработать, найти выгоду. Самодеятельный философ, склонный к постмодернизму: Правд этих, знаешь, как соленых огурцов в бочке... У классной она своя, у матери твоей, похоже, своя была, а у меня на базе эти правды каждый час меняются...
Колюня Пупонин (Пупок) – образ не психологический, а психиатрический. Чем скорее подобных подростков находит современная медицина, тем лучше и им, и нам. Сексуально расторможенный, подленький, плаксивый. Кажется, в каждом классе был такой Пупок, все от него выли воем и не знали, куда его деть.
Рембо – его паспортное имя не называется. Прошёл Афганистан, был в плену, на данный момент воспитывает из дворовой пацанвы преступников, кормясь тем, что дети украли. Приторный садист с замашками атамана. Достоверно изображено посттравматическое стрессовое расстройство, т.н. «афганский синдром». Таких тогда было много, сейчас повывелись.
Вика Сёмушкина (Сёмга). Забавно, что Арину автор превозносит до небес, а Сёмгу смешивает с грязью, тогда как они одного поля ягоды. Обе знают, чего хотят – лидерства, и ради этого лидерства готовы поступиться очень многим. Слишком многим. Но Вика более последовательна, изобретательна и не отягощена так называемыми идеалами. Снявши голову, по волосам не плачут.
Лина Чижикова (Чижиха) – золотая девочка как она есть. Её интеллигентнейшая семья, споры о судьбах России, многообразные таланты уже к середине повести набивают оскомину. Делает гадости, но с отвращением. Ей предначертано быть жертвой, однако у среднего класса есть свой инстинкт самосохранения.
Соня Чумакова (Чума, Чумиза и т.п.) – вечная Сонечка, пока мир стоит (ТМ). Одержима предчувствиями, видениями своей трагической судьбы, но забита настолько, что руки не подымет защититься. Её чувство к Дикарю – простите за банальность, тяготение мотылька к пламени. Не Дикарь, так кто угодно другой, на роду написано. Предельные до гротеска унижения и пытки, которые проходит эта мученица, должны служить искуплением. Искупят ли?

Год с лишним гонялась я за этим «Лабиринтом», а в итоге… ну, не то чтобы разочарована, а всё-таки слабее «Круга». Идеологическая составляющая, поданная достаточно грубо, в лоб, заслонила собой то, что Симонова умеет писать лучше всего – характеры. Слишком многое сведено к патологии, а следовательно, к безответственности. Не верю финалу, выпавшему снегу, примирению всех со всеми. Эпиграф – цитата из Апокалипсиса, а просится Первый псалом: «Блажен, иже не иде на совет нечестивых».

Рекомендовать затрудняюсь. Но если интерес появился, скачивайте на Виртуальной Полке.

Чтобы создать «Второму рождению» хорошую рекламу, достаточно сказать одно: автор – профессиональный социальный педагог с немалым стажем работы. При этом разделять художественную и просветительскую стороны его книги совершенно не хочется. Вещь изумительно целостная, каждый персонаж на своём месте, и при этом нет впечатления искусственности, заданности. Итак, среднестатистический венгерский подросток советской эпохи познаёт мир, ошибается, спотыкается, любит, ненавидит… Интересны подробности быта, специфический венгерский юмор, чувственные сцены… Но главных же тем во «Втором рождении Жолта Керекеша» две. Обе – вечные. Отцовский гнёт и Сыновний бунт. Предлагаю вашему благосклонному вниманию десять правил д-ра Керекеша-старшего, как вырастить ребёнка ненормальным.
1. Для начала разрушьте семью и вступите в новый брак. Даже если это по каким-то причинам не удалось, второй родитель должен стать мишенью самых разнообразных нападок. Осуждайте за всё – за образ мышления, за особенности нервной системы, за скорость метаболизма. Осуждайте в глаза и за глаза. Вы вправе судить, вы непогрешимы.
2. В семье наличествуют другие дети? У вас фора. Заведите любимчиков. Ставьте их в пример постылому ребёнку, сравнивайте, сталкивайте лбами. Успех одного должен стать мукой для другого: «А рисунки твоей сестры-первоклассницы пошлют на Международную выставку, так-то!» Приписывайте достоинства любимчиков своему генотипу, а дурные качества постылого – генотипу второго родителя.
3. Пристально следите за успеваемостью, поведением и прилежанием постылого в школе. "5" - нелепая случайность, «4» - признак слабоумия, «3» - повод для гадливого отвращения к дебилёнышу, «2» и «1» - естественны и ожидаемы, дебилёныш ведь. Ничто, кроме оценок, волновать вас не должно.
4. Выберите среди родственников козла отпущения, остро подмечайте все его недостатки и беспрестанно сравнивайте с поведением постылого: Ты такой же иждивенец [лентяй, кретин, бездарь, ничтожество], подставьте по вкусу.
5. Приложите усилия, чтобы разлучить постылого с теми друзьями, которые попорядочнее и потолковее. Как можно чаще повторяйте, что его круг общения – тунеядцы и воры. Внимание: не забудьте удивиться, когда постылый действительно свяжется с ворами и тунеядцами.
6. Требуйте! От больного и слабого – спортивных рекордов, от застенчивого – публичных успехов в риторике, от сдержанного – бурных проявлений чувств, от эмоционального – индейской выдержки, от издёрганного – сосредоточенности и трудолюбия. Требуйте!
7. В случае невыполнения требований – карайте. В случае игнорирования требований – карайте. В случае выполнения требований – ну, можете сказать, дескать, не такой уж ты у меня урод. Но лучше молчок! И не давайте ему знать, чего именно вы от него хотите.
8. Самый добрый и достойный поступок перетолковывайте в дурную сторону. Привёл домой бездомного пса – издевки ради. Влюбился – половой психопат и/или шлюха. Хочет побыть один – отгораживается. Хочет пообщаться – навязывается. Принцип ясен?
9. Постоянно декларируйте перед своими и чужими свою беспомощность в попытках воздействовать на этого дегенерата и безграничную ответственность за его будущее. Сам он ведь ни на что не способен, постылый.
10. В случае болезни всячески драматизируйте даже самые незначительные симптомы, ругайте и наказывайте за них. К врачу старайтесь не обращаться. Если боитесь осуждения окружающих – найдите такого, которому сами не доверяете. Не забудьте поиздеваться над его личностью и методиками в присутствии пациента. Врач успешно оказал помощь и нашёл контакт с постылым? Не теряйте голову. Разразитесь монологом вроде: «Возможно, Жолт больше не будет заикаться. Это возможно. Но что еще изменилось? Его нервная система окрепла? Амбруш избавил его от наследственной расслабленности? Теперь мальчик станет трудиться, теперь у него появится чувство обстановки? Чудо-доктор сотворил ему новый характер? Вздор! Все осталось, как было. Он поддерживает Жолта с помощью весьма зыбких, туманных советов, а я по-прежнему буду бороться, как зверь, чтоб не стыдиться за собственного сына, не искать ему легких путей и не засунуть потом в какую-нибудь дыру, где его будут только терпеть...» Вы же хотите, чтобы постылый болел, страдал, ненавидел. Ваше желание – закон.
Что ж, вы ознакомились с десятью правилами доктора Керекеша-старшего. Следуйте им непреложно, и всё у вас получится!

Как учит нас Аркадий Райкин, смех бывает разный: ха-ха-ха, хи-хи, хе-хе, спасибо, гражданочка, за подсказку: гы-гы-гы - и от щекотки. Так вот, смех над дебютом англичанина Пола Винсента есть откровенное, армейское, утробное гы-гы-гы. До хрипоты, до боли в диафрагме. Никогда не ожидала от себя, что смогу так ржать.

Хотя, в принципе, чему смеётесь?

Вкратце фабула такова: есть такой серенький, пошловатенький мещанин, лениво встаёт на скучную работу, вялотекуще конфликтует с сослуживцами, философствует за пивком, смотрит телевизор, позёвывая и кряхтя исполняет супружеский долг, опять смотрит телевизор и засыпает, чтобы наутро - на скучную работу. Нерезво ползают в лысеющей голове куцые, безобразные мыслишки.

- А раньше у него были интересы... Всё детство он мечтал быть гитаристом.
- И что потом?
- Он узнал, что сначала надо научиться играть на гитаре.

И вот внутри этого примитива Билла Гаррисона, который мог быть и Томом, и Диком, и Гарри, бродят таинственные, дивно сотворённые, почти всемогущие сущности, поминутно дёргая его за ниточки и заставляя отплясывать под свою дудку. Познакомьтесь, это гормоны!

Что только не одушевлялось в мировой литературе: от многоуважаемого шкапа до дикой козетки! Но химическим веществам - пусть сложным, пусть биологически активным - дали голос впервые. И эти голоса - ворчливые, скандальные, перебивающие друг друга - уникальны и неповторимы.

Адреналин - в каждом военном училище есть такой старшина. ЧП и форс-мажор - его стихия. Бей-беги - его кредо. Агрессия и паника - его любимые развлечения. Орёт, хоть уши затыкай. Солдафон и дубина.
Гистамин - а этот-то откуда взялся, он вовсе не гормон! Он амин биогенный. Гадкий брюзга с манерой изъясняться как в фильмах Вуди Аллена. Его уайльдовские изящные периоды скрывают неукротимую злобу и склонность к перестраховке. Медиатор аллергических реакций немедленного типа. Гад ползучий.
Инсулин - в самый неподходящий момент выскакивает с воплем "Есть хочу!" Архетип мужа.
Кортизол - миролюбец и миротворец, которого никто никогда не слушает. При стрессе играет роль козла отпущения.
Тестостерон - интересуется сексом, только сексом и ничем, кроме секса. Мужская Шовинистическая Свинья, похвальбишка и хам с повадками дембеля и душой цыплёнка. Мужчины-шовинисты, они такие. По совместительству растит Биллу лысину и брюхо.
Феромон - кокетлив, тонок, смахивает на курортного ловеласа. Если бы гормоны могли носить гвоздику в петлице, Феромон бы носил. Министр внешних сношений. С женщинами.

А у женщин всю эту шатию заглушают два могучих сопрано: Эстрогена и Прогестерона, очаровательные зловредные садистки, ответственные за... за всё. За менструации и их задержки, за отёки и терморегуляцию, за чадолюбие и уровень холестерина. Но их главная цель... Не буду раскрывать интригу. Похождения гормонов фривольны, даже скабрёзны, проникнуты телесностью, и, следовательно, очень потешны. Впрочем, коли вы не ценитель физиологического юмора, держитесь от Винсента подальше. А даже если и ценитель...
Под дебильный хохот и стук соседей по батареям в пол-второго ночи пришло Осознание. Вот Билл. Он думает, что это он горюет, влюбляется, любопытствует, злится, смиряется, надеется, волнуется, верует. А это всё гормоны! А вот countymayo. Она думает, что это она горюет, влюбляется, любопытствует...

Познакомьтесь, это ваши гормоны!

А мне нравится представлять, что, принимая свои лекарства, я подкармливаю доброго, зашуганного Кортизола и награждаю заслуженными тумаками противного Гистамина. Спасибо Полу Винсенту, поучительно и утешно.

Земную жизнь пройдя до половины, а то и дальше, глупо удивляться тому, что книги одной серии, для серии не предназначенные изначально, отличаются по качеству. Но какая была "Наблюдая за англичанами" - прямо зам. Библии по британскому вопросу - и как неталантливо, плоско, серо вышло здесь. Небо и земля! Задумка, впрочем, была субгениальная: составить путеводитель по франкскому духу в форме скрижалей Моисея. Правда, заповедей получилось не десять, а одиннадцать, ну так что ж? В "Наблюдая за французами" всего с перехлёстом.

К прославленному English sense of humour, да и к острому галльскому смыслу "Разговор с улиткой" (так буквально переводится название опуса) почти не имеет отношения. Кларк острит тяжело, вяло, не всегда прилично, и с самого первого эссе "Ты не прав, если ты не француз" вызывает озадаченность: раз во Франции так погано, что ж он там делает столько лет? Причём высокообразованный экономист осмеивает глупых лягушатников за то, в чём с них пример бы брать.
Ха-ха-ха, в этой стране кретинов можно привести грудь в симметричный вид за государственные деньги! А что, умнее десятилетиями лечить у психиатра дисморфофобию? Хи-хи-хи, наши соседи-гадоеды продают лекарства только в аптеке! А где ж ещё, проше пана, в скобяной лавке? Бугагашечки, они, дегенераты, сопротивляются, не дают вводить такую экономную систему врачей общей практики. Да! не желают французы, чтобы правительство экономило на их здоровье. Так держать.
А теперь задание. Внимательно прочтите эту цитату. Прислушайтесь к себе. На эмиграцию не тянет?
В результате получается, что даже там, где Кларк щиплет галльского петуха за дело, верить ему неохота. Не наблюдения выходят, а справочник анонимного франкофоба: Здравствуйте, меня зовут Стефан, и я ненавижу Францию. И мода чересчур робкая, и обложки романов не разноцветные, и Серж Генсбур похож на окурок... Серж Генсбур - на окурок?! Сам-то ты на что похож?

Отдельное "фэ" Кларку за острячество на тему Второй мировой. Неужели он сам не чувствует, как это противно? Наверное, чувствует, так как несколькими страницами ниже кисло признаёт: "Тот, кто додумался вывести войска из Вьетнама в 1954 году, был довольно умным малым"... Кому война, а кому хреновина одна. Большая ошибка: валить в одну кучу петанк, собачьи экскременты и человеческие жертвы. Вот, дескать, дурацкая страна Франция, и стаканы плохо моют, и под Дьенбьенфу сдались.

В чём Кларк разбирается, о том он пишет зажигательно и... как бы это выразиться... более этично. Порадовали главы о покупке дома, об отпусках, которые во Франции вправду огромные, имеют важное образовательное и экономическое значение. Приятно знать, что хоть где-то охрана труда на высоте, а работать можно лишь при наличии диплома по специальности. Кларк бьёт себя пяткой в сердце, мол, я журналист без всякого журналистского диплома, и что же?.. Оно и видно, сэр, оно и видно. Нет чувства стиля, вот и осуждаете политику языковой чистоты. Как смеют французишки говорить gomme a mâcher (жевательная резинка) вместо благозвучного и аутентичного "чуингам"? А венгры вместо "компьютер" говорят "számítógép". Пуркуа бы, собственно, не па? В общем, Кларк и в лингвистическом вопросе начал за здравие, а кончил за упокой.

Что касается одиннадцатой заповеди, "Возлюби ближнего по-французски": эту главу не стоило и писать, а коль скоро она оказалась написана - выпускать в свет и позориться. Ибо только англичанка способна сделать выговор мужчине за эрекцию, и только англичанин может сообщить это всему миру на посмеяние и глумление. Ну, бритты - они такие. Они Господу Богу выговор сделают, если манну небесную не подаст точно к файв-о-клоку.

Так что Стефан Кларк лишь подтвердил старинный афоризм - высмеивая чужие недостатки, лишь резче выказываешь свои. А сильные и слабые стороны британцев уж лучше отражены в восхитительной работе Кейт Фокс "Наблюдая за англичанами". Чем кумушек считать трудиться...

Сейчас модно не любить Америку и американцев. Причём "не любить" - это слабо сказано. Примитивные, тупые... низшие существа, короче говоря.
Сейчас модно ругать феминисток. Феминизм превратился в своего рода жупел: мало кто хорошенько понимает, что оно такое, но периодически сталкиваешься с образом кровавой фурии с кастрационными щипцами в руках. Кто не знает Валери Соланас? А много ли знакомых с трудами, допустим, Марии Гимбутас, Стефани Кунц? Отсюда и эффект.
Сейчас модно презирать домохозяек. Хочешь выбранить, скажем, книгу? скажи, что она для домохозяек. И уж этого-то я совсем не пойму. Почему обедать хорошо, а готовить обед плохо? Почему ходить в чистом и выглаженном хорошо, а стирать и гладить унизительно? Почему профессия "жена и мать" так низко ценится в обществе, хотя от неё так много зависит?

Поэтому предлагаю вашему вниманию работу американского социолога-женщины, написанную с позиций феминизма и посвящённую дамскому любовному роману. Да-да, вот этим самым книжечкам серии "Арлекин" в белых бумажных обложечках. Той самой бабской писанине для тупых домохозяек с куриными мозгами, которой так великолепно брезговали, равняя с порнографией, учёные прежних лет. Исследованию подвергаются на добровольной основе те самые тупые курицы, основавшие в родном городе Смиттоне читательский клуб. Им руководит Дот Эванс - своего рода Наполеон романтической прозы. Задолго до всяких Интернетов, блогов и Лайвлиба она, обыкновенная продавщица из провинциальной книжной лавки, заинтересовала своими бюллетенями о "книгах месяца" ведущих редакторов и книготорговцев, приобрела всенародную известность. Присмотритесь внимательно к девочке, пробивающей вам чек на кассе какого-нибудь "Буквоеда"...
Первую главу "Читая любовные романы" можно издавать отдельно как ликбез по литературной промышленности США. Почему книгоиздание превратилось в коммерческую индустрию, и по кошелькам каких прозаиков это превращенье ударило сильнее всего? Кто придумал "роман-газету"? Как возникли книжные серии? Каким образом в нас поощряют желание импульсивной покупки? Кто отслеживает мнение потребителей? И наконец, отчего большая часть читателей - читательницы?
Что касается меня, то интерес к лавбургерам возник ещё в институте, и вот почему. Старше меня на курс учился весьма одарённый студент, ну натурально Сократова голова, который в период сессии читал только пресловутые "триумфы нежности" и "наконец-то вместе". Когнитивный диссонанс возникал прежестокий: усатый-бородатый дядя откладывает Дильтея в оригинале и утыкается в "Королевство грёз" с целующимися голубками на обложке. А что, говорит, отвлекает! Эх, было бы о чём ему побеседовать с госпожой Рэдуэй! Но, ясен пень, целевая аудитория "розовых романов" совершенно другая.
Домохозяйки - кто они? Что, зачем и когда они читают? В чём видят жанровую специфику romance, в чём - разнообразие, которое, кстати, весьма ценят? Какие темы им близки, а какие, наоборот, отталкивают? Самые частотные ответы на вопрос "зачем?": 1) Снять напряжение. 2) Чтение - это только для меня; это моё личное время, которое я трачу на себя. 3) Чтобы узнавать о других исторических эпохах, других странах. 4) Чтобы уйти от ежедневных проблем. Три важнейшие составляющие жанра romance: медленно, но верно развивающаяся любовь между героем и героиней; некоторые сведения о паре уже после того, как она образовалась; и разумеется, счастливый конец. Поэтому Love Story Сигала, например, - это не любовный роман. Дамы недовольны тем, что Дженни - всего лишь объект чувства Оливера, и не согласны с тем, что любовь - это когда не нужно говорить "прости". В любовном романе они не хотят видеть постоянной смены партнёров и прочего перекрестного опыления, несчастных финалов, изнасилований и истязаний. Жестокие и слабые герои тоже не приветствуются. Приветствуются умные, мягкие и с чувством юмора. По Рэдуэй, это потому, что любовный роман - это утопическое обещание того, что в патриархальном мире можно быть одновременно любимой, любящей и счастливой.

Правила игры существуют в любом жанре, иные писатели находят вкус в их соблюдении, иные - в нарушении. Что же такое romance? Ежедневная доза романтизма? Личный всепонимающий психиатр? Сказки, поддерживающие надежду? Бездарная трата денег (встрял чей-то муж)? Оплот консервативности? Ожидание перемен? Компенсаторная литература? Маленький бастион женского сопротивления?

А какое чтиво - не сопротивление?

Перевод, кстати, ужасный. Делали аспиранты, явно ни с какой литературой, кроме специальной, не знакомые. Роман Колин Маккалоу "Связанные птицы". ...! "Поющих в терновнике", и тех не опознали. Зато приведённые в приложениях таблицы и анкеты вызывают желание вернуться в институт и написать какую-нибудь супердиссертацию со страшной силой. Образец научного исследования, вот так-то.