asy99 прочитала

Спасибо, кэп.

На редкость неудачная книга, но мой взгляд. Если ее переработать, убрать зашоренность и лень какую-то автора, оставить сухую логичную выжимку и 300 страниц превратить в сотню, получилась бы очень даже неплохая книга о разных писателях и их работе.

То ли перевод такой, то ли сам автор беспомощен. Я наткнулась на похвалу в интернете, дескать, единственная полезная книга про писательство и писателей. Ну воодушевилась, села читать. Книга на 50% сборник интересных фактов из жизни писателей, еще на 20% просто сборник каких-то фактов и еще на 30% - бесконечно занудные и посредственные излияния автора, которыми он соединяет эти самые факты. Вот как к примеру начало главы под заголовком "Слово":

Слово – великая тайна. Все религии считали способность речи во всём потенциальном богатстве звуков, форм, правил даром божьим, получаемым человеком вместе с жизнью.

Или вот перед этим.
В "Работе" страницы четыре посвящены кофе и чаю, причем с рассказом как они впервые появились и блаблаблабла. Про Табак автор начинает лечить какую-то ересь про его разные виды, а потом делает глубокомысленный вывод, без чтения которого читатель бы, конечно, просто не смог. Спасибо, кэп:

Табак сделался одним из самых могущественных демонов в жизни писателя. Кто раз ему поддался, уже не сможет и одной фразы написать, если не затянется дымом, если нет под рукой табака и спичек. И, как каждый демон, табак действует таинственно, умеет хорошо властвовать в наших мыслях - никто не станет отрицать, что именно в голубых завитках табачного дыма приходили к нему желанные слова, которых он тщетно дожидался в суровой чистоте легких и воздуха.

Однако сильнейшим наркотиком останутся все же увлекательная тема, кипящая мысль, распаленное воображение - состояния наивысшего творческого подъема, когда кажется, будто выходишь из подземелья на ослепительно яркий свет. Сотканный из одних неожиданностей и в то же время такой знакомый, будто был приготовлен давным-давно специально для нас и только дожидался, чтобы предстать пред нами во всем своем великолепии.

*
Совершенно мне не понятна структура, ее логика. Какие-то параграфы не очевидно связанные, последовательность будто случайная, и в каждом - растекание мысли по бумаге.

Вот оглавление:
Введение.
Призвание
Жизнь
Мастерская
Вдохновение
Работа
Слово
Тайны ремесла
Материал литературы
В лабораториях литературы
Стиль
От первой до последней мысли
Скрытый союзник
Слава и бессмертие

***
Все это может быть интересным в виде каких-то отдельных выписок, несущих в себе реально полезную информацию или незнакомых фактах, но в общем и целом польза от этой книги - это примерно как сесть и прочитать какой-нибудь словарь или "почемучку" на триста страниц за раз.

Все это вроде бы интересно, но удержать в себе такую кучу фактов, если книга чуть более чем наполовину состоит из них...
Их хорошо добавить в цитатник (и я это сделаю, а то иначе точно забуду понравившееся), но лучше бы книгу в таком виде и читать, чем сидеть и просеивать это, потому что в процессе не остается в голове вообще ничего - жвачка такая из ЖЗЛ)

о вдохновении:

В качестве не поддающегося определению состояния духа в словаре греков оно [вдохновение] соседствовало со словами мания, безумие, его путали с экстазом, с "энтузиазмом", который в своем первоначальном смысле обозначал состояние человека, "преисполненного богом".
Фридрих Шиллер дал ему красивое определение: "неожиданности души".

о дисциплине и работе:

Разумеется, метания, каждодневная борьба, одурь от часов работы - все это отнюдь не обязательное правило. И не всегда даже очень плодовитый писатель является каторжником пера. Герберт Спенсер никогда не работал больше двух часов в день. Арнольд Беннет назначал себе столь же скромную меру времени и никогда ее не преступал: вставал из-за рабочего стола, даже не дописав начатой фразы. Жорж Санд ежедневно писала до одиннадцати часов вечера, и если в половине одиннадцатого она заканчивала роман, то тут же брала чистый лист бумаги и начинала новый. Писала свои романы, словно штопала чулки. Легко себе представить, как на это смотрел Мюссе, когда его перестала ослеплять любовь, - Мюссе, убегавший прочь при виде пера от страха и ненависти...

***
В общем и целом о писательстве - советую лучше прочесть Моэма " Подводя Итоги ", куда более последовательная, интересная, наводящая на мысли и в целом очень внятная книга.

Рецензии как-то после Достоевского как-то уныло читать - ну как можно своим собственным языком передать Достоевского?!) Несопоставимо)

Книгу я читала уже после того, как посмотрела замечательный сериал Бортко, поэтому мне было легче ее воспринимать, я думаю) Это моя первая попытка подкрастся к Достоевскому.
И мне понравилось, особенно "отступления" на тему религии и в принципе мысли Мышкина.

Она воспринимается мной больше как подход к каждому персонажу и человеческим душам, нежели как какой-то сюжет (Если о сюжете говорить, то мне ужасно интересно было читать первую часть, про Н.Ф., Рогожина и Мышкина, а тягомотина про Аксинью и князя мне скучна, и мне никогда она не нравилась как персонаж. Как и Чахоточный))
А князь Мышкин невозможно прекрасен.

И да, Достоевский классно пишет )
И так грустно от этих слов в конце, как будто финальный аккорд какой, ощущение щемящей тоски и потерянного рая:

Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия... помяните мое слово, сами увидите! -- заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.

О Рогожине:

... и уж так бы ты свои деньги полюбил, что и не два миллиона, а, пожалуй бы, и десять скопил, да на мешках своих с голоду бы и помер, потому у тебя во всем страсть, все ты до страсти доводишь.

О детях:

Ребенку можно всё говорить, — всё; меня всегда поражала мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей. От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего не понимающими, тогда как они всё понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет. О боже! когда на вас глядит эта хорошенькая птичка, доверчиво и счастливо, вам ведь стыдно ее обмануть!

Я потому их птичками зову, что лучше птички нет ничего на свете.

Достоевский так все отделяет круто, а в моей голове одновременно ворошится столько всяких эмоций, всяких кусков рефлексии, все это мешается-мешается-мешается так, что становится отвратительно и хочется проблеваться от того, что в тебе столько всего намешано.
У меня в принципе часто возникает ассоциация - тошнит плохими эмоциями, будто оно в животе где-то и можно это как-то через рот выкашлять, вытащить)

Но никак невозможно на это вынырнуть и взглянуть адекватно: вот тут у меня тщеславие, которое прячется под отвращением к себе, а вот тут обида, смешанная с тайным знанием, что тот прав.
Да всё внутри: и обида, и тщеславие, и жалость к себе, и презрение к себе, и гордость и тайная надежда эгоизма, и отвращение к этому эгоизму, и все прочее - и нихера не понять.
Остается только вынырнуть сразу из всего, сказать, что ты всёёёё гонишь о себе, и о плохом, и о хорошем. Нет ничего.
И от этого, почему-то легче.
Может потому что в душе веришь все-таки что нет именно плохого? xDDD Мухаха, вот, снова оно!)

Есть люди, о которых трудно сказать что-нибудь такое, что представило бы их разом и целиком, в их самом типическом и характерном виде; это те люди, которых обыкновенно называют людьми "обыкновенными", "большинством" и которые, действительно, составляют огромное большинство всякого общества. Писатели в своих романах и повестях большею частию стараются брать типы общества и представлять их образно и художественно, -- типы, чрезвычайно редко встречающиеся в действительности целиком и которые тем не менее почти действительнее самой действительности. Подколесин в своем типическом виде, может быть, даже и преувеличение, но отнюдь не небывальщина. Какое множество умных людей, узнав от Гоголя про Подколесина, тотчас же стали находить, что десятки и сотни их добрых знакомых и друзей ужасно похожи на Подколесина. Они и до Гоголя знали, что эти друзья их такие, как Подколесин, но только не знали еще, что они именно так называются. В действительности женихи ужасно редко прыгают из окошек пред своими свадьбами, потому что это, не говоря уже о прочем, даже и неудобно; тем не менее сколько женихов, даже людей достойных и умных, пред венцом сами себя в глубине совести готовы были признать Подколесиными. Не все тоже мужья кричат на каждом шагу: "Tu l'as voulu, George Dandin!". (Ты этого хотел, Жорж Данден!) Но, боже, сколько миллионов и биллионов раз повторялся мужьями целого света этот сердечный крик после их медового месяца, а, кто знает, может быть, и на другой же день после свадьбы.

Итак, не вдаваясь в более серьезные объяснения, мы скажем только, что в действительности типичность лиц как бы разбавляется водой и все эти Жорж Дандены и Подколесины существуют действительно, снуют и бегают пред нами ежедневно, но как бы несколько в разжиженном состоянии. Оговорившись, наконец, в том, для полноты истины, что и весь Жорж Данден целиком, как его создал Мольер, тоже может встретиться в действительности, хотя и редко, мы тем закончим наше рассуждение, которое начинает становиться похожим на журнальную критику. Тем не менее все-таки пред нами остается вопрос: что делать романисту с людьми ординарными, совершенно "обыкновенными", и как выставить их перед читателем, чтобы сделать их сколько-нибудь интересными? Совершенно миновать их в рассказе никак нельзя, потому что ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; миновав их, стало быть, нарушим правдоподобие. Наполнять романы одними типами или даже просто, для интереса, людьми странными и небывалыми было бы неправдоподобно, да, пожалуй, и неинтересно. По-нашему, писателю надо стараться отыскивать интересные и поучительные оттенки даже и между ординарностями. Когда же, например, самая сущность некоторых ординарных лиц именно заключается в их всегдашней и неизменной ординарности, или, что еще лучше, когда, несмотря на все чрезвычайные усилия этих лиц выйти во что бы то ни стало из колеи обыкновенности и рутины, они все-таки кончают тем, что остаются неизменно и вечно одною только рутиной, тогда такие лица получают даже некоторую своего рода и типичность, -- как ординарность, которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни стало хочет стать оригинальною и самостоятельною, не имея ни малейших средств к самостоятельности.
К этому-то разряду "обыкновенных", или "ординарных", людей принадлежат и некоторые лица нашего рассказа, доселе (сознаюсь в том) мало разъясненные читателю. Таковы именно Варвара Ардалионовна Птицына, супруг ее, господин Птицын, Гаврила Ардалионович, ее брат.

В самом деле, нет ничего досаднее, как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, неглупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно "как и все". Богатство есть, но не Ротшильдово; фамилия честная, но ничем никогда себя не ознаменовавшая; наружность приличная, но очень мало выражающая; образование порядочное, но не знаешь, на что его употребить; ум есть, но без своих идей; сердце есть, но без великодушия, и т. д., и т. д. во всех отношениях.

Таких людей на свете чрезвычайное множество и даже гораздо более, чем кажется; они разделяются, как и все люди, на два главные разряда: одни ограниченные, другие "гораздо поумнее". Первые счастливее. Ограниченному "обыкновенному" человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний. Стоило некоторым из наших барышень остричь себе волосы, надеть синие очки и наименоваться нигилистками, чтобы тотчас же убедиться, что, надев очки, они немедленно стали иметь свои собственные "убеждения". Стоило иному только капельку почувствовать в сердце своем что-нибудь из какого-нибудь общечеловеческого и доброго ощущения, чтобы немедленно убедиться, что уж никто так не чувствует, как он, что он передовой в общем развитии. Стоило иному на слово принять какую-нибудь мысль или прочитать страничку чего-нибудь без начала и конца, чтобы тотчас поверить, что это "свои собственные мысли" и в его собственном мозгу зародились.

А правда это мило, что Достоевский написал кхм своеобразный кроссовер Пушкину в Идиоте?

Книгу я поначалу чуть не бросила: когда я спросила маму «а о чём Бовари-то?» мне отрекомендовали её по старой памяти как вторую «Анну Каренину» в смысле любовной интриги и, хотя АК мне страшно понравилась, читать Флобера я почти расхотела. Любовная линия меня интересовала у Толстого меньше всего, да и как-то к роману «про стррррастиии» не было настроения.

Продолжила читать я просто из-за хорошего перевода-языка и проскакивающего приятного юмора, очень ироничного. Не ожидая никаких сюрпризов (но не тут-то было!)

«Однако нимб вокруг него постепенно увеличивался, — удаляясь от его головы, он расходился все шире и озарял уже иные мечты».

и откровенного стеба, не утратившего актуальности так же, как и «сюжет про любофф» ;)))
[про иллюстрации в книгах-романах]

«в блеклых тонах написанные картины, изображающие некие райские уголки, картины, на которых мы видим пальмы и тут же рядом — ели, направо — тигра, налево — льва, вдали — татарский минарет, на переднем плане - руины древнего Рима, поодаль — разлегшихся на земле верблюдов, причем все это дано в обрамлении девственного, однако тщательно подметенного леса и освещено громадным отвесным лучом солнца, дробящимся в воде серо-стального цвета, а на фоне воды белыми пятнами вырезываются плавающие лебеди».

Но потом стало уже как-то принципиально! :)) Да и читалось легко, Флобер совсем не такая зануда (имхо, конечно) как Стендаль и не моралист, по-моему, ни сколечки. И, что очень интересно, ни капли не похож на Толстого с его Анной Карениной. Как нам всем, наверное, еще со школы известно ;) Каренина больше картина социума, нравов, того времени. Отношения Анны-Вронского, лично мне, показались там совсем не главной линией романа (и, хорошо помню, больше разочаровали и удивили - до этого я слышала об АК как о книге, в которой Анна влюбилась в мужика и бросилась под поезд, грубо говоря) А оказалось, там полкниги про Левина, прекрасного, и Ко)) , они ярко характеризуют особенности времени, отношений в обществе итп, но всё-таки это же не любовный роман.

В «Мадам Бовари» сюжет же крутится и вертится исключительно на чувствах семейства Бовари, почти тут же переключаясь полностью на героиню, бросая мужа работать где-то на фоне и время от времени раздражать красавицу-жену своим присутствием) Впрочем, и это не зря — Флобер в конце подстроил всем маленький сюрприз, выведя из своей книжки на вполне стандартные темы (тщеславие, неудовлетворенность бедностью жизни, недостатком романтики, каких-то драм, страстей, потом - влюбленностей и разочарований), пройдя с читателем через все эти муки героини, он ненавязчиво показывает нам наглядно интересную мораль всей истории, на мой взгляд)

Осторожно, дальше сливаю конец))

Можно сказать, что роман мне понравился и засиял гранями именно после того, как я его дочитала — концовка «делает книгу», на мой взгляд, и подводит черту — наверное его «Бовари» — сама одна большая ироничная шутка над разными книжками про влюбленность и принцев на конях)

Хитрый Флобер начинает книгу с жизни будущего мужа Бовари, его характера, окружения, чувств итп, затем почти полностью бросает этого героя, переключаясь на героиню. Он описывает как разочарована она браком, как муж кажется ей таким жалким, пустым, обыденным, совершенно не способным ни на какие высокие чувства и что все он принимает слишком спокойно и как должное, даже супружеский долг точно по расписанию, всё в порядке вещей, всё на местах. А героини бурю подавай, светские балы! А не деревеньку и домоуправление. Короче, бесится мечтательная красивая героиня, скучает. Всё книгу бесится самыми извращенными способами: и шмоток накупит, и любовника заведет, и скандал закатит итд итп ))) А что в конце?

Да очень просто: самый благородный, самый тонко чувствующий, самый жертвенный, терпеливый, любящий и верный мужчина в ее жизни — им был ее муж. Некоторые люди просто редко раскрываются всеми своими гранями в рутине жизни, наша героиня ковыряться не стала, ей сразу внешне это подавай да показывай, всё Красивое.

Жаль, что она об этом не узнала, бедняжка, вот бы удивилась и позеленела от досады xD

Одним словом: книга замечательная :) Попробуйте, вдруг понравится.

Наверное надо начать сразу о скандально известной эротике, чтоб уж потом отрываться со спокойной совестью о другом!) По-моему Генри Миллер замечательно ловит такие вещи и подбирает самые подходящие слова для описания. Другое дело, что, в отличие от Лоуренса с «Любовником Леди Чаттерлей» (как пример), Генри Миллер не пишет какую-то третьесортную по исполнению порнушку с целью возбудить читателя. Его описания куда натуралистичней и более шокирующи, но вот порывы побежать и проблеваться у меня появлялись не от Генри Миллера, а при попытке прочитать Чаттерлей (брошена навсегда, ярлык: «невыносимо бездарно»)

Ни к одному персонажу, как ни парадоксально, в этой истории нет отвращения, сколько бы безобразия на страницы не выпускал автор. И, может я что-то не понимаю, но по-моему, в этом и фишка) Генри умудряется сочетать иронию и серьезность, цинизм, усталось и любовь к жизни — и к женщинам, всем :) И искренне веришь, между прочим, что вот такие мы люди, разные и прекрасные, с кишками, скелетом и какашками, с сексом, пьянством и жратвой, с бессменной жизнью и томлением, с мелкой философией. И имеем полное право быть такими, к черту! Искренность здесь — всё.

Не говоря уже о женщинах, они тут повсюду и самые разные: пьяные, трезвые, богатые и бедные, усталые и вечно бодрые шлюхи, проститутки разных видов, скучающие жены, вечно хотящие девственницы, больная триппером богема, увиливающая от секса — всем хватило места и никого не обделили.
И, не знаю, но, опять же, у меня после книги осталось ощущение как раз-таки переданной мне автором большой-большой любви ко всему женскому полу, как ни странно, в самом хорошем, но в самом примитивном смысле.
И Тропик Рака заканчивает на такой хммм экзистенциально-маточной ноте :) Посыл принят)

Любая ирония, любая, даже злая шутка - здесь она пропитана каким-то особым пониманием, смаком, так что я вот верю такому грубому, но смачному, яркому комплименту сексуальности женской полноты, к примеру:

Вдруг он замирает, но уже через мгновенье возбужденно хватает меня за руку и указывает на нечто слоноподобное, усаживающееся на стул. «Это моя датчанка, — мычит он. — Видишь эту жопу? Датская. Если б ты знал, как она обожает это дело! Как умоляет меня. Поди сюда... посмотри с этой стороны. Посмотри только на сраку. Невероятная! Когда она влезает на меня, я не могу даже обхватить ее. Она заслоняет собой мир. Я чувствую себя каким-то червячком, который ползает у нее внутри. Не знаю, почему она мне так нравится, наверное, из-за этой жопы. Бред какой-то. И складки на ней! Нет, такая срака не забывается! Это факт... абсолютный факт. Другие надоедают или создают лишь минутную иллюзию, но эта — нет. Бабу с такой роскошной жопой нельзя забыть. Это как спать с памятником!»

:lol: честно, это просто шикарно сказано. Я это запомню на всю жизнь и буду ссылаться, говоря о притягательности больших жоп и полноты, шедевр сродни песни "Жопа" Ленинграда)))

Книга во многом откровенно цинично-вызывающая, этакий вызов обществу, но под всем этим прикрытием есть и замечательный циничный юмор по поводу общества, нашей с вами жизни, морали и, как поговаривают очевидцы, офигенное описание Парижа, самого его духа и сердца, что лучше никому не удавалось. Ну и не без философии, под конец особенно :)

После чтения осталось много цитат, подчеркнутых книжке. Умные, смешные, меткие заметки из жизненного опыта автора, хочется их запомнить и рассказывать друзьям, хочется использовать в жизни: Господин Ничтожество! :) — Над некоторыми местами я хохотала в голос и зачитывала их вслух маме, так они напоминали мне себя, близких и друзей:

«Я лежал на железной койке и думал, до какого же ничтожества я дошел, до какого обнищания, до какого круглого нуля, и вдруг — бац! — в моей голове прозвучало: NONENTITY! Так мы называли Нанантати в Нью-Йорке — Нонентити. Мистер Нонентити, то есть господин Ничтожество.

Я лежу на полу в "великолепной" парижской квартире Нанантати, которой он так хвастался, приезжая в Нью-Йорк.

Даже за такую кормежку я готов мести его ковры его сломанной щеткой, стирать его одежду и собирать крошки с пола, когда он кончает есть. Дело в том, что, как только я поселился у него, он стал очень аккуратен: пыль должна быть вытерта, стулья — стоять на месте, часы — бить вовремя, а вода в уборной должна спускаться безотказно...»

Мелкие замечания, вроде:

«Эмерсон говорит: «Жизнь — это мысли, приходящие в течение дня». Если это так, то моя жизнь не что, иное, как большая кишка. Я не только целыми днями думаю о еде, но и вижу ее во сне».

И большие зарисовки из жизни, описание того, как герой ходил на концерт классической музыки — один из любимых моментов, я ужасно смеялась, напоминало и людей вокруг обычно, и саму себя. Там несколько прекрасный страниц, поэтому только отрывок, как ни грустно:

Перед самым началом концерта на лицах слушателей появляется выражение тоски. Концерт — изысканная форма самоистязания. Дирижер стучит палочкой по пульту. Миг напряженной сосредоточенности — и почти тут же общее сонное безразличие, которое нагоняет на публику оркестр своей музыкальной изморосью. Моя голова,

однако, свежа, и тысячи маленьких зеркал отражают происходящее. Нервы приятно вибрируют. Звуки прыгают по ним, как стеклянные шарики, подбрасываемые миллионами водяных струй фонтана. Мне никогда еще не приходилось слушать музыку с таким пустым желудком. <...> Потом кто-то медленно, очень медленно, как старая женщина в белом чепце, проходит по моему телу, закрывая окна-поры, и я вновь обретаю себя. Внезапно зажигается свет, и я вижу, что человек в белой ложе, которого я принимал за турецкого офицера, на самом деле — женщина с корзиной цветов на голове.

Зал наполняется гулом голосов, и тот, кому хотелось кашлянуть, может наконец это сделать безнаказанно. Слышно шарканье ног, стук сидений, люди непрерывно шевелятся, встают, снова садятся, просто так, без всякой причины; шелестят программами, делая вид, что читают, потом запихивают их под сиденья, довольные тем, что можно не вспоминать, о чем они думали, слушая музыку, — потому что на самом деле они ни о чем не думали, но если они поймут это, то сойдут с ума. При ярком свете они смотрят друг на друга бессмысленно и напряженно. Но как только дирижер стучит палочкой по пульту, они снова погружаются в каталепсию, потом непроизвольно начинают почесываться, потом перед их мысленным взором внезапно возникает витрина с шарфом и шляпой. Они с изумительной ясностью видят мельчайшие детали, но где находится сама витрина, вспомнить не могут, и это лишает их сна и покоя. Они слушают с удвоенным вниманием, но, как ни прекрасна музыка, проклятые шляпа и шарф все время отвлекают их.

Мучительное состояние публики передается оркестру; он начинает играть с поразительной живостью. Второй номер программы проходит с такой быстротой, что, когда музыка неожиданно обрывается и в зале вспыхивает свет, слушатели застревают, как морковки, в своих креслах, их челюсти конвульсивно двигаются, и, если к ним подойти и внезапно крикнуть прямо в ухо: "Брамс, Бетховен, Менделеев, Герцеговина", они ответят вам без малейшего колебания:

"Четыре, девятьсот шестьдесят семь, двести восемьдесят девять".

Повествование странное и непривычное, герой-автор просто будто плавает в воспоминаниях и событиях прошлого - поначалу это действительно бывает трудно схватывать, но через десяток страниц втягиваешься, начинаешь свободно плыть вместе с автором и тебе это даже нравится: сюжета вроде и нет и, вместе с тем, он явно есть. Еще у Миллера своеобразный, образный, рваный язык, к нему быстро привыкаешь и он, наверное, оставляет самое сильное послевкусие. А еще, случайно натолкнувшись на оригинальный текст, могу посоветую читать на английском: перевод понравился, но оригинал в разы круче и остроумней.

Читать начала после цитат из "Уолдена" в "Куда бы ты ни шел - ты уже там".

Для тех, кто не в курсе, что это
Уолден, или Жизнь в лесу (англ. Walden; or, Life in the Woods) — главная книга американского поэта и мыслителя Генри Дэвида Торо.
Весной 1845 года 27-летний автор, проникнувшись трансценденталистскими идеями Эмерсона, решил поставить эксперимент по изоляции от общества и сосредоточении на самом себе и своих нуждах. Он поселился на окраине Конкорда (штат Массачусетс) в построенной им самим хижине на берегу Уолденского пруда.
Всё необходимое для жизни он обеспечивал самостоятельно, проводя большую часть времени за огородничеством, рыбалкой, чтением классиков, плаванием и греблей. В общей сложности в уединении Торо провёл два года, два месяца и два дня. При этом он не прятался от людей и регулярно общался с жителями Конкорда, включая самого владельца пруда — Эмерсона.
Описание жизни Торо в лесу, впервые опубликованное им в 1854 году, не вполне соответствует действительным обстоятельствам его биографии. Так, главы расположены в хронологическом порядке в соответствии со сменой времён года и создают впечатление, что автор прожил на берегу пруда ровно год.
Своим экспериментом Торо стремился дать понять современникам с их культом материального преуспевания, что хорошо и счастливо жить можно и вне общества, удовлетворяя все естественные потребности собственным трудом. Промышленной революции и зарождающемуся обществу потребления он противопоставил свободу от материальных забот, уединение, самодостаточность, созерцательность и близость к природе.
Книга делится на 18 эссе, в которых Торо делится с читателем своими наблюдениями за звуками и запахами леса и воды в разные времена года, рассказывает о своих отношениях с муравьями, сурками и прочими лесными жителями, приводит целиком старинную поэму Томаса Кэрью и выдержки из собственных стихов.
Книга Торо стала культовой в XX веке, в связи с обострением экологической проблематики и возникновением движения за сохранение окружающей среды. Современники же Торо приняли её холодно: Роберт Луис Стивенсон назвал побег автора от общества трусостью, и за 5 лет было продано всего 2 тысячи экземпляров «Уолдена».

Для тех, кто в курсе
Мне очень понравилось. Правда, до конца я не дочитала одно эссе или два: эх, не хватает мне этой всей медитативности и буддизма)) Но я обязательно перечитаю и дочитаю всё, в новый период.
Но зато я до сих пор чувствую этот Уолденский лес и мягкую атмосферу книги и Генри Торо, который живет в гармонии с миром.

И у меня остались цитаты!
Вот эта, например, здорово перекликается с Пастернаком:

Бывало, что я не мог пожертвовать прелестью мгновения ради какой бы то ни было работы – умственной или физической. Я люблю оставлять широкие поля на страницах моей жизни. Иногда летом, после обычного купанья, я с восхода до полудня просиживал у своего залитого солнцем порога, среди сосен, орешника и сумаха, в блаженной задумчивости, в ничем не нарушаемом одиночестве и тишине, а птицы пели вокруг или бесшумно пролетали через мою хижину, пока солнце, заглянув в западное окно, или отдаленный стук колес на дороге не напоминали мне, сколько прошло времени. В такие часы я рос, как растет по ночам кукуруза, и они были полезнее любой физической работы. Эти часы нельзя вычесть из моей жизни, напротив, они были мне дарованы сверх отпущенного срока. Я понял, что разумеют на Востоке под созерцанием, ради которого оставляют работу

Местами проскальзывает морализаторство, но оно такое не снобисткое, милое, светлок детское и мягкое, что совсем не задевает.
Цитат куча, но вот про моду и одежду мне нравится, совпало с моими мыслями того периода:

Я советую вам остерегаться всех дел, требующих нового платья, а не нового человека.
Если сам человек не обновился, как может новое платье прийтись ему впору?
Если вам предстоит какое-то дело, попытайтесь совершить его в старой одежде. Надо думать не о том, что нам еще требуется, а о том, чтобы что-то сделать, или, вернее, чем-то быть. Быть может, нам не следовало бы обзаводиться новым платьем, как бы ни обтрепалось и ни загрязнилось старое, пока мы не свершим чего-нибудь такого, что почувствуем себя новыми людьми, – и тогда остаться в старой одежде будет все равно, что хранить новое вино в старом сосуде.

Наша линька, как у птиц, должна отмечать важные переломы в нашей жизни. Гагара в эту пору улетает на пустынные пруды. Змея тоже сбрасывает кожу, а гусеница – оболочку в результате внутреннего процесса роста, ибо одежда – это лишь наш наружный кожный покров, покров земного чувства. Иначе окажется, что мы плаваем под чужим флагом и в конце концов неизбежно падем и в собственном мнении и в мнении людей.

Мы сменяем платье за платьем, наподобие экзогенных растений, растущих путем наружных добавлений. Наше верхнее, чаще всего нарядное платье, – это эпидерма, или ложная кожа, не связанная с нашей жизнью; ее можно местами содрать, не причинив особого вреда; наша плотная одежда, которую мы носим постоянно, – это наша клетчатка, или cortex, а рубашка – это наша liber, или склеренхима, которую нельзя снять, чтобы не окольцевать человека, т.е. не погубить его. Думаю, что все народы, хотя бы в известное время года, носят нечто подобное рубашке. Человеку следует быть одетым так просто, чтобы он мог найти себя в темноте; и жить так просто, чтобы быть готовым, если неприятель возьмет его город, уйти оттуда, подобно древнему философу, с пустыми руками и спокойной душой.

*
Когда я пытаюсь заказать себе одежду определенного фасона, портниха важно говорит мне: "Таких сейчас никто не носит", не уточняя, кто не носит, и словно повторяя слова авторитета, безличного как Рок. Мне трудно заказать себе то, что мне надо, потому что она просто не верит, что я говорю всерьез и действительно могу быть так неблагоразумен. Услышав ее торжественную фразу, я погружаюсь в раздумье, повторяя про себя каждое слово в отдельности, пытаясь добраться до сущности и уяснить себе, кем мне приходятся эти Никто и почему они так авторитетны в вопросе, столь близко меня касающемся. И мне хочется ответить ей так же торжественно и таинственно, не уточняя, кто такие "никто": "Да, действительно, до недавних пор никто не носил, но сейчас начали". К чему ей, спрашивается, обмерять меня, если она измеряет не мой характер, а только ширину плеч, точно я – вешалка? Мы поклоняемся не Грациям и не Паркам, а Моде. Это она со всей авторитетностью прядет, ткет и кроит для нас.

То же, что и с Лемом, прочитанным в то же время: я ожидала от книги и автора много большего, потому несколько разочарована.
Чтиво исключительно легкое, забавное, читается быстро, но после него все-таки пустота, неглубокая такая пустота.
Спускалась на эскалаторе в Питерское метро и думала, как весело бы было увидеть Аствацатурова, а он меня - с книжкой)

Лучше послушайте его лекции по зарубежной литературе, есть на рутрекере - вот это вещь и удовольствие для головы! :)

Книгу я читала в конце июня - июле, взяла с собой в Петербург, чтобы там ее и оставить. И, так как компьютера у меня не было, а самолетов и метро было дофига, то мои книги ужасно быстро заканчивались :D Планировала прочесть только "Солярис", а результате долбанула всё. Звездные дневники навсегда будут ассоциироваться с холодком сквозняков метрополитена жарким летом.
Может быть фантастика - это не моё, но меня не впечатлило совершенно. Не поняла я, что такого в Леме и почему им все так восхищаются. Ну да, есть "философия", но сказать что она уж прям какая-то офигенно шикарная и подана как-то особенно изящно... я лично - не могу)
Язык так себе тоже.
Возможно, это надо было читать лет в 13, чтобы проникнуться, а не в 21. Хотя "Солярис" Тарковского, который я пыталась позже посмотреть, впечатлил меня еще меньше, чем книга. Книга всё-таки получше.
Ну а вообще чтение довольно-таки легкое и приятное - не оставляет мерзкого послевкусия впустую растраченного времени и мозга.
Просто ожидала большего

Я в полном восторге, читала, стоя в очереди в Эрмитаж и вообще, книга была в тему :D
Водкин не только замечательный художник, он еще и совершенно очаровательный, самобытный писатель, вот талантливый человек. Очень интересно и вкусно подмечает характеры простых людей (настоящий "русский народ", без дурацких пошлых налетов и пафоса), замечательные рассуждения о рисовании, художниках, великолепные - о жизни. Есть совершенно удивительные вещи, как рассказ о иконописце, который учил его первым основам будущей профессии, и о том, как познают мир слепоглухонемые (!).

Мухи прочитала, остальное нет :)