akuma_kawaii прочитала

Невероятно красочная книга, повествующая о жизни богатой патрицианки, которая излагает свои наблюдения, сентенции мужей, любовников и друзей, делает памятки, чтобы не забыть, пишет о детях, женщинах, мужчинах, о том, что любит, о том, какие запахи ей ненавистны. О любви, о старости. Записи на буксовых табличках, словно реликты, словно застывшие в смоле муравьи. Две-три строчки о мегарских вазах или сицилийском вине создают впечатление присутствия нас в этой эпохе, заката Рима. Книга-стилизация, словно кости неизвестного динозавра, где по двум-трём косточкам мы пытаемся воссоздать весь портрет давно почившего существа.

X. Кормилицы

Антулла прогоняет свою кормилицу, ибо что у той больше нет молока.
Ликорис прогоняет свою кормилицу, ибо у неё больше нет ребёнка.

о ревности:

XXX. Пьяные речи Сп. Поссидия Барки

Спурий напился и стал, заикаясь, припоминать Габбу, которую любил сорок зим назад. Габба уже тридцать лет как мертва. Это случилось еще до моего знакомства с Аконией Фабией Паулиной, в тот год, когда Веттий Агорий Претекстат был префектом Города, а Флавий Афраний Сиагрий — консулом. Мужчина,восхваляющий женщину, которую некогда любил и которая ныне лежит в могиле,становится неприятен до отвращения. Испытываешь ревность к телу, давно истлевшему в земле, к мысли, давно поглощенной небытием. И чувствуешь себя глупой и несправедливой.

XXI. Вещи, которые даруют чувство покоя.
Я люблю скрип повозок на улицах Рима.
Тёплые ванны, когда их принимаешь на террасе, в мягких закатных лучах солнца.
Глубокий сон мужчины, познавшего наслаждение.
Тюфяки, набитые травою с берегов Нила.
Звёзды - в тот час, когда их постепенно стирает заря.
И терпеть не могу старых людей, или, по крайней мере, тех из них, что весь свой век живут со смертью за плечами.

CLVIII. Вещи, способные развлечь при скуке.
Среди того, что способно умилить, не указала ты ..... любимого человека, который вдруг, ни с того, ни с сего разражается рыданиями, хоть он и не выпил ни капли, и умиляют не столько его слёзы, сколько дрожащие губы.

XXII. Ближайшие дела.
Улица Патрициев.
В Септы.
Крапчатая мурренская ваза.

Так, в полустёртых записях на буксовых табличках мы видим женщину, любящую, стареющую, испорченную страстями и богатством, жалеющую, вспоминающую и канувшую в Лету, оставив после себя стопку табличек и запах оливкового масла.

"Похвала Глупости" - острый социальный памфлет, написанный Эразмом из Роттердама на злобу дня и общества. Он, от лица Мории - богини Глупости - в хвост и в гриву гоняет всех ,кто чураясь глупости, пыжится быть мудрым и учёным, и на нехитрых примерах показывает как порой глупость является предпочтительнее:

....В главе пятнадцатой "Притчей Соломоновых" говорится; "Глупость -- радость для малоумного". Это означает, что без глупости ничто не сладко нам в жизни. О
том же читаем и в ином месте: "Во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь"

Эразм рассуждает о всех сословиях, особенно заостряя своё перо на ревностных служителях церкви, чьи добрые дела во имя Отца и сына Божия всего лишь тонкая ширма, за которой они плетут свои интриги, ведут свои мирские, часто совершенно небогоугодные дела и замышляют свои коварства:

....Ревнуя о Христе, папы огнем и мечом отстаивают "наследие Петрово", щедро проливают христианскую кровь и при этом свято веруют, что они по завету апостольскому охраняют невесту Христову - церковь, доблестно сокрушая ее врагов. Как будто могут быть у церкви враги злее, нежели нечестивые первосвященники, которые своим молчанием о Христе позволяют забывать о нем, которые связывают его своими гнусными законами, искажают его учение своими за уши притянутыми толкованиями и убивают его своей гнусной жизнью…..

или вот ещё
.

...Ныне же, напротив, все труды возлагаются на Петра и Павла, -- у них
ведь довольно досуга, -- а блеск и наслаждение папы берут себе. При моем содействии никому в целом роде людском не живется так привольно и беззаботно, как им. Они мнят, будто в совершенстве исполняют закон Христов, если, надев на себя мистический и почти театральный убор, присвоив титулы "блаженнейшего", "преподобнейшего" и "святейшего", раздавая благословения и проклятия, разыгрывают роль верховных епископов. Смешно, старомодно и совсемне ко времени в наши дни творить чудеса. Поучать народ - трудно; толковать священное писание - схоластично; молиться - бесполезно; лить слезы - некрасивои женоподобно; жить в бедности - грязно; оказаться побежденным - постыдно и недостойно того, кто и королей едва допускает лобызать свои блаженные стопы; наконец, умирать - неприятно, а быть распятым - позорно….

Эразм от лица Глупости рассуждает об ораторах, о богословах, способных исказить, переиначить и вывернуть наизнанку каждую строку в обоих Заветах, говорит о тщеславии человеческом, о всём том, что ежедневно восхваляет её, Глупость больше порой чем всех других Олимпийских богов, в ряд с которыми она себя ставит.
Мория искусно говорит о мнимых людях искусства, которые ставят себя на рукотворный пъедестал и подобно мелким божкам, ничегошеньки не стоят:

Нужно ли поминать здесь служителей свободных искусств? Им всем так
близка Филавтия, что иной скорей откажется от отеческого достояния, нежели признает себя лишенным таланта; таковы в особенности актеры, певцы, ораторы и поэты, из коих кто невежественнее других, тот и наглее в своем самомнении, громче хвастается, больше пыжится. Но на всякий товар свой купец найдется, и, мало того, чем бездарней такой человек, тем больше у него почитателей; самая низкопробная дрянь всегда приводит толпу в восхищение, ибо значительное большинство людей, как уже сказано, заражено глупостью. Невежда и сам собою доволен, и другие им восторгаются, так зачем же стремиться к истинной учености, добываемой великими трудами, приносящей с собою робость и застенчивость и, наконец, ценимой столь немногими?!....

"Похвала Глупости" - это сплошная цитата, способная умного человека заставить найти в ней себя, ухмыльнуться и попытаться использовать нужную глупость во благо, а ненужную - отсеять, как гнилую муку.
Глупость постоянно говорит своему слушателю "глупейшие мои слушатели!", давая понять, что все мы мазаны одним миром, имя которому Мория, Блаженная Глупость.

Прекрасная книга, в первую очередь, своей "душой".
Окунувшись когда-то в культуру мусульманского Стамбула, города на Босфоре, я с любовью читала эту историю столкновения Востока и Запада, Азии и Европы.

Вначале книга захватила меня своими тюркологическими корнями - читать цитаты из "Священного Знания" Махмуда Кашгарского или радоваться аффиксам в якутском языке - вот она истинная радость европейки, изучающей тюркские языке в далёком от Стамбула, но таком близком Киеве.

Для меня эта книга была, именно, - близкой.

В ней много любви, и много мудрости. "Священной Мудрости".

"Мужчина без женщины жалок и беззащитен. Бессмысленно скитается он по пустыне, убивает и ворует, и никто не хочет видеть его лица. Дом и защиту обретает он в шатре женщины, поэтому мы и заслужили эту честь."

"Велик Аллах и неисповедимы пути Его. Мы ждём тебя в Бремене, чтобы вместе, с улыбкой идти по пути от рождения к смерти, пути, предписанному нам Аллахом, пути, который дурак проходит со страхом, храбрец - с гордостью, а мудрец - с улыбкой".

"Мечети - это одетая в камень душа Азии. Много людей смотрят на мечети, но ни один неверный не в состоянии понять их символику".

"Она развернула этот давно забытый клочок и прочитала: "Всё, что даётся тебе, приходит и уходит, остаются лишь блаженные знания. Всё сущее в мире исчезает и заканчивается. Остаётся только написанное, остальное утекает."

.... Then I was young and unafraid
And dreams were made and used and wasted
There was no ransom to be paid
No song unsung
No wine untasted

Книга "По эту (ту) сторону рая" хороша, как может быть хорошей история чьей-то жизни, жизни в стиле пэтчворк.

Лоскутки, составляющие суть молодого американца Эмори Блэйна, сына прекрасной матери, выпускника Принстона, красивого, амбициозного, эгоистичного и талантливого юноши, чьё становление через призму различных событий Френсис Скотт Фицджеральд передал в этой спокойной книге, овеянной далёкими годами до и послевоенного периодов.

Выдуманная интеллектуальность, буржуазная пресыщенность жизнью, усталость от "бесполезного существования" - всё это за оградой песочных замков, так полюбившихся Эмори - строить замки из песка, мечтаний, предвкушений великого будущего стало его любимым занятием.

Эмори Блейн - символ поколения, ушедшего ли, нынешнего ли, грустный символ самостоятельных поисков внутри себя, бесплодных и плодотворных. Словно рыба в своей битве со льдом, Эмори бьётся сам с собой, своими чаяниями, призраками прошлого; склеивая кусочки разбитого сердца, он идёт по жизни, питаясь воспоминаниями, и не видя ничего впереди дальше чем на два следующих шага.

Книга красива и нежна, спокойна и размеренна; наполненная разными людьми, она дышит и играет, как музыкальная шкатулка. В этом весь Фицджеральд - размеренный и чуткий, переливающий прозой и поэзией, звенящий в ушах дождливой ночью.

"И всегда, улегшись в постель, он слышал голоса - смутные, замирающие, чудесные - совсем близко, прямо за окном, а перед тем, как уснуть, видел один из своих любимых, им же придуманных снов: либо о том, как он становится знаменитым полузащитником, либо про вторжение японцев и как в награду за боевые заслуги его производят в чин генерала - самого молодого генерала в мире. Во сне он всегда кем-то становился, а не просто был. В этом очень точно выражался его характер."

"Ну, не знаю, - возразил Эмори, - Думается, война как таковая не оказала особенно сильного влияния ни на тебя, ни на меня, но прежние устои она, безусловно, разрушила, вроде как вытравила их нашего поколения всякий индивидуализм.
Том удивлённо поднял голову.
- Да, да, - убеждённо продолжал Эмори, - Может, она изо всех на свете его вытравила. О господи, как чудесно было когда-то мечтать, что я стану великим диктатором, или писателем, или религиозным или политическим вождём - а теперь даже какой-нибудь Леонардо да Винчи или Лоренцо ди Медичи не мог бы по старинке прославиться на весь мир. Жизнь стала слишком огромной и сложной. Мир так разросся, что уже не в состоянии шевельнуть собственным пальцем, а я мечтал стать таким важным пальцем.."

"Сильнее любого отдельно взятого порока или недостатка он презирал самого себя, с отвращением осознавая, что и завтра, и через тысячу дней он будет пыжиться в ответ на комплимент и обижаться на неодобрительное слово, как третьестепенный музыкант или первостепенный актёр."

"Сколько есть на свете мест, где можно с приятностью идти ко дну, - Порт-Саид, Шанхай, некоторые уголки Туркестана, Константинополь, Южные моря - все края печальной, завораживающей музыки, где наслаждение может стать укладом и смыслом жизни, где тени ночного неба и закаты отражают только состояния страсти - краски маков и губ."

Эмори чутко воспринимает изменения своего поколения, фиксирует его в мозгу и выводит в разговоре на арену так неожиданно, что порой удивляешься, мол, откуда у него такие мысли и кто бы мог подумать?

"Полуграмотные, косные люди, такие как этот ваш приятель, только воображают, что способны думать, а на самом деле, какой вопрос не возьми, в голове у них полнейшая путаница из готовых штампов... То это "бесчеловечная жестокость пруссаков", то "немцев надо истребить всех до единого". Вечно они толкуют, что "дела сейчас плохи", но притом "нет у них веры в этих идеалистов". Сегодня Вильсон у них мечтатель, оторванный от практической жизни", а через год они осыпают его бранью за то, что он пытается претворить свои мечты в жизнь. Мыслить чётко, логически они не умеют, умеют только тупо противиться любой перемене. Они считают, что необразованным людям не следует платить много за работу, но не понимают, что если не платить прилично необразованным людям, их дети тоже останутся без образования, и так мы будем ходить по кругу! Вот он - великий класс, средняя буржуазия!"

Таким предстаёт перед читателем эта книга - о человеческом эгоизме, его великолепных гранях, мире через призму человеческой личности, мире молодости, неизбежно скатывающейся в одни только вопросы и поиски ответов. До самой смерти.

Отличная книга. История Сютре - первой сыскной конторы во Франции и во всём цивилизованном мире, организованная легендарным Видоком, бывшим преступником. Альфонс Бертильон и его антропометрия, позволяющая идентифицировать преступников. Зачаточные идеи дактилоскопии - от Бенгалии до Англии, виды отпечатков пальцев, системы идентификации. История токсикологии, рассказывающая о растительных ядах, полностью растворяющихся в организме жертвы, история "борьбы" с мышьяком. Опознание тел по зубам, по форме и массе костей. Наглядная демонстрация огромного мира криминалистики, формирующегося на двух континентах, в разных странах. История борьбы открывателей с устаревшей судебной системой, новаторов с консерваторами.
Джек Потрошитель, Алан Пинкертон, боу-раннеры, Скотланд-Ярд.
Хорошая документалистика об интересных вещах.

Американская драматургия всегда обладала особым, ни с чем не сравнимым шармом. Простые слова, простые вещи, обычные ситуации. Порой слишком обычные.
Две пьесы - "Трамвай "Желание" и "Кошка на раскалённой крыше" - очень большой перевес в сторону сильных женских персонажей, которые "ведут" всю пьесу от начала и до конца.

Теннесси Уильямс - прекрасный драматург, честный и искренний с нами, как мы - друг с другом, если мы на самом деле близки.

Если бы все писатели и поэты прошлого и современности оставляли после себя письма, настоящие письма настоящим людям, и вкладывали бы в них всю свою любовь, всё своё страдание, всю радость и горечь бытия; и если бы на каждого из них нашёлся бы издатель, готовый бы это напечатать, возможно, сегодня мы могли бы понимать многих из них.
В своё время я представляла себе Уайльда "другим" человеком.
"Письма" - прекрасная вещь; это словно самостоятельный роман о жизни великого человека, такого же как мы, попавшего в водоворот диковинных страстей, живущего своей жизнью, сопереживающего и любящего, самоотверженного и беззащитного. Эти письма заставляют то улыбнуться, радуясь прелестному остроумию и самовлюблённости Оскара, то грустить и сжав губы, читать о его вселенской тоске, о письмах, которые "можно писать раз в три месяца" из тюремных стен, о людях, которых он любил и которым верил.

Это книга в письмах, написанная Уайльдом, возможно, самое искреннее и самое честное из всего того, что мне когда-нибудь доводилось читать.

я никогда не думала, что книга, повествующая о детстве Иисуса Христа, может быть такой смешной.
Евангелие от Шмяка, друга детства Иисуса, в книге он называет его Джошуа, похоже на дневник, где непутёвый Джошуа повествует о весёлых и невесёлых моментах из жизни его друга-пророка:
о том, как они направились искать волхвов, о любви Шмяка к Марии, влюблённой в Иисуса, о женщинах, мудрости, глупости, святости, отношениях детей и Святых Отцов и о многом многом другом.

Мур отлично пишет о серьёзных вещах. Отлично и смешно. Добрая книга, не оставляющая ощущения, что вы прочитали что-то богохульственное. Добрая книга о том, чего нет в Библии. О детстве и юношестве Иисуса Христа.

отличная книга для преподавателя.
Щека прекрасно объясняет нюансы, связанные с турецкой фонетикой.
Единственный минус - запутананная параграфная система да упраждения в конце книги, запутывающие читателя.

мрачная и одновременно любопытная книга. Абсурда в ней ровно гораздо больше, чем здравого смысла, но этим она и хороша.

Эта книга Шелдона мне действительно понравилась. Есть в ней и интересное, есть и пошлое, есть и скандальное, есть всё то, что привлекает внимание и заставляет её прочитать.

История человека, у которого сердце было с правой стороны.
О его жизни и любви.

Приятная, милая книга о путешественниках, о жизни и любви.