Рецензии agnia_ne_barto

Если произведение искусства вызывает споры, - значит, в нём есть нечто новое, сложное и значительное.
(с) Оскар Уайльд.

Татьяна Толстая – писатель восхитительный и, как большинство гениев, чуточку лукавый. Вроде бы написала один роман, а если приглядеться внимательнее – как минимум два. Первый – для общей массы, зашоренной, отсталой и ограниченной, той, которая всерьез воспринимает все авторские метафоры и кривится от оригинальности языка – своеобразный вариант для невежд, с ухмылочкой нарекающих «Кысь» фантастикой или, упаси Боже, фэнтези. И Второй – для тех, кто умеет читать между строк, соотнося написанное с тем, что творится в стране, с историей этой страны; для тех, у кого хоть однажды всплывал в голове, как в бурлящих щах, вопрос о смысле жизни, о принципах гуманизма, о морали; кто не раз с отвращением говорил самому себе: «да, все мы звери»…
«Кысь» - это удивительно острая и актуальная как никогда политическая и социальная сатира на российскую историю и современную действительность, где все обитатели утратили человеческий облик, стали звероподобными, где царит невежество, бессмысленная жестокость и полнейшая деградация всех слоев населения. Толстая рисует сюрреалистичный мирок – град Федор-Кузьмичск, некогда бывший Москвой, уничтоженной ядерной катастрофой. Здесь по небу летают зайцы, на еловых ветвях растут отравленные радиацией финики, а люди имеют Последствия – у кого чешуя, у кого - гребешки, у кого – хвост или третья нога. А в головах – тьма, безграмотность, невежество, дикость. Главный герой Бенедикт – своеобразная квинтэссенция, собирательный образ зверочеловека, озлобленного и невменяемого, вдруг возомнившего себя интеллигентом. Жажда к знаниям, тяга к прекрасному, искусству, литературе, вдруг проснувшиеся в его душе, настолько противоестественны образу Бенедикта, что это противоречие не даёт покоя – как человек, рассуждающий о «марали» способен зверски избивать живое существо, убивать, топтать ногами святыни? Татьяна Никитична не наделяет Беню не гуманизмом, ни состраданием, ни раскаянием – ему чуждо всё человеческое, а книги, которые тонким флёром создают видимость его духовного возвышения – лишь материальные блага, культурные ценности, по сути бумажки. Бенедикт одинаково рьяно, с усердием и глубочайшим интересом читает и Сартра, и Гоголя, и издание «Маринады и соления», и «Гамлета», и сборник эссе «Гигиена ног в походе», и даже «Муму». Но ничегошеньки не понимает, максимум, что он делает – пытается соотнести непонятные цитаты Пушкина или Шекспира с собственным жизненным опытом, в котором кроме поедания запеканки из мышей и хождений по бабам, ничего и не было. Жизнь Бенедикта – своего рода передвижение по социальной лестнице, а также путь от полной покорности власти до революционных восстаний. Путь бессмысленный и беспощадный.
Толстая вырисовывает образ российского революционера. Что это за животное? Тупое, отвратительное существо, начитавшееся книг о свободах, толком не понимающее, что это вообще за слово-то такое. И Бенедикт – революционер поневоле, он свергает прежний режим не из-за каких-то политических устремлений и взглядов, нет – ему просто хочется разжиться книгами, и никаких мук совести, терзаний, больной души. Разве не картинка из учебника истории за шестой класс? Революция, бунт, народные массы, интеллигенция, декабристы, а на деле – одна тирания сменяется другой, и все дела. Кстати, об интеллигенции Толстая тоже не забыла – два братца из ларца Никита Иваныч и Лев Львович, замечательнейшие образы русских духовно богатых трутней, все дни проводящих в пустых рефлексиях по благам прошлого – «холодильник двухкамерный, по ящику фигурное катание», или в лучших традициях товарища Бендера мечтающих о том, что «заграница нам поможет». В общем-то, в книге нет ни единого положительного образа – там все ничтожны, жалки, убоги. И даже Бенедикт со своими рассуждениями о культурных ценностях, терзаниями, кошмарами и душевными метаниями немощен, ибо все его желания изначально неосуществимы, из «Княжьей Птицы Паулина» давно испекли «каклеты», а он так ничего и не понял, остался все тем же хвостатым неандертальцем, хоть и показалось на минутку, что очеловечился.
Страшная и прекрасная книга о том, что, оправдывая свои поступки целями сохранения духовности в обществе, можно творить совершенно чудовищные вещи и деградировать всё сильнее. Книга-зеркало, отражающая человеческую сущность, правдивая и саркастическая. Книга-упрёк и книга-предупреждение, дерзкая и просто блестяще написанная. И, кстати, да, о том, что все мы – звери…

Вам когда-нибудь доводилось среди городской суматохи вдруг ловить взглядом совершенно очаровательную улыбку незнакомого человека? Вроде ничего особенного – человек как человек: среднестатистический мужчина с трёхдневной щетиной в сером пальто и коричневых ботинках, такой, какие тысячами пересекают параллель вашего маршрута ежедневно. А глаз от улыбки не оторвать – что-то в ней есть светлое и теплое, заставляющее улыбаться в ответ, как глоток свежего воздуха в душном мегаполисе. Так и с книгами Гришковца – простенькие истории, приправленные детскими мечтами и взрослыми размышлениями о том, что такое любовь, верность, патриотизм, смысл жизни, оставляют после прочтения невесомое облако счастья, поселившееся в сердце.
Гришковец как-то совершенно особенно смотрит на мир, замечая и анализируя всё, что видит вокруг или внутри себя. Кажется, что писателя неотступно преследуют миллионы вопросов, на которые он непременно должен, просто обязан найти простой и понятный ответ, который бы смог на интуитивном уровне понять и прочувствовать любой другой человек – а что было бы, если бы у человека был хвост, есть ли любовь в Антарктиде, на что способна маленькая слеза, застрявшая между ресниц? Чего стоит одно только рассуждение о том, что творится по ту сторону нашего тела, если можно так выразиться: «Или вот сидишь за столом, что-нибудь выпил или съел, и в животе как заурчит, и кто-нибудь на тебя так посмотрит, дескать, ну как так можно… Но ведь это же не я урчу, это же ОНО». Мировосприятие Гришковца вывернуто наизнанку и будто бы перевёрнуто вверх ногами, словно игрушка из папье-маше, и в то же время его произведения настолько настоящие, что на их фоне чувствуешь себя немного шаблонным, карикатурным персонажем, который живёт и развивается по законам комиксного жанра, не отдавая себе в этом отчёта. Пьесы, диалоги и монодрамы Гришковца - это живые существа, со своим характером и привычками. Да и вообще, они гораздо более живы, нежели жизненны, а если и так, то жизненность их граничит с жизнью бумажных солдатиков – и это вовсе не означает, что истории высосаны из пальца, нет. Просто они несколько отличаются от современных реалий – как ёлка, притрушенная искусственным снегом. Что-то в них есть сказочное и фантастическое, но это отнюдь не мешает произведениям оставаться искренними.
Принято считать, что Гришковец пишет «про нас». Ну, если мы в состоянии настолько тонко прочувствовать струны собственной души, переплетающиеся с космическими нитями, как это делают герои «Планеты» или «Города», то, видимо, с вышеприведённым утверждением следует согласиться. Я бы сравнила книги Гришковца с дождём, который бывает только летом – он проходит почти незаметно, оставляя после себя жемчужные капли на траве и улыбку радуги в облаках, с путешествием в хорошо знакомый городок на электричке – когда всё вокруг свежо и естественно, с ландышами – которые приносит домой папа в самом начале весны и которые наполняют комнату тонким ароматом жизни.

Что должно происходить в душе человека, который отважился написать настолько откровенную книгу, выставляющую весь его хрупкий и подверженный бесконечным рефлексиям внутренний мир на всеобщее обозрение? Думается мне, нечто напоминающее печально известные события в Хиросиме, которые, кстати, вместе со всеми реалиями Второй Мировой и капитуляции Японии являются лишь серой почвой, из которой вырастает яркий, ядовитый, дурманящий цветок авторского «я».
История молодого человека, с ранних лет постигнувшего бренность бытия, не способного полюбить женщину, но тяготеющего к красоте мужского тела, человека, мечтающего умереть или родиться заново и, как следствие, склонного к глубинному саморазрушению. Роман Юкио Мисимы – это исповедь юной, только формирующейся души, осознающей свою «ненормальность» и стремящейся спрятаться под маской приторной обыкновенности и никчёмного, отвратительного малодушия, граничащего с трусостью. Самые тёмные стороны личности главного героя выписаны каллиграфическим почерком, с невероятной психологичностью – Мисима копается в собственной душе с тщательностью медика-экспериментатора, вылавливая из бурлящего потока эмоций и чувств самые низменные и развратные помыслы, а затем препарирует их. Сначала делается противно, потом – страшно, и наконец – больно. Больно от осознания человеческой трагедии – только представьте существо, словно лист бумаги разорванное на две части, одна из которых склонна к извращенным чувственным фантазиям, другая – всем своим существом стремится к чистой платонической любви. Кимитакэ насильно пытается заставить себя полюбить женщину, и порой ему кажется, что это удаётся. Но тяжёлое сомнение наваливается на его разум и шепчет на ухо: «Разве ты хочешь эту женщину? Будь откровенен с самим собой…» И тогда Кими трезво и сурово выносит себе приговор – он несчастное существо, животное, не способное никого любить. Однако, жизнь, как всегда, оказывается гораздо хитроумнее и изысканнее любых наших представлений о ней, сталкивая главного героя с девушкой, которая пробудила в нём настоящую любовь, избавиться от которой Кими до конца так и смог, впрочем, как и покориться этой любви – всё метался по собственной душе в поисках спасительного состава, способного склеить разорванную личность...
Кажется, что видишь не человека, а его многочисленные отражения в кривых зеркалах. Повествование превращается в запутанный клубок чувств, стремлений, фантазий самого писателя. Но загадка, преподнесённая Сфинксом-Мисимой, не желает так просто отгадываться, и читателю так и не понять, а что же это было-то? Истинное лицо героя, как и все его переживания, скрыты под непроницаемой маской - попробуй тут разберись, где он говорит правду, а где искусно лжёт, где исповедуется, а где вводит в заблуждение?
Книга о любви и одиночестве, о чувствах, которые способны покалечить и травмировать, о предопределённости и неизбежности. Книга о человечности и силе выбора, о жизни как стороне смерти и смерти как возможности начать всё заново. Книга, насквозь пронизанная духом Японии, который европейцам, наверное, никогда не понять до конца – пожалуй, только японцам свойственно так неистово упиваться трагедией, искусственно взращённой собственными руками, балансировать на грани жизни и смерти, тонко и очень изящно выворачивать наизнанку всю грязь и отвратительность собственной души. После этой книги хочется смыть с себя грязь, а потом с нетерпением взяться за следующее произведение Мисимы, такого загадочного и одновременно такого откровенного.

Пожалуй, вряд ли найдётся в современной российской литературе фигура более одиозная и загадочная одновременно, чем Дмитрий Быков. Писатель, заслуженно претендующий на роль светила русской словесности; поэт, громогласно кричащий с баррикад общественных заблуждений; публицист, подобно высококлассному хирургу, вскрывающий тонко отточенным острием пера политические и социально-культурные нарывы; Журналист, именно с большой буквы. Быков способен рассуждать с присущей только ему одному прозорливостью, граничащей с пророчеством, о судьбе Росси, об утрате всяческих смыслов в нашей, казалось бы, такой налаженной (не без помощи чиновников, коммунальщиков, водопроводчиков, телевизионщиков, а также портних, поварих и бабарих) жизни. Быков не боится откровенно говорить о самом интимном – о душе, русской душе, заблудившейся среди революций, социализма, где-то между Москвой и Владивостоком увязшей в болотах войн, самообманов, публичных самосожжений и массовых репрессий…
«Думание мира» - сборник статей, эссе, рецензий, обозрений, колонок, опубликованных за несколько лет в различных изданиях от «Известий» до «Русской жизни». Куда катится современная Россия и как можно её остановить? – вопрос, проходящий сквозь все толщи повествования Дмитрия Львовича от первой страницы до её последнего собрата. Ответ, прямо перпендикулярно вопросу всплывающий на поверхности, не заставляет себя ждать, нервно поглядывая на будильник, спрятанный в кармане – он незамысловат и в некотором роде имманентен русскому человеку – НИКАК! Зачем останавливать страну, короткими перебежками передвигающуюся по замкнутому кругу истории, если этот круг – спасательный? Пусть все Америки и Европы вместе взятые бегут по своим кривым развития и благополучия, ибо путь их ведёт прямиком в жерло вулкана, к подножию цунами, в пропасть. Россия же, плавно танцуя всем уже поднадоевшую кадриль, вечна – и никакая пропасть ей не страшна, и мы, люди русские, должны гордиться землёй нашей матушкой, обеспечивающей всему миру гармонию и вселенский порядок. И всякие там Путины, Бондарчуки, Донцовы, Петросяны – порождения этого замкнутого круга, кстати, периодически подбрасывающего нам энное количество ресурсов вроде крови или нефти – и «никуда, никуда, никуда нам от них не деться». Только вот уповать русской душе практически не на кого, кроме Бога (которому надо молиться матом, так как не любит он нюни и сопли розовые) и себя самой (почти погребённой под годами собиравшимися слоями ненависти, зависти и наступания на собственное горло) – то есть шансы на исцеление сводены буквально до дырки от бублика. Ан нет, ребята, говорит Дмитрий Львович – российский человек неистребим, и жить мы будем ого-го сколько и переживём разного рода оказии вроде Апокалипсиса, главное – не творить этот Апокалипсис своими жилистыми руками.
Быков является генератором поистине удивительных мыслей и идей, его взгляд, подобно рентгеновским лучам, проникает с самую суть, вглубь, не рассеивая внимания на перифериях, его мысль, как дротик, ударяет точно в яблочко – и потому его рецензии и обозрения необходимо прочитать. Хотя бы один раз, а лучше два, пять, десять. Лексика, стиль, метафоричность Быкова обласканы всеми возможными критиками (из тех, конечно, кто осмелился судить о качестве глыб творчества вездесущего человека-оркестра), они действительно чудесны в своём разнообразии и многоликости – чего стоит только один традиционный приём надевания на автора личины его героя – Быков с одинаковой лёгкостью говорит в образе попа времён Иоанна Великого, молодого мажора, престарелой кокетки и ведь блестяще же говорит, ни один Станиславский не придерётся!
Наверное, эту книгу стоит открывать только тогда, когда всё то, что написано в других кажется гнусной ложью, и жажда правды в чистом виде туманит восприятие – иначе уж слишком высок риск не оправиться от потрясения, ибо гениальность вперемешку с откровением – сильное оружие массового поражения, правда, увидеть и понять то, о чём пишет Дмитрий Львович, прямо скажем, дано (да и надо) далеко не каждому. И кстати, да – Быкова можно недолюбливать за эти его проклятые шорты, за пошлые шуточки, за неуважение к зрительской аудитории, но только в том случае, когда восхищение перед его талантом затмевает всё вышеперечисленное, заставляя всё глубже погружаться в собственное думание мира.

Возможно ли потерять что-то необъяснимо важное, не сказанное, недосказанное, что-то, граничащее и переплетающееся с первой неосознанной любовью и собственным «я», расставшись в детстве с маленькой девочкой, живущей в соседнем квартале? Или, быть может, это не просто возможно – это необходимо для дальнейшего развития и существования? А самое главное – как выжить, заново обретя любовь к этой девочке, сидящую в сердце тяжёлой металлической занозой, спустя двадцать пять лет; любовь, ураганом ворвавшуюся в жизнь, опутывая реальность ореолом загадки, похожей на галлюцинацию и наваждение; и понять – не сон ли это.
Таинственная история о жизни, любви и призраке смерти успешного токийского бизнесмена средней руки Хадзимэ, запутавшегося в себе, а заодно и в окружающей реальности. Кто все его девушки, женщины, подруги, жёны, даже дочери? Случайные попутчики на поезде жизни или отражения его самого в сотни зеркал, заполнивших его опустошённую и надломленную душу? Да и кто он сам, тот ли уверенный в себе, красивый, тридцативосьмилетний владелец джазовых баров, за кого себя выдаёт, или обыкновенный двенадцатилетний мальчишка, привыкший к одиночеству и поцарапанным грампластинкам с записями джазовых импровизаций? Ответы на эти вопросы и пытается найти Хадзиме, переживая собственные эмоции и их восприятия особенно обострённо: то надрывно, то меланхолично, на грани нервных срывов и заплывов в бассейны с тёмной водой опустошённости.
Его жизнь была бы счастливой и радостной, такой, которую принято называть полной чашей, если бы не история любви столетней давности с одноклассницей-хромоножкой Симамото, загадочной и постоянно напоминающей о себе сквозь толщу прожитых лет… Почему эта таинственная Симамото каждый раз ускользает из его рук, прошептав на прощание «может быть», что означают её слова, намекающие на совместный уход из жизни? Как после разрыва с только что обретённым счастьем в её лице не свихнуться и снова начать нормальную жизнь, если, конечно, в тебе осталось ещё хоть что-то приспособленное под «нормальное» существование? Да кто же она, чёрт возьми? Умопомешательство, мир грёз, призрак прошлого, сон или дуновение смерти, нежно расползающееся по щеке? И вообще, где кончается её любовь и начинается смерть?
Всё пройдёт, и дождь, рассекающий прибрежный песок, расскажет твоему отражению сказку, успокоит и убаюкает, смоет пустоту и унесёт твой прах в воды холодного моря, прольющегося дождём над этим мистическим миром. А что по ту сторону мира к западу от солнца? «Может, ничего. А может, и есть что-то. Во всяком случае – не то, что к югу от границы»…
Книга-вопрос, книга-загадка, которая не желает раскрываться до конца… Книга, которую в полной мере можно считать «непрочитанной». Пронзительная и увлекательная, разворачивающаяся не столько на бумаге, сколько между строк, наполненная таинственным знанием ускользающей и хрупкой жизни и потихоньку нашёптывающая о неслышно танцующей за спиной смерти…

В этом мире всё просто, прекрасно и жестоко. Здесь жирные тучи, вспарывающие животы о хищные зубья отвесных скал, роняют на ельники и буреломы дожди, а позолочённые ранними осенними холодами берёзовые листья заплатками проглядывают сквозь тайгу. Здесь, под розовыми молочными восходами прищурившегося светила, земля щедро поливается кровью сросшихся в извечном противостоянии двух великих народов и двух великих вер. Здесь творится языческая чертовщина, загнанная под православные купола, и сквозь тёмную, каменную почву, почти не пригодную для посевов, проклёвываются ростки истинной православной веры, такие же стойкие и непоколебимые, как вековые сосны, раскинувшие свои ветви под солнцем уральских земель. Здесь, почти как Мона Лиза, загадочно улыбается кровожадная Сорни-Най и недобрыми красными угольками вспыхивают днища её ненасытных глаз, решающие все судьбы этих бескрайних простор. Этот мир зовётся Великая Парма.
Ветвистое, как лосиные рога, эпическое повествование подобно колдовской, демонической жиже, которая поражает воображение уколом сотни тоненьких игл, чем-то неуловимо похожих на еловые, сковывает и утягивает читателя в самое своё сердце, в сердце пармы. Чего только нет в сюжете этой поистине загадочной и порой пугающей книги – как в небезызвестной присказке, здесь смешалось всё: кони, люди – и огонь неутихающей, безумной любви, палящий души людей и города до чёрных пепелищ, и беспощадные битвы, сплотившие или разогнавшие по разные стороны пермских лесов многоликие народы, и душевные терзания на грани умопомешательства как главных, так и второстепенных героев, способные перевернуть ход истории целых государств… Под высоким и тяжёлым небом пармы свились в одну и накрепко переплелись судьбы двух народов – пермяков и русских: от деревенского люда до княжеских родов, таинственных хранителей пермских тайн – хумляльтов и ламий до богатырей, спасших ценой собственной жизни не только жизни других людей, но и веру этих людей, их историю, духовность и совесть. Со страниц книги так и глядит своим прищурено-хитрым взглядом старый мудрец, не пожелавший покориться чужой вере, светловолосый и статный воевода, не сумевший простить самому себе подлость и малодушие, черноокая ведьма, идущая тропинками судьбы, хмурый справедливый князь, познавший великую истину, великую любовь и великое одиночество.
Кажется, что истина произведения скрывается в нерушимом соперничестве двух великих вер, но это вовсе не так. Да, люди режут друг друга без тени угрызения совести, озлобляются в ненависти, дичают и гибнут за веру. Но на самом деле поднимается совсем иной вопрос: А настолько ли различны эти две сумасшедшие веры и эти люди, вспарывающие друг другу животы в неистовой ярости? И вообще различны ли они? Ответ появляется туманно, но в процессе чтения становится всё более очевидным: мы все ходим одними и теми же дорогами под этим синеглазым небом, молимся одним и тем же богам, по привычке называя их разными именами, да и живём-то по сути абсолютно одинаково: едим, спит, ссоримся, воспитывает ребятишек, любим и скорбим по погибшим…
Так зачем тогда война? И эти нелепые православные крестоносцы-священники, насаждающие парму на копья, напоминающие кресты, московской кабалы? И на этот вопрос у талантливейшего Иванова есть свой ответ, даже два: русский и пермский, которые открываются под конец повествования, но всё же оставляют за собой право предложить читателю довольствоваться лишь многословным многоточием…
Иванову по-настоящему удалось заварить муторную, мухоморную, колдовскую похлёбку повествования, которая поначалу давит читателя. Но затем, в единый миг, странная, до конца не понятная и не изведанная жидкость романа вдруг превращается в ледяные воды чистейших горных ключей, которые дают читателю, как уставшему после длительной дороги путнику, напиться и, наконец, осознать самое важное: суть книги заключена в её неимоверной энергии и силе старинных пермских легенд и былин, глядящих своими дикими, бесноватыми глазами прямо в душу, стирая с неё следы сомнения. Роман заставляет поверить лишь в единого бога, имя которому Судьба. Но именно поверить, а не сломаться под тяжестью его прямого взгляда, не надломиться и упасть, не покориться, подобно последнему рабу, и принять свою Судьбу с достоинством, что бы она с собой не несла, гибель ли или победу, предательство сына или нежданную помощь от заклятого врага…
Потрясающая книга, которая оставляет после прочтения пусть и тягостные, но всё же необходимые думы о силе выбора, человеческом достоинстве, способности к самопожертвованию, истинной бескорыстной вере и способности принимать смелость идти по пути своей Судьбы, гордо подняв голову к жгучей синеве бархатного одеяла неба, утыканного стекляшками звёзд…

Вам когда-нибудь приходилось готовить, скажем, винегрет? Собственно, сотворить это нехитрое блюдо под силу даже ребёнку лет восьми, достаточно лишь следовать рецептуре. Но что получится, если беспрестанно нарушать традиционный состав блюда в поисках вкусовых нововведений путём добавления в него редиски, перчика чили, вишнёвого варенья и сырого яйца? Правильно, жижа. С литературой подобный процесс изменения традиционных блюд воспринимается и происходит гораздо острее, однако находятся смельчаки, готовые смешать селёдку с заварным кремом, причём сделать это настолько виртуозно и гармонично, что в конечном итоге получается бестселлер интеллектуальной прозы…
Кундера, подобно паучку, создающему коварные сети тончайшей паутины, поистине мастерски закручивает сюжет, сплетая пять сюжетных линий в огромный, запутанный, невероятный и потрясающий клубок повествования. Писатель (как кот, которому дали на растерзание хозяйский свитер, распускает предмет одежды до нитки, превращая жилище в воплощение хаоса) носится из одного угла комнаты в другой, запутывая и увлекая читателя вглубь истории, умудряясь вкраплять в произведение неимоверное количество тонкого юмора; несколько любовных историй; парочку утопических по своей безумности идей, оказывающихся вполне жизнеспособными и, более того, создающими новую реальность; мессию в образе престарелого ловеласа; тонкий психологический анализ внутренних монологов «недоделанного» Раскольникова и, наконец, десятки диалогов о сущности человека как создания Божьего и праве конкретной человеческой единицы лишать другую подобную единицу жизни…
Сюжет «Вальса на прощание» подобен матрёшке – в нём с каждой новой строчкой открываешь новые грани и тонкости построения, в нём смешались истории десятка семей маленького курортно-лечебного городка, ставшего одновременно эпицентром возникновения чудес, полигоном для развития замыслов чудаковатого врача-гинеколога, увлечённого своими бредовыми идеями, и простором для всеобщего ментального сумасшествия и глубоких нравственных исканий. Почему из столицы в это городишко приезжает известный трубач Клима, до остервенения влюблённый в собственную жену… Какое чудодейственное средство, излечивающее от бесплодия, вкалывает женщинам доктор Шкрета… Откуда появляется синеватое свечение в апартаментах американского бизнесмена Бертлефа… Что скрывает тёмная история с голубой таблеткой… Какие чувства испытывает бывший политзаключённый Якуб, покидая ненавистную отчизну… Нужно ли делать медсестре Ружене аборт… И почему лица большинства детей в городке напоминают одного-единственного человека… Совершенно не связанные на первый взгляд сюжетные линий вдруг резко пересекаются и расплываются массивной кляксой по холсту произведения, не раскрывая своих тайн вплоть до конца истории, и вдруг своими слившимися очертаниями вырисовывают замкнутый круг, символизирующий, что всё в этом мире возвращается на круги своя и что порой случайность имеет парадоксальную способность возвращать людям их истинное лицо, погребённое под завалами лжи, страха и прожитых лет.
Кундера с тщательностью и искусной тонкостью вклеивает в повествование, как в аппликацию, философские размышления о красоте и её влиянии на человеческую природу, о жизни и смерти, о процессе деторождения и его значимости для планеты, населённой двуногими существами, о том, какое место в судьбе человека занимает родина и её несправедливость по отношению к нему, о том, что такое ревность, жалость, любовь и чудо…
Но откуда же название - «Вальс на прощание»? Казалось бы, всё элементарно: в произведении действительно выведен чёткий контур тягостного, как тонна металлолома, или лёгкого, как крыло стрекозы, прощания… Сказать терпкое и отдающее тяжёлым железным привкусом слово из шести букв «прощай» в конце своего монолога приходится рано или, увы, слишком поздно практически каждому из главных героев: кому-то родине, кому-то – любви, кому-то ревности, а кому-то – жизни… Но где же вальс, скажет недремлющий читательский скептицизм? В роли вальса у пана Кундеры выступает сама жизнь, которая творит свою музыку неслышно, легко, играючи, но неотвратимо. Каким будет твой прощальный вальс, и будет ли он вообще? – пожалуй, ответ на этот вопрос можно будет найти лишь в книге, столь любимой самим писателем…

Как бы ни был скандален и растиражирован товарищ Бегбедер, как бы им ни восхищались и как бы его ни поносили, факт остаётся фактом – книга, которую хочется перечитать nn-ное количество раз, растащив её на цитаты до последней строчки, попадается на прилавках книжных магазинов не так уж часто, да что уж там говорить – определённо очень и очень редко. А «Романтический эгоист», что бы ни говорили противники французского нонконформиста, является именно такой книгой.
Дневник-исповедь талантливого писателя Оскара Дюфрена настолько прост и чёток по структуре, что повествование складывается в определённую систему с собственным ритмом и метрикой, составляя контраст с душевными переживаниями главного героя, которые выступают в роли лакмусовой бумажки, которую окунули в водоворот современного общества и заставили чувствовать себя там, как дома. Сам главный герой – карикатура, воспалённое Альтер-эго, отражение в сотни кривых зеркал самого Бегбедера, и порой кажется, что писатель запутался в сложных нагромождениях собственного Я, играя в извечное, по выражению самого Бегбедера, лего из эго. Сюжет, как таковой, в произведении попросту отсутствует, уступая нагретое место записям в стиле «мыслей на салфетках». Калейдоскоп событий, галерея портретных зарисовок не является самой целью описания, ибо на фоне разврата свингерских баров и циничных сцен покорений борделей главной фигурой выступает внутренний мир Оскара Дюфрена с его мыслями, чувствами и рефлексиями.
Жизнь популярного писателя Оскара протекает вполне однообразно – от одной огромной любви к другой, ещё более сильной и поглощающей, а между этими двумя микро жизнями – постоянное пребывание среди светской тусовки, горы кокаина и алкоголя, личностные тупики и фразы недели, записанные наспех в дешёвый блокнот. На мой взгляд, именно эти наспех зафиксированные мысли и есть суть всего повествования, так как Оскар рассуждает о политике, религии, искусстве, любви, да и жизни в целом. Хотя название скорее отсылает к второсортных любовным романчикам, которые продаются на вокзальных площадях, мысли и философия Дюфрена-Бегбедера отнюдь не второсортные и тем более, не площадные. Она свежи, актуальны и пессимистичны, порой до холода по кожи циничны, но в них есть то, что давно утратила большая часть современной литературы - они бесконечно искренни, и это, чёрт возьми, подкупает. Ведь гораздо проще описывать чью-то выдуманную жизнь, чем честно признаться: да, это моя жизнь, это я так живу, потому что я так хочу, и плевать на ваше весьма уважаемое мнение…
«Романтический эгоист» - книга, которая хватает читателя за горло и не отпускает до тех пор, пока он не сделает определённые выводы, необходимые для дальнейшего личностного развития. В ней до одури и нервных конвульсий много стёба, который порой жесток, но всё же наводит на глубокие размышления. Да и лирики в ней хоть отбавляй, и пусть эта лирика кажется сначала муторной и высосанной из пальца тощего француза, потом приходит осознание, что не всё так просто у этого Бегбедера, и, слава богу, ибо в очередной раз провокационный француз показал всем, что книгу нужно не писать - ею необходимо жить.
Эта книга будет интересна всем отчаявшимся, потерявшим веру в любовь и дружбу, в политику, в бога, в конце-то концов. Она не оставит равнодушным того, кто до мозга костей считает себя дитятей XXI века, кто выступает за глобализацию и легализацию всевозможных удовольствий. Она понравится тем, кому вообще мало что нравится, и тем, кому нравится абсолютно всё.

Наверное, после всего вышесказанного, было бы глупо советовать прочитать эту книгу, ещё глупее – её читать, но самой большой глупость было бы так её и не прочитать…

Жизнь в современном мире, увязшем по шею в рекламных фекалиях, наглядно показывает, что любая провокация литературного характера непременно выльется в скандал, потому что общество настолько отвыкло от здоровой критики в свой адрес, что теперь даже маленькая её толика воспринимается поистине как чудо господне, как глоток свежего воздуха в беспрерывном потоке хвалебных речей и/или откровенного ничем не обоснованного идиотизма.Сюжет прост настолько, что способен вызвать улыбку: рекламист Октав повествует о своей ненавистной, проклинаемой, зомбирующей мозг, но приносящей бешеные деньги деятельности, выставляя все неприглядные стороны рекламы и мира её боссов наружу. Мир это отвратителен и лжив, лицемерен и жесток, он поработил всю планету, всю вселенную, превратив людей в стадо рабов, беспрекословно подчиняющихся горстке вершителей судеб. Выхода нет. Что бы ты ни делал, как бы ни пытался разорвать замкнутый круг, ты всё равно будешь бежать без остановки то ли от себя, то ли за собой. Единственное, что греет Октава, так это тот факт, что рекламщик со стажем будет безжалостно уволен после опубликования данной книги, на что, собственно, он и надеется, более того - жаждет этого события всей своей продажной душонкой. На фоне глубочайшего личностного кризиса Октав пытается разобраться и в сфере духовной жизни: любовь, как это зачастую бывает в жизни, разрушает планы богатого циника и вносит коррективы в его дальнейшую жизнь. Причём коррективы существенные и глобальные. Линия сюжета несколько теряется в середине произведения, выставляя на первый план философию усталого от жизни и лицемерия Октава, Октава, ещё не потерявшего способность мыслить, но так и не обретшего способность действовать. Зато конец является поистине олицетворение мира-клетки, мира-тюрьмы, выходом из которой может служить лишь смерть.
Остроумная антиреклама супербренда йогуртовых изделий, замаскированная под созвучное «Манон», веселит. Правда, только на первых порах. Честно говоря, после «99 франков» я напрочь зареклась есть йогурты, газированные напитки, чипсы и прочую дрянь, о псевдо пользе которой телевизор вещает, не затыкаясь ни на минуту, ежесекундно. Мир в книге вывернут наизнанку, он противен и убог.
И на его фоне (на фоне искусственных газонов, призрачных островов и компаний-серпентариев) разворачиваются трагедии целого поколения людей. Цинично, но откровенно, демонстрируются их искалеченная недоспособность любить, воспалённый эгоцентризм, пофигизм, затмевающий всех и вся…
Люди у Бегбедера видны как на подносе.
Да и рассказ Октава является исповедью в высшей мере. Исповедью больного духовно и нравственно человека, осознающего свою убогость, но не пытающегося изменить ход вещей.

Однако (как бы ты ни прятал свою человечность) она всё равно восстанет, воспрянет духом и прорвёт каменную оболочку твоего затвердевшего сердца, во тогда-то ты и осознаешь, где настоящее, а где фальшь… И вот тогда станет страшно и горько. И только тогда ты будешь настоящим… Но только тогда будет слишком поздно…