Whatever прочитала

Голый человек в пустой комнате

Итак, новый роман Каннингема. Простенький и короткий по сравнению с семейными сагами и уитмановским экспериментом, затянутый и по-человечески ничтожный (на самом деле своего рода комплимент) в сравнении с книгой под названием «Часы».

«By nightfall» в общем своем настроении уродлив, как бывают уродливы все честные или голые люди. Он соплив, утомителен, в нем удушающее мало красоты – а когда она, зевнув, все-таки наступает, то давит и героя, и читателя своей самостью и непринадлежностью. То примирение с жизнью, которое дарит финал исповеди героических сердец («Дом на краю света»), благородных самоубийц («Часы») или хотя бы людей с корнями («Плоть и кровь») – всего этого лишен герой новой полусумеречной книги Питер Харрис, всего этого, видимо, лишен красиво и правильно стареющий Майкл Каннингем, и, чего уж там, всего этого обязательно буду лишена я, въехав в свою последнюю пристань через надцать лет. Ну, и вот совсем шепотом: вы, скорее всего, тоже.

Поэтому при всей своей показной бездарности книга «Перед закатом» (она же «Начинается ночь») очень хороша. Вот именно потому что бездарность выступает в ней как художественный прием.

Я уже как-то сравнивала Каннингема с, прости Господи, Львом Николаевичем Толстым. Обоих отличает редчайший талант очень точно, с заявкой на доверие, описывать любой непережитый ими самими опыт – от менструальной боли до смерти через утопление. Теперь добавлю, что оба к тому же довольно невыносимы, когда обращаются к собственному сердцу (это, конечно, литературный парадокс, и презабавный).

Питер Харрис, конечно, вовсе не Левин, сюжетно он ни разу не автобиографичен, а трясучка над честностью в «Ночи» едва ли дотягивает до толстовской параноидальной обстоятельности в работе над «Крейцеровой сонатой». И все-таки, простите уж несносного читателя, я так и вижу серьезное лицо Каннингема, внезапно подошедшего к закатному возрасту и к манновским мотивам, выражающее муку попыток не просто высказать свою душу, но вот именно не соврать, исповедать свое поколение, и свой соц.класс, и свою породу - полностью, без уловок, иначе говоря, избавившись от поэтизации.

А без поэзии в литературе сложно. Впрочем, в жизни тоже, именно поэтому люди убегают: читают книги или стреляют себе в голову.

Вот именно в этом смысле воспринимать «Начинается ночь» как прочие книги автора – ошибочно. Она не освещает волшебным фонарем поэзию жизни, которую нам самим, без его отеческой помощи, выхватить и остановить удается раз на тысячу. Нет, на этот раз именно жизнь в своей тусклости, неосвещенности, сумеречности становится главным объектом. Та жизнь, которая отбивает пустые такты и пиррихии между классическими авторскими моментами про помидорчики на огороде и взрывающиеся галактики, и трусы в горошек. Та жизнь Майкла Каннингема, которая начинается, когда он перестает стараться над бумагой и закрывает ноутбук, когда он перестает морщить лоб, выхватывая красоту у мира, глядя в окно или в глаза любимого человека, та жизнь, которая его побеждает. Побеждает меня, вас, всех, кто перестал или никогда не был объектом обожания этого мира, а избрал самому – обожать его.

«Начинается ночь» создает сильное впечатление, потому что не каждый день увидишь, как взрослый, умный, красивый, состоявшийся человек, почти полубог, капризно топает ножкой и хнычет от усталости, что он – лишь ловец, но не дичь. Лишь зрение, но не красота, лишь чувство, но не мир. Придаток, наблюдатель, неудачливый вор, сладострастник и вуайерист. «Никто не отольет его в бронзе» - такая вот беда.

К таким претензиям можно относиться с иронией, но я бы не советовала. Хотя искренность и слабость давно дискредитировали себя в мире литературы, сильным людям, обнажающим свою ранимую, женственную, объектную сторону – не стоит шить дело, они и сами себя не очень любят за то, что тоже люди. Более того, провалившись на этих подмостках, натворив впервые в жизни глупостей, сорвавшись с цепи, поспорив с красотой – они падают больнее прочих, отчаиваются так, как мало кто умеет отчаиваться.
«Что следует предпринять, когда перестаешь быть героем своей собственной пьесы?» - думает Питер Харрис, обманутый роденовским видением, быстро умирающий в своем красивом стареющем теле.

Этот вопрос, про пьесу, он очень мудрый и грустный. Что делать, когда сам себя более не интересуешь? Ведь даже и не убъёшься, ненависти не хватит. Однако наш герой задается им лишь для того, чтоб десятью страницами позже успокоиться и обмануться. Финал этой книги – довольно гнусный обман. Обманывает ли Питер Харрис свою жену, предлагая начать сначала, или Майкл Каннингем – нас, это в общем-то неважно. Важно то, что есть истории, которые ну никак нельзя закончить правильно и хорошо, и изворачиваться бессмысленно, придумывать внезапные прозрения даже вредно. Именно это качество отличает истории по-настоящему тускло-правдивые. Жил, мол, дураком, дураком и помру – как ни тяжело найти в этом смирение, а все-таки…

Ужас ведь в том, что тот, кто рожден ловцом, творцом, певцом, очень даже может быть чьей-то песней, может взревнивиться, бросить все и устроить экзистенциальный бунт – но не получит от этого ничего, кроме ощущения наготы. Есть вещи, которые мы – сильные, умные, лучшие мы - не выбираем.

И об этом последнем островке несвободы – эта книга.
Все прочие книги Каннингема о том, что это всего лишь островок.

Женщины и слоны

Понятное дело: вещь ранняя, незаконченная, аккуратно редактировалась посторонними людьми и вышла для фанатов раннего Хеммингвея. Вот я, например, как раз фанат раннего Хемингвэя, до позднего не доросла или переросла – какая разница. Я люблю «Фиесту», и фабула «Райского сада» манила именно какой-то рифмовкой на уровне пейзажей с этим, на мой взгляд, великим романом: юные тела, тёмные души, хорошая выпивка и Испания. Да, особенно последнее. Испания для Хемингуэя в частности и чотких пацанов вообще это такое кресло откровения в квартире мира. Ты садишься в это особенное кресло, утопаешь в нём и говоришь близкому своему всё, что наболело – как на духу. Вы быстро истерически ругаетесь, потом встаёте и продолжаете жить как обычно. Передай мне соль и всё такое. Ну или расходитесь навсегда.

«Райский сад» сполна эксплуатирует эту идею, но в итоге нелепица какая-то. Во-первых, в половой девиативности и лесбийских играх Эрнест разбирается всё-таки хуже, чем в сафари и военных травмах – ну и невелика потеря, для этого и без него найдутся люди.

Во-вторых, вызывает сомнения соединение внешнего сюжета об отношениях молодожен и внутреннего - об африканском детстве героя и его отношениях с отцом. Как-то странно сочетается эта пьяная пассивность влюблённого и детский голос, воспротивившийся жестокости над животными – хотя при желании, конечно, всё можно срифмовать. Но чего-то не хочется. Половину повествования альтер-эго автора пишет отличную школьную прозу о слонах, вторую половину – описывает спальные перипетии, как, простите за каламбур, слон в посудной лавке. И вот первое гораздо приятнее читать. Мальчишество, конечно, относится к сомнительным литературным темам, но сам Эрнест говорил (и в частности в этом романе повторяет не единожды), что нужно писать о том, что понимаешь, а не о том, что интересно. История сумасшедшей бабы, спустившей за три месяца счастливый брак в унитаз и оставшейся не с чем, безусловно, интересует автора, но надо признаться: не понимает он в ней ни шиша.

Понимает и переживает вместе с героиней он только первую главу романа, ещё счастливую, ещё простую, детскую, маль-чи-ше-ску-ю. Ровно до того момента, где заползает змей, где начинается раздельнобытие и потеря первичной радости, и герой думает про себя: «Прощай, моя прекрасная девочка, удачи тебе и прощай» - вот на этом и надо было бы кончить и отношения, и повествование. Отличный вышел бы рассказ. Светлый и грустный. А так – кухонная перебранка на 200 страниц. Не по-испански как-то:))

Плохой лейтенант

Эта худенькая книга заслуживает, на мой взгляд, первостепенного внимания. И с чисто литературной точки зрения, и эмоционально, и, если хотите, социально (хаха). Замечательная в общем история: старательный графоман, оттачивающий десятилетиями какие-то свои чудаковатые мотивчики, разражается бестселлером, вписывающимся и в исторический момент, и в эстетическую вечность – как влитой. Что произошло? Обычно ответ на подобный вопрос аппеллирует к столкновению обстоятельств, магии литературной мозаики, сохраняющей одних и умерщвляющей других по своей особенной логике, которую понять можно только условно и постфактум, в чем нет никакой заслуги. Но в случае «Мелкого беса», мне кажется, всё намного человечнее.

Этюд о нравах провинциального образования, мягко перетекающий в гоголевско-щедриновский кошмар, вышел у Сологуба столь… изящным и увлекающим в силу совпадения рассказчика и свидетеля. Игра повествователя в «и я там был, знаете ли» (вот Достоевский так любил, например) это в данном случае не игра никакая, это правда, даже правдище. Игрой притворяется реальный опыт преподавания в провинции и соседства со всем тем макабром, который на страницах романа выпирает в 3D. Конечно, выпирает, потому что искусство, подражающее жизни – это чудесно, но жизнь, подражающая искусству – это лучше всего. Сологуб и сам писал, попав после издания романа в пучину общественного скандала, что события, описанные в «Бесе», смягчены и отредактированы, ибо тому, чему он сам в своей уездной гимназии был свидетелем – никто не поверит. Извините за параллель, но заявление-близнец слыхала я недавно из уст молодого режиссера сериала «Школа», что возвращает нас к банальной мысли о том, что время идет, но ничего не меняется. Жизнь всё ещё слишком тверда и причудлива на вкус, чтобы общественное сознание смогло её раскусить – чего уж там переварить. И школа - один из наизабавнейших и наистрашнейших её бестиариев.

И дело не в примитивном принципе «пиши о том, что знаешь», нанизанном на стилистические способности, коих у Сологуба никто до многострадального романа особо не замечал. Реальность «Мелкого беса» - это зеркало взаимных узнаваний искусства и жизни, и в этом его главная сладость и главная сологубова победа. Хорошая училка Сологуб в изумлении чистой и честной своей души действительно увидел в реальной жизни шмыгающих туда-сюда и глупо хихикающих Щедрина, Гоголя и Достоевского – это не русофильский бред, это лишь свет от угасшей звезды, бумеранг, который когда-то словила и запустила в пустоту эта мрачная троица. Всё, что осталось хорошей училке – не потерять это чувство свежести и свободы, создать галерею взаимноотражающихся литературностей и грубостей ровно так, как увидел, как испугался, ну и добавить немножко стилевых отсылок – шмыгающих и глупо хихикающих))

Такое сочетание своего/чужого, слова и опыта, личного и универсального сделало «Мелкого беса» номинантом не только на звание русского символистского романа (оставим эту дискуссию другим), но и, извините, постмодерна до модерна. Потому что если модерн умеет в основном вульгарно цитировать и упрощать чужой труд, то во времена всеми нелюбимого постмодерна межавторский диалог хотя бы научились вести тонко, на уровне синтаксиса. И вот за такое уважение, такт, чувство собственного достоинства, наконец – я этот роман особенно люблю.

Сам по себе социальный укол, «передоновщина» и проч. мало бы стоили без удовольствия вставить этот персонаж, как шахматную фигуру, в ряд с онегинщиной и обломовщиной и обнаружить, словно после нахождения особенной косточки где-то в Африке, что это – цепь. Не эволюции, но регресса, потери прямохождения, увеличения надлобной складки и волосяного покрова. Передонов последний, на нём – кончено. Животное. Бес.

И это не повод унывать. Закат типажей в «Мелком бесе» соседствует с замечательным грохотом естественности, необузданности, языческой свободы, взрыва чего-то нового, то есть забытого старого, дохристианского. История совращения духами слаще и страшнее набоковских игр с яблоком на старой тахте. Но при этом – совесть чиста. Совесть – чиста. Как это у него вышло? Сологуб не простой любитель словесности. И, конечно, в его время просто необходимо было быть философом, но у него это вышло гораздо интереснее, чем у многих его современников. Потому что у него Абель-Ферраровский сюжет о вреде плохих людей в роли священников, копов, врачей и учителей (общество, обрати внимание! Эти профессии очень важны!) в итоге повествует о красоте и ужасе наступающего 20 века и приветственно машет ему ручкой. Глупенький, милый...

Этажерки и жизнь

Чистый восторг. Если «Госпожа Бовари» ещё отдавала каким-то запашком программности, художественной заданности, то к «Воспитанию чувств» вообще нечего предъявить. И по форме, и по содержанию, и по стратегии – это та самая великая креативистская литература 19 века, которая в России определяет национальный характер, а во Франции – лежит себе спокойно на тумбочке и никого не трогает. И тем не менее это она, она, всегда под разными лицами, но всегда узнаваемая по тому шкалящему (и жалящему) уровню правдивости, который не может не быть результатом глубокого внимания и сострадания к человеческой натуре. Влюблённый хочет обманываться, а глубоко любящий видит всё в истинном свете. Только настоящее, не склонное к крикливости сочувствие может подвигнуть на изображение не героев и не злодеев, не удачливых и не несчастных, а самых обыкновенных, противоречивых и всё-таки небезнадежных - людишек. Типа нас, да. И вот после «Воспитания…» я начинаю потихоньку понимать вязнущее флоберовское «Мадам Бовари – это я». Это признание в себе общей человеческой некомпетентности, неотменимой природы промахов и глупых корыстных рывочков, короче, это первая из 12 ступеней, которую не пропустить никому из тех, кто хочет подняться над собой, даже самому Флоберу. Признание проблемы. Ступив на неё, искренне, без лукавства, можно начинать думать о чем-то большем.

Читатель, привыкший к тому, что первые двадцать-сорок страниц распределяют персонажей по архетипам, испытывая нашу недюжую психологическую эрудицию, а потом можно наблюдать «что хочет сказать автор», - погрузившись в такую литературу, рискует испытать головокружение и аэродинамическую тошноту. Герои ведут себя непоследовательно, всё время виляют от благородства к свинству, от веселого добродушия до гамлетической серьёзности, от впечатлительности дурного поэта до расчетливости содержанки, и с определенного момента понимаешь, что у этих спектров не всё ладно с расставлением плюсов и минусов, да и вообще они весьма совместимы. Дальше происходит чудесное: уже из суммы противоречивых поведений начинаешь выстраивать общие впечатления не о ходульных типажах, а о живых-живехоньких людях, которых нельзя очертить двумя словами. Только прожив с ними целую жизнь (данную, заметьте, в виде фактологической цепочки, перемежающейся диалогами и описанием интерьера), можно попытаться сказать, что в них хорошо, что дурно, что главное, а что – мелочи, и, возможно, намекнуть, какие именно оплошности сделали их жизнь такой, а не другой, более желанной. Автор тем временем сдержан. Иногда он из желания вести повестование ровными слоями и не делать акцентов, вводит абсолютно беспречинные и столь же очаровательные детали. Вот незнакомый нам художник отрывается от своего пейзажного эскиза, чтобы обронить взгляд на героев - и пропасть из виду навсегда. Вот на балу женщина, одетая сфинксом, харкает в салфетку кровью и кидает её под стол, и герой почему-то думает о трупах в морге, которым льют воду на волосы. Вот случайные прохожие, соседи, половые. Фонари, оторванные пуговицы, забытые на скамейке цветы. Это вся поэзия (может быть, лучшая из возможных), которую автор готов предоставить. А основная его роль - описывать, каким сукном обиты экипажи, на сколько персон накрыт ужин, какой лиф у платья, какие безделушки расставлены в будуаре. Количество упоминаний слова «этажерка» к середине первой части начала меня даже пугать. К 11-му я уже смеялась. Потом была сцена, в которой главный герой узнает, что получает наследство, и первая его мысль: он сможет вернуться в Париж и видеть свою безнадежно возлюбленную, а вторая: он купит шикарный дом, обставит вот такой и вот сякой мебелью. А какие там будут этажерки! - мысленно восклицает герой, и вот на этом месте я поняла искусство как приём)). Затем, правда, стали преобладать жардиньерки.

И ведь какая нужна выдержка, чтобы наполнять повествование всеми этими этажерочками просто потому, что так мы делаем в жизни, просто потому, что иначе – ложь и патетика. И как трудно замечать в этом изобилии обстановок, покупок, билетных корешков, лососей в бешамеле, кюрасо (есть персонаж, который в течение 30 лет каждый день с утра до поздней ночи сидит в разных питейных и ресторанах), что первая мысль – всё-таки про возлюбленную. Что роман этот о слабом, ленивом и неталантливом метросексуале, который, тем не менее, имел что-то святое и мучился всю жизнь от неосуществимой, но вполне конкретной любви. И ещё труднее понять, что это никакое не умиление над истинными трагическими чувствами (от коих - увы - мы терпим не ножевые ранения и прочее благородство, а всё как-то дрязги, двуличье и сделки с совестью), а напутствие относиться к своей и чужой жизни серьезнее: не мучить и мучиться, не малодушничать, желая смерти соперникам, а или уж стреляться, или прижечь раны и жить заново, не замыкаясь в знакомствах и вкусах своей первой молодости. То есть делать то, что человеку крайне не свойственно. Вторая ступенька.

Громкий шепот

Занимательно, что большие творцы ХХ века (в том смысле большие, что их голос настолько принадлежит им, что их страна к ним прикладывается, а не наоборот) - они соcтоят не из взгляда (вперед, по сторонам), а из оглядки - то есть из памяти. Голодранец Бродский весь состоит из петербургских пейзажей и бесцельных прогулок, а Набоков - весь из буфетных тарелочек усадьбы, где проводил свои первые летние каникулы. Вот с Феллини тоже так. Он весь - лица Римини. Он навсегда - подглядывающий католический мальчик, стыдящийся худобы, а всё его полнокровие и громовержество - не более чем наблюдатель собственной памяти, не более чем камера. Вот что удивительно.

Голос автобиографического безобразия под названием "Делать фильм" (названием неадекватным, конечно, ведь это не учебник процессуального отношения к искусству, а частное высказывание - тем более частное, что принадлежит фактически полубогу) - весьма спокоен, интимен, текуч и неуязвим. Это именно что шепот какого-то огромного создания, разносящийся будоражащей, но не пугающей акустической волной. Он не склонен к побуждению или мнительности, и занимают его в основном две вещи: Феллини и всё остальное. Причем сначала он с неприкрытым озорством расправляется со всем остальным, а потом доходит до Феллини и без всякой позы жалуется, что у него больное сентиментальное сердце, переполненное памятью. Уже на 20-й странице всплывает бродсковское «Я не хотел бы вернуться в Римини, ведь в таком случае я вынужден быть кем-то вроде туриста» - и далее по тексту. И, конечно, на смену приходят космогонические картины из всех империй и времен, и везде голос равен и самому себе, и частной ситуации, но культурный космополитизм таких полубогов (от Древнего Рима до войны 1914 года Федерико везде – дома, также как Иосиф больше грек, чем антисоветчик) – это просто общий случай памяти. Она разрастается из единой кровоточащей зазубрины пространства-времени, где их угораздило родиться, и накрывает своей ночью всё общечеловеческое прошлое-непошлое, и в этой ночи, в этом нестыдном эскапизме – победа над чем-то невыразимым, что уже лет сто хочет нас съесть.

После подвига

Не знаю, что чувствуют не-филологи, читая «Пушскинский дом», но могу сказать, что не-петербуржцам в нём в принципе уютно. Выслушивать коленопреклоненные парафразы человека, добровольно запершего себя в неделимой Культуре мрамора и фресок, набухшей пасмурной воды, нечервленого золота и проч. – это, скажем, выносимо, как сидеть с докучливым престарелым антисемитом. Ну, Петербург, да-да, абсолютные ценности, кхм-кхм, вы главное кефир пить не забывайте. Битов - человек крайне интересный, и презирать его за фанатические наклонности - это мелочность. Ему даже идёт. А вот как с ним справляются не-филологи, я не могу представить.

Вот для меня глава-статья «Три пророка» - это главное откровение книги, мне в парадигме пушкинизма с тютчеством думать о мировоззрениях и моральном императиве легче, чем через какие-нибудь иные логические проулки. Но ведь это лишь близость метафоры, соположенность в информационном пространстве, укорачивание разговора за счёт общих знакомых: «Мы расстались с ней полюбовно, как Васька с Катькой» - кто этих Василия и Екатерину знать не знает, тот может идти гулять, потому что у нас тут что? Правильно, дети, постмодернизм. Вот мы и вляпались в эту тему.

Как-то, когда в нашей бренной академической жизни пришла пора современной литературы, нам предложили удивительный разлет представлений о русском постмодернизме. Оказалось, что в широком смысле к нему относится всё, что не Донцова, а в узком – исключительно «Пушкинский дом». Мол, он весь – параллель на параллели, эзотерика профессионалов, переваривание культуры и текстоцентризм.
Но вот странность: «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» в сравнении с Битовским романом, казалось бы, полное паразитство и халява, на том же пространстве теми же героями играет, а чувствуются самостоятельнее и новее, чем вся жизнь и весь текст несчастного - свежевыдуманного! - Левы Одоевцева.
Почему так? Наукообразие постмодернизма оно ведь иногда очень драматичное: Стоппард монетки подкидывает, а застревает в Шекспире буквально – время останавливается, орёл неизбежен. Борхес близоруко копается в бумажках, а у него за плечами миры вырастают, настоящие, с зубами. А у Битова наукообразие, простите, не про теорию вероятности и даже не про сравнительно-исторический метод изучения языков, оно про канцелярию.
Невыносимую, продажную литературоведческую канцелярию советского (и ныне живее всех живых!) образца. И если у кого-то заумь лишь маска для чего-то общечеловеческого (страх застрять в чужом, кем-то выдуманном моменте близок не шекспироведу, но любому смертному), то у Битова всё честно: да, это действительно подкос под филологическую диссертацию, и метафору жизни в ней отыщет только тот, кто хоть раз эту ерунду пробовал писать. Правда, однажды автор оговаривается, посвящает выбору профессии героя целую главу – очень остроумную! – но что-то мне подсказывает, что нефилологичной подружке, заглядывавшей мне через плечо смешно не было.

Это нарочное сужение зрительного зала, когда что-то видно только из первых рядов партера, оно оправданно, ибо остальные билеты всё равно не проданы. И раз мы тут собрались такой милой тихой компанией людей, которые должны бы писать романы, а пишут диссертации или того хуже – рецензии на лайвлиб, Андрей Георгиевич достаёт из кармана пальто маленькую и разливает. И – хорошо. Теперь мы можем всласть наговориться о давлении авторитетов, о мучительной невзаимной любви к Пушкину (подставить свой вариант), о надвигающихся катастрофах, о тяжелом бремени изгнания из себя притворства, о русских вопросах, о том, что у каждого есть друг-враг и есть любовь в трёх лицах (любимая, нелюбимая, никакая), в общем, о том, что мы живем в настоящем времени. Оно бессмысленно, бессловесно, оно – после того, как закрыта прочитанная книга, поэтому нам остается смотреть назад, из своего будущего, как из загробья. Жить после сюжета всё равно что после подвига: воротишься на родину, сколотишь домишко, застрелишься? – эта ветеранская грусть и есть русский постмодернизм. Мы все, вместе с отвратительным Левой Одоевцевым, имеем за плечами гребень волны русской литературы, который никогда не упадет к нам на эти плечи, не растопчет своей силой, а так и будет стоять и гудеть, загораживая самое солнце, пока… Пока что?

Мошенник о мошенниках

Стивен Кинг, конечно, прав. Авторам, вкалывающим на ниве триллера, мистики и других остросюжетных жанров, действительно дико повезло, что в их рядах есть человек по имени Нил Гейман. На фоне повсеместного унылого следования канонам Гейман задает новое настроение и новые перспективы. Человек он с чудинкой, с фантазией, к тому же любопытен, из чего проистекает образованность, хоть и бессистемная, и при этом он не навязывает своих английских корней и ведет себя как настоящий американец: не ограничивает себя ироническим, как Дуглас Адамс, не зарывается в фэнтэзи, как Терри Пратчетт. Гейман – веселый беспринципный многостаночник, обладающий и аутентичностью, и гибкостью, как и пристало прирожденному переселенцу.

Именно поэтому «Американские боги» - его главный роман. То, что называют «программным высказыванием» творца или «делом жизни», если речь идет о ремесленнике. Гейман же как-то подзастрял между этими понятиями, что его, похоже, не заботит, но на процесс чтения немало влияет. Объяснюсь.

В случае с «Богами…» мне лично было очень трудно придерживаться всегдашнего принципа «суждения произведения по законам его автора». Дело не в снобизме каком-нибудь, просто это действительно неровная проза, местами ну очень неровная, такая неровная, что ноги сломать можно. И списать на перевод это нельзя. Мохнатые литературные ситуации и обороты переплетаются с контркультурой в «Богах…» не каким-нибудь концептуальным образом (типа тут у нас новые боги - мы паланика дадим, а тут у нас Анубис – жахнем фолком), а как придется. То диктант с былинками, то какие-то кошмарно неуместные метафоры, то лиризм подростка, то пиво будвайзер в заокраинном хаосе. При всём восхищении бардаком в геймановской голове-керосиновой лампе, однако же, когда в серьёзном моменте, исполненном вселенского сочувствия и масштаба, случается очередной одиозный ляп – очень трудно не прыснуть. Я, конечно, сам обманываться рад, но у вас туз из рукава выпал.
Отчасти это связано с масштабами задачи, отчасти с неумением заполнять повествование, когда герой просто идёт из пункта А в пункт Б. Начинаются описания заката, глубокие мысли и прочие нервные жесты любителя: «штаны превращаются, превращаются штаныыыы…». Затыкание пауз между фокусами – не самое лучшее применение для поэзии, знаете.

Главное, эта тема фокусов сама по себе чудо что такое! Фокус – самая суть «Богов…» Авторская любовь к персонажам зиждется не на том, что он их себе нарисовал и присвоил (описания тут обычно строятся по принципу рекламного мышления: пьёт «джек дэниэлс» - ретроград со вкусом, ездит на «форд-эксплорер» - корпоративная пешка), а потому что описывая мошенников, он питает к ним родственную слабость: по Гейману, иллюзионисты и фокусники - вот братья писателю. Бедные, потрепанные и бессовестные проходимцы – вот кто объединяет религию и литературу. Сказка, обман – это и способ выживания, и символ, обозначающий самое себя, и все тыквы превратятся в кареты, стоит только об этом всем растрепать. Это дано прямым текстом, и это единственная из многих зачаточных идеологий в романе, которую автор изображает последовательно и органично. И которую тут же хочется принять и любить.
Будь Гейман хоть в половину таким старательным, как Роулинг, он бы создал мир реальнее и ярче нашего, причем не для детей, у которых и так столько всего есть, а для нас, обиженных. Мифический мир, где всё и знакомо, и ново. Где есть алкоголь и секс, но есть и магия, и шанс на воскрешение.

Но вышел не мир, а шутка, трюк, каскад трюков с исчезающими монетками. И это не провал, а осознанный приём, это, если хотите, и есть литературная религия – вера в обман, поклонение лжи, нежелание ограничиваться реальностью, какой бы она ни была . И кстати, только художник мог заставить единственного честного персонажа во всей книге увлекаться в моменты нервного напряжения фокусами с монетами, да ещё специально с описаниями подробностей куда чего как, зная, что трюк перформативен и в пересказе не существует. Это как инструкцию к чуду читать. Тема обмана, что называется, раскрыта.

Роман дьявольски интересен для обсуждения, его одинаково интересно обсасывать и как удачу, полную волнующих поворотов, и как провал, состоящий из юмористических несостыковок. И, конечно, захватывают дух его панорамы, его роуд-муви – без них Америки нет.

Но мне больше всего понравились короткие дистанцированные эпизоды «прибытий в Америку», где от автора не требуется описывать актуальное время, творить жизнь в её движениях, заполнять паузы, короче, заниматься романистикой, а можно рассказать историю, байку – и они живы, живы до слёз, они живее и серьёзнее всего остального неповоротливого тела книги, и это неповторимое чувство – читать их, пробираться сквозь них туда, где ещё ни разу не был – в души переселенцев, умерших 14 тысяч лет назад, в их веру, в их зрение, в их твёрдость. Тут кончился ремесленник, желающий стать мошенником, и начался мошенник, приблизивший своё мастерство к творцу.

Family value

Первое русское издание «пробного» романа Каннингема сыграло со мной (и скорее всего с кем-нибудь ещё) презабавную шутку. После опубликованной в пляжном «Снобе» главы из нового, ещё редактируемого произведения все нормальные люди ждали осенний выход (заявлен был октябрь) и нервно похаживались по магазинам. Но, не сумев купить и перевести «Перед закатом» так скоро, умные русские книгопродавцы подгадали и выпустили «Плоть и кровь» - работу мохнатых годов, о которой невнимательные олухи типа меня ничего не слышали. И первую половину я читала, форменно полагая, что это новый роман автора «Часов» и «Избранных дней». И грустила.

«Плоть и кровь» неминуемо встраивается в дилогию с «Домом на краю света» - другим ранним романом, традиционным и ученическим в сравнении с «Часами» и «Днями», но всё равно блестящим.
Если прибегать к преступному упрощению, то «Плоть…» - это гипертрофированный «Дом…»: ещё пространнее, с ещё большим количеством героев, с ещё более пронзительными и частотными моментами а-ля "под взрывающимися звёздами он стоит в трусах в горошек", с ещё более резкой предвзятостью (о которой – чуть позже). Оторваться от 700-страничной саги, как всегда у Каннингема, невозможно, и всё-таки такой возврат мыслился катастрофой, потерей, почти разочарованием в спирали развития, до этого напоминавшей луч. И когда выяснилось наконец, что «Плоть и кровь» лишь предстоял тому, что мы знаем и любим, всё стало на свои места: эпилог стал прологом и зазвучал совсем иначе. Его слабости обратились в его силу.

«Плоть и кровь» во многом уступает «Дому…» и во многом, напротив, дает ему фору. Бесстыдство "молодого писателя", почти дебютанта ("Дом..." издан раньше, но написан позже) - это возможность реализовать сразу всё накипевшее, ни в чём себя не ограничивая. Ты приходишь и выкладываешь на стол всё, что у тебя есть, чтобы тебя узнали, приняли всерьёз, и если ты при этом Майкл Каннингем, то на столе – этой плоской, но реальной Вселенной – оказывается очень честная история, про которою нельзя решить, напряженная она или, наоборот, ошеломительно пустая. Поскольку того же самого нельзя решить про жизнь.

И по сравнению с поздними, гораздо более лаконичными, удобными и сконцентрированными высказываниями, ранние работы Каннингема гораздо ярче передают этот парадокс. Простите за словесную игру, но этот роман полнокровнее что ли. Страшнее, бессмысленнее, радикальнее по настроению, при том, что, конечно, гораздо слабее по форме. «Плоть и кровь» - не просто упражнение на тему семьи, попытка определения, что такое современная семья и почему она переживает такой кризис. Нет, эта холодная социология – лишь надводная часть айсберга. Под водой же – тоска, гнев поиска правильных решений и немного пугающая откровенность. Пугающая, потому что невероятно объективный писатель, который от природы знает всё на свете не хуже Толстого, который одинаково точно описывает сексуальное пробуждение женщины и чувства, переживаемые умирающим в зеленой воде юнцом, - он тоже человек, тоже слабый, предвзятый, тоже хочет доказать судьбе свою правоту. И это выражается не только в маниакальном пристрастии к описанию сотворения и гибели домашних тортов, но и в гораздо более серьёзных вещах.

Знающий законы жизни, невозможность счастья, злую статистику провалов, Каннингем всё равно не может не врать, не выдумывать, когда доходит до его собственного розового и человеческого нутра: он приносит в жертву героям-геям всех других, как бы их ни любил, лишь бы именно в образах персонажей-гомосексуалистов воссоздать мизерный процент удачи. Его геи или царственно трагичны, или получают финальную правоту, семью, покой и самое ценное – последнюю строчку, после которой – чистый остаток страницы, лучший символ авторского сочувствия и заботы. Остальным же приходится сиротливо перебиваться чем-то невразумительным.

Самое странное, что расстраивает сия сердечная несдержанность, особо острая в этом романе, пожалуй, именно геев. Потому что они-то разницу между подстроенной (и, на самом-то деле, ненужной) привилегированностью и реальным порядком вещей ох как чувствуют.

Умение любить мужчин или любить женщин никак не связано с божьим помазанием. С ним связано просто умение любить. И с каждым новым романом Каннингем как писатель (не будем навязывать это Каннингему-человеку, мы его не знаем) становится всё ближе и ближе к этой нехитрой чувствомысли. И – Боже мой! – выражать чувствомысли он умеет, как никто другой.

Детская бессонница

Та редкая «детская проза», в которой воспоминание о ювенилии мыслится в настоящем времени, мыслится единственной и целой жизнью, отрезанной от прочего никогда не озвучиваемым, но ощутимым моментом смерти зачеркнуть взросления – это всегда и во всём правда, отторгающая всякую выдумку. И, тем не менее, это никогда не мемуары, но художественное произведение. Детский мир сам по себе настолько художественен и артистичен, что заниматься писательством, то есть хорошо балансирующей между типом и индивидуальностью ложью, излишне. И всё равно, что это было за детство: болезненное и мрачное санаевское, утонченное, объевшееся сенсорикой набоковское или самое обыкновенное толстовское. Главное , что автор догадался, что, покинув его, он благословен вновь и вновь возрождать его в памяти, как свою прошлую, прожитую в другом, погибшем мире, жизнь. Так и воспринимается волшебное девичество Туве Янссон.

«Дочь скульптора» - небольшая коллекция воспоминаний, формально регистрируемых как некогда бывшее, но переживаемых прямо сейчас детским зрением и разумом, будто запечатленное в памяти чувство, возродившееся со всей силой на сеансе гипноза.
В силу небольшого объёма, «Дочь…» всегда сопровождают парочка-троечка «взрослых» повестей Янссон, по-своему замечательных, но совершенно несравнимых с миром детства, отделенным пропастью, чуждым параллелей, дивным, дивным, дивным.

По отдельности зарисовки о религиозном трепете, о мучительной любви к отцу и к незнакомому мужчине-геологу, о катке, напоминающем холодный электрический ад, о семейных праздниках и игре, запрещающей ходить по темным узорам ковра – это целые, очерченные и серьёзные произведения гениально активного сознания (иногда дико смешные тоже, но всё равно без сюсюкания). Вместе же они вовсе не выстраиваются в правильную и логичную историю эволюции из зародыша в девушку, и это прекрасно. Потому что у детства нет градации, и его метаморфозы беспорядочны, как смена пейзажей за окном поезда. Янссон даже не указывает последовательности воспоминаний и ни разу не отмечает, сколько ей лет в том или ином эпизоде.

Вся повесть напоминает ту давно ушедшую, но не забытую пьяную тьму, когда не можется спать, и прошедший день со всеми чувствами и бурлением режет глаза, с нетерпением никак не наступающего завтра, с бесстыдно серьезными монстрами, запахом темного леса, обостренным слухом и ревностью к жизни.

Не в моих правилах обобщать до рекомендации, но всё же от всей души советую эту книгу читать, иметь дома, возвращаться к ней и завещать детям. Не как детскую книжку (хотя и это небессмысленно), а как уже способ вернуться туда, где мы все так или иначе остались и кончились. В ледяную сверкающую долину настоящего гнева, веры, воли, характера и привязанностей. В мир идеального существа – в мир скандинавской неполовозрелой девочки.

Его университеты

Я всегда думала, что агеевщина - это такая завуалированная псевдонимом набоковщина. По слухам, по настроению, и, на самом деле, из желания быть ещё хоть разочек обманутой этим шахматистом и бабочником, очень хочется приписать ему какую-нибудь такую чертяйку.

Ну что у всех на устах касательно "Романа с кокаином"? Во-первых, кокаин. Во-вторых, книга без автора, Москва начала века, какой-то бессовестный секс и в плане стилистики - языковые ухищрения и ретроспективность. Ну, в общем, чем не прячущийся в тёмном омуте Набоков, которому стыдно подписываться?

Так вот, товарищи, всё это враки. Марк Леви, Гайто Газданов, да хоть Отера-и-Гассет, только не Владимир Владимирович. И никаких экспертиз не надо. "Роман с кокаином" неприятно поражает неповоротливым, невнятным и, что называется, убогом в своём роскошестве синтаксисом. Половина предложений балансирует между поэтикой и безграмотностью, приходится по пять раз перечитывать, а потом понимаешь, что просто слово не на месте стоит. Короче, на мои рецензии похоже))

Из хорошего, конечно, наблюдения. И мальчишество, и москвичество явно списаны с натуры, а искренность, признаться, истерическая. Автор явно пытался примирить внимательность Набокова с рефлексией Достоевского (да, такой вот ад - это не я одна замечаю), но в итоге от Набокова берет моральную безвекторность, а от Достоевского - болтливость. То есть, натурально, нас пытается поразить размышлениями человек, обнюхавшийся кокса, пустой, трусливый, скучный, злачный, и злачностью своей исподтишка гордый. В последней главе "Мысли" (название уже алярм!) он с помощью воображаемых и неубедительных примеров пытается целую антропологию построить про то, что человек - злое животное именно тогда, когда доброе. Господи Иисусе, "Голый завтрак" и тот практичней.

В итоге, настроение моё живенько колебалось от очень бодрого и доброжелательного (там где изобразительность не затемнена неумением перечеркивать лишние слова, в диалогах, а ещё там, где мелькают хорошие, запоминающиеся сентенции), до скучающего (представление кокаиновой зависимости как такой социокультурной диковинки кошмааарно неактуально), и, в конце концов, до раздражения, обозначенного выше.

Всё-таки одни и те же приёмы в разных руках ведут себя очень по-разному. "Роман с кокаином" в своё время был захвален в основном киваниями на модные ярлыки русской прозы, декаденства, набоковианы и многого другого. Но не будем буками - книга вовсе не пропащая. Если отрезать кокаиновые главы, а первую половину (про гимназию) оставить и мысленно доразвить - прелесть что такое.

Peeping Tom

Роман «из немецкой жизни» молодого Набокова-Сирина, составляющий некую стилистически-тематическую дилогию с моей любимой «Камерой обскурой».
Трио обманутого мужа, неверной жены и обожаемого ею любовника в этом романе лишено голливудского лоска. Любовник – мямля, жена – самодура, муж – посторонний персонаж, живущий своей потаенной «истинной жизнью» любопытства и потребительского озорства. Справедливости ради отметим, что в этом клаустрофобическом этюде есть ещё изобретатель манекенов, полоумный старикашка-содомит и пёс Томас, наблюдающий всю историю не менее внимательно, чем автор.

Вообще говоря, в этом раннем варианте «Камеры» Набоков переборщил по молодости лет с экспозицией. Две трети повествования чинно и благородно тянется жизнь немецкой буржуазии, начисто лишенная даже самого скромного обаяния. Проза сладкая и разнообразная, как всегда, но сюжетный зажим, делающий сиринские романы Набокова чем-то сродни ЛСД, здесь немного ослаблен и растянут. Дело не в предсказуемости (зная Владимира Владимировича достаточно хорошо, на 30-ой странице совершенно уверяешься, что судьба перетасует карты и обманывающий останется обманутым из-за какого-нибудь пустяка). Третья треть романа сногсшибательна, даже если знаешь всё наперед. Обида в том, что эта треть всё никак не наступает, все никак не набирает силу эта страшная узнаваемость, которую в Набокове ценишь наравне с игрой. Только все планы и мысли кончены – и начинается действие, только старичок кричит: «Вас больше нет, Вы – воображение», и всё наоборот вдруг проявляется. Драйер перестает быть схематичным сибаритом и грустит из-за чужой бедности, Франц становится персонажем Камю, замкнутом в женщине, как в неудачном мироздании, а Марта… Марта и есть мироздание, бессмысленное и одержимое.
С переездом к морю, ознаменовавшим переход в эндшпиль, заканчивается подглядывание и угадывание чуждой Набокову жизни и начинается общечеловеческое, динамичное и дико крутое про смерть, любовь, нелюбовь и иронию всего этого. Как будто подглядывающий пёс Томас ещё держал всё в более-менее приличном виде, но стоило отделаться от него – и посыпалось, и прорвало.

Знакомиться с самым ретроградным пессимистом совлита я решила посредством рассказов. Короткий жанр, наверно, больше идет фабулам вроде «Дороги перемен», к тому же, рассказ обычно упрощает мотив, доводя до эссенции, а меня после Мендеса мучает вопрос, что задумал этот Йетс, кроме подогревания интереса к «Безумцам»))
В общем, я ошиблась, наверное. Из этих тоскливо-щемящих ретроспектив в прошлое большой безумной страны ничего нельзя выудить. Люди не умеют воспитывать детей. Люди не умеют быть значительными и добрыми. Люди делают ошибки. И всё это в точности как упомянутый сериал – очень красиво, очень литературно, оторваться невозможно. С одной поправкой: никаких общих знаменателей. Помесь качественной любви к детали Джеффри Евгинидиса и бессмысленности Людмилы Улицкой. И не дотягиевает до Каннингема, потому что нерв всегда сильне льда, поскольку он с открытым забралом.
Можно устроить обсуждения, расчленить систему персонажей, можно вывести добротную Жизненную Правду. Одно плохо: вывести можно её совершенно любую, какая вам больше нравится. Глядя на это, вспоминаешь, что пессимизм это порой мимикрирующая трусость. Мол, может так, а может сяк – жизнь штука сложная. И если я никогда не против трусости как таковой, то вот трусость писательская - неустойчивость высказывания, аморфность мотива при явной на него заявке – меня как-то расстраивает. Это всё-таки не Голдинг, извините.
Но поскольку я уже ошиблась раз, попридержу окончательные выводы до прочтения полноценного романа. Проза уж больно качественная. Не каждый день такое случается.

Борьба с возлюбленными авторитетами

Питер Акройд - самый дотошный и пылкый ревнитель лондонского текста из всех ныне живущих. Воздвижение во главу угла некой массы зданий и проулочных запахов - дело рисковое, в этом я недавно убедилась благодаря господину Кутзее. Но если последний громоздит своё видение чужого города и менталитета на основу чужой славы (славы - страшно сказать - Фёдора Михайловича, речь идет об "Осени в Петергбурге"), то Акройд чувствует себя в Лондоне 18-19 вв. как рыба в воде. Это его вотчина и в некотором смысле паранойя. Если вам интересна данная эпоха, с томиком Акройда вы можете сотворить специфеческую эксукрсию по "выжившим" местам, не ошибетесь.
Интересно другое. Герои романа, собственно лонднонские сочинители, вписываются в пейзаж эпохи не как вростающий в землю мрамор, а как сборище бестолочей, притесняемое авторитетом Шекспира и обреченное на забвение. Оригинальное название романа - никакие не London writers и даже не London Youth, а Lambs of London - лондонские простаки!
Если вонь лоднодских трущоб - непоэтизированная жуть, то и характеры главных героев - непоэтизированно обыкновенны. В этом однородность градописания и сюжета. И есть в ней некое второе дно.
А именно. Если действительно взять томик Акройда и походить по местам господина Лэма или, например, госпродина Шеридана, мы волей-неволей составим эдакую галерею: ничтожные неуверенные люди XXI века - блохоискатели и коллекционеры - воздыхают у "Биллитер-инн", где обедали Лэм и компания - лучшие эссеисты романтической эпохи. Но эти самые эссеисты, если верить Акройду, в свою очередь бродили по городу в поисках соприкосновения с Шекспировской эпохой, считая себя точно такими же блохоискателями и коллекционерами. Вся детективная часть "Лондонских простаков" также крутится вокруг неуважения к собственному голосу, комплексу последних людей и синдрому офисного планктона. Ах боже мой! - куда там писать после Шекспира, как печататься, если ты работаешь в книжной лавке, а не живёшь на Айвоне!
Пелена поклонения городу и людям прошлого, выходит, болезнь непреходящая. Но, в общем, неопасная. И всё-таки поменьше восторгов, господа. А то недолог час - запишут в простаки)

(P.S. тут оказывается есть конкурс как раз про города, он заканчивается завтра (ха-ха), но смеха ради - рецензия участвует)

Толстокожее и деклассированная кошка

"Носорог". Жутко понравилось. Жутко и понравилось. Забавный случай, когда притча уже настолько во языцех, что, открывая книгу, уже всё вроде знаешь наперёд, - и всё равно классно. Помимо действительно очень удачной аллегории и всех этих ins and outs, на ней взбитых (обыграть дурацкую ситуацию это и есть драматургия, а когда в дурацкой ситуации невдруг открывается второе дно и распыляет на дрожжевую болтовню свой елей - тут уж мы чепчики бросаем), так вот, помимо этого есть техника, которая вроде стара как мир старше Чехова, но всё равно преломляется по-своему, и не без некоторой эквилибристики. Трудновато читать несколько несвязанных диалогов одновременно - теряешь темп, начиная каждую реплику с не автоматического, а глубоко сознательного расчехления, кто и к кому собсно говорит. Но наловчиться можно, это дело навыка и фантазии. И как бы хорошо это смотрелось в руках неглупого постановщика и ловких актеров... Дефентли вонт си ит.
Эта книга, на мой взгляд, - прежде всего хороший театр. Всё то прочее, что давно висит парчовой славой не этой пьесе, слишком известно и слишком заранее, чтобы можно было буркнуть на этот счёт что-то вразумительное. Пас. Там всё достаточно крупными буквами: "Горе тому, кто хочет сохранить своеобразие!"

P.S. *шепотом* мне кажется, что абсурд - не подходящий родительный качества для такого театра.